По долгу службы вынуждена иногда проверять похабную соцсеть "Вконтактике". И что вы думаете? Она меня троллит. Стоит забыть выключить ВПН – как мне пишут: "У вас большие запросы". Да, господи, да! Выше неба буквально. Я запрашиваю адекватной работы, адеватных мужиков, что не пропадают с радаров, всерьез полагая, что сентенция "нету времени" хоть как-то работает в наше время соцсеточек. Адекватных друзей, а не этих вот, которые узнав, что ты пьешь таблеточки, плохо совмещающиеся с бухашечкой – подливают тебе в безалкогольное пиво стауты. А неотложку-то мне потом кто, бля, вызовет?

Я сегодня много ходила городом, наблюдая свинец облаков в ярком солнышке. Это осень упала, грустновато делается. А еще включаются настройки базовые – этот психоневроз от тепла душевного, которое тебе выдают мелкой мерою, но ты-то стоишь наизготовку и прячешь за спиною свой огромный ковш экскаваторный.

Мол, сюда отгрузи, это осень же. Осенью у людей недоглаженность. И любое невнимание, равнодушие душное – воспринимается как удар и предательство. Я вам лучше историю расскажу, послушаете?

Как-то в детстве у меня была тётя Надечка. Тётя Надечка была то ли сестрою маминой, то ли еще кем – мы теперь не общаемся. А мне было пиздючных лет 11, что ли. Меня едва привезли из Украины в Россию – и мне надо было истово социализироваться. Например, разделить у себя в голове все славянские языки на отдельные – и заговорить, наконец, на чистейшем русском. Ну, друзей завести тоже не возбраняется, потому что ходишь ты, Алена, как бирюк неприкаянный. И все дети в тебя плюют через щель зубовную.

И тут тетя Надечка говорит моей матери: "А давай мы Алене-то велосипед отдадим, потому что наши-то дети из велосипеда уж выросли. Ну, а что он стоит мертвым грузом-то?"

В моем детстве велосипед был чем-то типа Бугатти. Какой-то дивной мечтой неприближенной. И вот я делаю очень резкий прыжок от "ты не смей и мечтать" - до "вот же он мне подмигивает".

Велосипед был для меня как Иисус. Он спасал меня, искупал мне грехи несоответствия. Я задыхалась, приближаясь к нему – и остервенело накручивала на спицы проволоку. Я разбила копилку, чтоб купить катафотики. Я уже представляла, как разные дети несомненно возьмут меня теперь в свою компанию.

И тут тётя Надечка даёт заднюю. Она говорит моей матери: Представляешь, мол, что-то стало с моей спиной. И я ведра скотине носить разучилася – ну, буквально они мне руки выкручивают. И поэтому дайте велосипед наш назад. Я с его помощью свиней буду помоями баловать.

Ну, и забирает. С катафотиками и проволокой. Забирает свой подарок взад, не моргнувши. Только что у тебя были перспективы и счастье – а теперь только боль от несоответствия.

Ну, так вот. У меня не "большие запросы", неуважаемая соцсетка "Вконтактике", а вполне себе малые, совершенно сниженные, всем понятные запросы и принципы. Если дал – то не забирай, это больно обычно же. Это растворяет последние мечты – и в истерику превращается каждый холодный взгляд. Даже если дворник не так посмотрел и выплюнул, не говоря уже о каком-то там "нету времени".

Единственная задача курьера – найти черный-черный дом на черной-черной улице, позвонить в звонок и передать черный-черный пакет. Возможно, с диетической пиццей. Возможно, с побрякушкой сексшопа. В сущности, разницы нет. И казалось бы: посмотри в навигатор и найди нужный адрес. Но курьеры – посланники ада и контрольные маркеры сумасшествия. И работают на проценте в клиниках специального содержания помешанных. Вот, как всё происходит, послушайте.

Заказали вы себе пиццу. И курьер Турсунбек уже выехал. Вы слоняетесь из угла в угол, чтоб пожрать из рук Турсунбека свою сраную пиццу с ракушками. Ждете. Бегаете к глазку. Турсунбек не идёт, хоть на карте Яндекса он уже час как в пятнадцати метрах. Что ж такое? Желудок урчит. Вы себе отдаёте отчет: основная специализация курьера – это тупо предстать пред глазком. Он не должен спасать вам жизнь, если вы, ожидая, слюной захлебнулись, посинели и умерли у порога. Он не должен плясать вам стриптиз, если вы в этом чертовом Питере голых людей только летом и видели. Он не должен быть вежлив, опрятен. Даже русский язык ему незачем. Просто, сука, дойди до глазка.
Турсунбек где-то рядом, площадка пустая. С вас течет вся слюна, на которую вы способны, бьется в стенки корсета желудок. Как пичужка рвётся из клетки. Ну, конечно, звонит телефон. Ясен-красен, чувак заблудился. Из трубки с сильным акцентом – кто вы думаете? Сраный Яндекс:

– Зыдыравствуйте.
– Говорите.
– Я гыварю зыдыраствуйте.
– Здравствуйте.
– Эта курьере. Я пашель ваш адрес нет такой квартира справа.
– Вы откуда зашли-то? С какого переулка?
– Сыпырава гаварю. Нет квартира ваш! Какой пириулка? Пириулка я не пашел, я пашел адрес два раза ходил, званил, у меня еще Мытинская, вихадите сам тогда!
– Куда выходите? Найдите адрес! Зайдите с переулка в арку, первая дверь направо!
– Вихадите а то атминяю заказ.

И как раз в тот момент, когда вы берете травмат и идете объяснять географию, Турсунбек достаёт специальную книжечку. Там у него записаны все истерические: ты, Натаха, еблан Серёга. Одинокие женщины, все консьержки. Стриптизёры, спасатели жизни. Все, кто может найти чертов адрес, хоть по профессии им не положено. Три истерики - приезжает карета. И увозит тебя в белый-белый дом. Где дают тебе белую-белую рубашку. А кто с травматом курьеров встречает – тем, возможно, сразу белые тапочки.

Это пост ненависти, если что. Осенний и обострённый. Слышишь, Яндекс, ты есть тут? Где моя диетическая пицца?

А тем занудам, которые никак не успокоятся, увещевая и причитая, что я тут матерюсь, как последняя гнида – и читатели у меня такие же, напоминаю нетленку моей коллеги-филолога.

Что, съел, друг? Вот то-то же. Ишь, блядь, нахуй, вообще уже, лингвистов учить он выдумал.

Дорогой незнакомый подписчик, единожды в сутки присылающий мне стихи собственного производства о неземной моей красоте. Вот эти вот, да:

– твоё лицо как горный ветер летящий в веки моих глаз сквозь тьму веков как лед и ветер ответь же мне хотя бы раз -

пожалуйста, прекрати. Христом богом молю. Я уже три раза мимо лица яичницей промазала, а мне еще в туалет потом нужно. После трех чашек кофе. Дай хоть в унитаз с первого раза попасть.

И, кстати, пиши впредь сразу на кредитную карту. Потому что мне обычно платят за то, чтобы я исправляла рифмы "ветер-ветер" на более приличные.

А у нас в Рязани все сердца с глазами.

Господи, ну зачем я полезла в папку "запросы на переписку".

Давайте, в честь воскресеньица, ваших поклонников покажите. Чего вам пишут-то? С чем у вас глаза?

Лидочка всех кормит супом. Неважно, что происходит в стране – дефолт, война, чума, или зима там какая-то – у Лидочки всегда есть кастрюля супа, которая щедро разливается меж гостями. Заглянешь с утра – суп пожалуйте. Из бара заскочишь в три часа ночи – супчику отрезвляющего скушать изволите?

Честно говоря, Лиду давно бы следовало вставить в путеводители как достопримечательность, если бы тот суп не бывал всегда одинаковый. Лида варит его с остервенением буквально – и важно, чтобы он сохранял единообразие. Берется средних размеров картоха, режется на три части, опускается в воду. И туда же зашвыривается для варения рис. Это всё, заготовка, бульон – готово всё.

Дальше Лидочка в сковородку глубокую обжаривает лук и морковь, добавляет дробленного чили и притушивает сверху огурчиками. Бочковыми, солеными, как в рассольник буквально. Дальше надо бахнуть две банки консервов – и тут Лидочка фантазирует. Там может быть и форель, и ставрида, и пеламида, и осетр по праздникам. Как она умудряется делать всегда один суп с разными рыбами консервированными – история про это умалчивает. Далее все протушивается, добавляется травка (Лида травку кладет укроп и петрушку) – и соединяется с водой, картошкой и рисом. Подается со сметаной зачем-то.

Сказать, что вот вкусен тот суп? Ну, наверное. Мы с похмелья его хлебали наотмашь – и буквально легчало. Лида очень уютная, у нее огромная светлая кухня, умещающая всех алкоголиков. Там всегда смешки, дробное урчание, "дайте хлебушка", "передайте, пожалуйста, соль". Лида – мать, Лида - женщина, Лида - кариатида питерская, казавшаяся несгибаемой, вечной, солнечной.

И вот Лида болеет. Мы поздно узнали. Понимаете, женщине, варившей всем суп, было некому сварить свой собственный. Лида никогда ни на что не жаловалась, просто в гости звала очень часто обычно, а теперь вдруг пропала. Не зовет, не осупливает. И мы вдруг всполошились, почувствовали.

Воскресенье, мы дежурим вдвоем у Лидочки. Я, и некоторый поэт с Васильевского. И сегодня Лида попробует борщ. И пампушки, им лично выпеченные. А еще у Лиды будет харчо, журек, финская уха и шурпа кавказская, луизианское рагу, фасолада, суп фо бо, чихиртма и разные. Потому что если есть на свете любовь, если есть хоть какое-то понимание привязанности, то почему бы не меню из супов, если это язык ее дружбы.

Еще про дружбу. Вдруг кто не читал.

Я прихожу к ней раз в пятилетку, стучу ногой в дверь - и вваливаюсь в едко пахнущую краской прихожую. Там всегда ремонт, а паркет неизменно похож на "слона в удаве" - тут горка, там плавный спуск, а вот здесь я пятнадцать лет назад упала на задницу и сломала себе чертов копчик. Оксанка говорит, что это после того рокового падения у меня появилась милейшая привычка "допиваться до демонстрации сломанной жопы", вставать на викторианский табурет к лесу задом - и в отчаянии стаскивать с себя джинсы: посмотрите, мол, он же ввалился!

Я прихожу к ней раз в пятилетку - осиротевшая на человека, разлюбившая, совершившая личностный рост - и кастрированная до абсолютной непричастности к жизни, словно всё, что происходит вокруг - просто не имеет ко мне касательства, не затрагивает меня ни воздухом, ни первым апрельским колючим солнцем, ни смехом, ни горечью, ни состраданием. Оксанка выходит из света, тумана, запахов кухни, старинных обоев, побелки, какого-то блюза, тихо играющего из-под иголки. Словно отделяется от картины, выхолащивается из фрески - полупрозрачный призрак, патронус, сгусток бледного света, который я вижу обрывком памяти, кусочком жизни, полароидным снимком выцветшим.

- Ты как Обеликс - говорит она и шуршит по квартире шелком, петухами, узорами, ветошью. Она всегда носит кимоно, но вот это "всегда" - слишком долгое, чтобы шелк продолжал струиться, не издавая ни звуков, ни запахов.

- Почему - говорю я без выражения, словно это и не вопрос, а какое-то слово с точкой, совсем не требующее пояснения.

- А помнишь, он упал в чан с напитком? Ты какая-то лидокаиновая, словно тебя в заморозке выкупали. Тебе нужен коньяк и кокос. У меня есть шарлотка - будешь?

Я оседаю мешком в углу и начинаю бессильно всхлипывать. Я всегда ненавидела этот плач - сухой и болезненный, обескровленный = так плачут в пустыне, иссушившись совсем: посреди какого-то особенно глухого бархана, напоминающего тоже слона в удаве. Я на дне сейчас, это мы поняли.

Она научилась готовить шарлотку еще в прошлой жизни и до смерти всего, что мы с ней любили, во что мы верили. За окном была синь и весна, мы сидели вот в этой же старой, неустроенной коммуналке: первый низкий этаж, решетка, еще новые "петухи". За окном нещадно светило, мы осели двумя мешками, доливая коньяк в бледный чай. Ее бросил какой-то муж, я - фатально разочаровалось, обрамляя тогда собой вообще не того человека.

- Я любила его так светло, неподдельно и даже свято, что он был причислен к святым, никогда не бывая распятым.

- Это мы тогда сочинили, когда я, закатав рукава, что-то там флегматично месила. То ли тесто, а то ли слова.

- Пересмешника два. Филологи. Крест на вымученном челе.

- Ржем, как чертовы бандерлоги. Плачем - как с дырой в корабле.

Рифмуем мы лихо, настраиваясь друг на друга мгновенно: так хватаются за руки падающие в бездну альпинисты. Но сейчас не до рифм, надо прорезаться сквозь этот призрачный, остаточный мир. И Оксанка греет шарлотку. Я - миядзаковская Тихиро, потерявшая даже часть имени, сокращенная просто до "Сэн" - и мне надо поесть, чтобы не исчезнуть.

Первую оксанкину шарлотку мы ели в таких же почти обстоятельствах, увидев в окно старичков, которые крепко держались за руки. На двоих им было лет двести, и у старушки были нарциссы, а у старичка - какая-то тросточка, которую он теребил в руке. А второй - обнимал её. И мы тогда - совершенно обманутые, уязвлённые и раздавленные - вдруг со всей беспощадностью поняли, что никогда не станем вот этими старичками, всю жизнь прожившими в объятьях друг друга. В тот день я разучилась плакать слезами, как это делают маленькие дети - обняв коленки, причитая, всхлипывая и оглашая мир своими претензиями и упрёками. Зато пришло это: бесшумные конвульсии, ломающие кости, но не дающие влаги. Совсем, хоть по шву разойдись.

Мы наливаем, выпиваем, ерошимся. Она отрезает от яблока гниль - и показывает мне в назидание. Мол, вот, посмотри. Ты должна нынче себя чувствовать как оперированный гангренозник.

В ней еще больше тьмы: десять европейских столиц, два мужа, четыре младенца и сотни пощечин, принимаемых во всеоружие. Она так и не смогла еще раз уверовать - стойкий оловянный солдатик, оплавленное олово, капли в огне.
Я упрямее, злее. Вот только надо запихнуть в себя чертову шарлотку с этими подгнившими яблоками. Осознать, переварить, усвоить.

Я прихожу к ней раз в пятилетку послушать, как скрипит ее "слон в удаве": половица к половице, бархан к бархану. И жизнь потихоньку входит в меня - не болезненной резкостью хирургических ламп, когда лежишь ты, нагой и беспомощный - как в ладонях бога, холодных и скользких. А тихим шуршанием иглы на пластинке. Шелестом старого кимоно.

Мы едим шарлотку, смеёмся, рифмуем боль и ноль.
И сами обнуляемся, слегка отболев.
Может, мы и есть друг для друга - те самые старички.
Не так уж и мало, дружище.
Наливай, покажу тебе копчик.

Предупреждаю, триггерящий контент. Можете спокойно пролистывать.

На этой неделе я бахнула в запрещеннобук 10 из 48 рассказов про еблана Серегу, голубя Олега, дворника Али, проститутку Натаху со Светкой, а также прочий ассортимент клоунов. А потом еще бахнула 3 из 16 рассказов про своё монастырское детство.

До того, как мир изменился для меня и для всех, это должна была быть книжка, но прогоревшие издательства, себестоимость и прочие обстоятельства перечеркнули все, что я планировала и создавала. Штош. На этой неделе мне снова пишут читатели: издай книжку, издай – мы будем читать, купим, заплатим, издай просто книжку – без картинок, бумаги и дарственной надписи. Зайдет электронная – наскребешь на бумажную.

Ну, сомнительно. Но давайте попробуем.
У меня есть заброшенный boosty, который я не вела по очевидным причинам с 22 года. И готова, в принципе, возобновить там совершенно отдельный контент, который планировался как книжка и никуда не пошел поэтому. Ни в этот канал, ни на другие площадки. Подписка будет стоить (собираем на книжку) 100 рублей, или 200 рублей. И для меценатов, богатых и тех, кто давно хотел поддержать мое творчество – разовых 5000 рублей.

Если что, отписаться можно всегда.

Я никогда так не делала, но у других получается. Собирают на книжку, издаются, печатаются.
Сейчас там 17 человек уцелевших, или просто желающих меня ободрить.
Для старта нужно человек 500 хотя бы.

Извините, кого этот пост расстраивает.
Подписка – https://boosty.to/franni_glass

Ну, и чтоб как-то скрасить вам впечатление... знаменитый пост про милф, снесенный запрещеннобуком за "сексуальные домогательства" и "непристойное поведение" хотите? Сохранился в черновиках :))

Окей, развлекайтесь. Любые комментарии приветствуются весь день до наступления понедельника. Не сраться. Флуд, личные истории – вэлкам. И эцсамое: хотела бы я сказать, что все истории вымышлены, но. Пять хирургов до сих пор бьются в попытке отделить лирическую героиню от автора.

Милфа. Инструкция по применению.

Дорогой дружочек. Если ты читаешь этот букварь – значит, тебе встретилась милфа, и ты по причине своего крайнего слабоумия вдруг решил, что знаешь, а что с ней делать. Сейчас шальная императрица Алена Леопардовна Вдуй переубедит тебя и обучит, потому что невозможно же видеть, как ты косячишь. Доставай двойной листочек, записывай, а особо важные тезисы распечатай и повесь над кроватью.

1. Запомни и крепко выучи: все, что у тебя есть – это тело. Из-за него тебя подобрали с улицы, приучили к лотку и покормили из супницы, из-за него тебя терпят и терпят то, что вываливается из твоего рта речами. Молчи и трахай, молчи и трахай, не делай тёте мозги своими хладными байками – она всё это слышала сотни раз, прощелкала и прохавала как бог – семечки, не умничай, сука, не манипулируй, не сочиняй, снимай трусы на пороге, отвлеки её этим, потому что иначе она задумается, почему ты не на продленке или в школе коррекции.

2. Запиши себе на лбу циркулем: всё, что ты скажешь, напишешь в чат, видеокружочек, тикток – будет тут же растиражировано по её умным друзьям с исключительной целью – поржать до инсульта, боли в челюстях, боли в эпигастрии, приступов, чесотки, вызова экзорциста. Потому что всё, что ты пишешь – невероятная чушь, материал для стендапа, пачка мемов из прошлого, журнал "башорг" и руда для нейминга. Да, у тебя уже есть погоняло, а её друзья обожают историю про анальную смазку клубничную, с которой ты налепил себе бутеров. И ты мог бы быть для всех Алладином – прекрасным принцем на персидском ковре – но после этого ты жопоед и тебя не спасти для социума.

3. Пасись на периметре её траходрома – и не пытайся пролезть в ее жизнь, притащиться к ней на работу, познакомиться с ее подругами или даже друзьями, потому что они мужики. Они мужики, а ты заготовка, тебя нужно обработать напильником, обтесать с тебя всю эту Буратину кринжовую, за которую ей может стать совестно. Смирись с тем, что ты стыдный секретик женщины, который она не должна демонстрировать. Приходи ночью, подняв воротник – уходи утром в открытую форточку, прихватив все свои пожитки дурацкие. Зубы чисть камнем, расчесывайся ладонью, не бери ее бритву и корейский шампунь – скорее всего, он стоит как самокат, на котором ты к ней сегодня приехал. Не называй ее бусинка, малышка, солнышко, когда вы выходите в ресторан и она поит тебя дорогим шабли с устрицами. В этом ресторане она знает хозяина, поэтому обращайся по отчеству.

4. Забудь свои дорамы ебучие, или на чем вы там сейчас обучаетесь. Потому что пьяные признания твои, называние ебли какими-то "отношениями" уже даже не веселит, а расстраивает. Лет тридцать твоей милфе уже срали в мозги, ныли, рефлексировали, выясняли, обманывали, она уже нажралась этой херни и хочет просто помолчать после секса. И ты тоже молчи. Не спрашивай, как это было и что она чувствует, насколько ты хорош и божественнен – скорее всего, ты расстроишься. Конспектируй, опять же, запоминай, заучивай – взрослая женщина про себя всё понимает, показывает пальцем, произносит словами, доводит до конца и ничего не стесняется. Даже сказать тебе "херня, переёбывай" – но ты готов это услышать в своем нежном возрасте? И не наложить на себя руки под "любимку" Нилетто, или чего за говно вы там слушаете.

5. Не исполняй "короля", тут она королева. Ей не двадцать прыгать на тебе часами, у нее остеохандроз – и сломать шейку бедра ей совсем сейчас с тобой тут не улыбается. Все, что у тебя есть – твоя юность, твоя сила, твое молодое туловище – так и используй его во весь рост, это единственное, чем ты выделаешься. Расхриставшиеся по кровати интерные чучела у нее уже были – но там и нужно стараться, потому что партнеру тоже уже под полтос – это простатит, алкоголизм, импотенция. А ты молод, ты молот, ты должен мочь восемь раз, или чем вас кормят-то в ваших ПТУ с общежитиями? В твоем возрасте она тоже давала жару и прекрасно помнит, как что работает.

6. Не ной и не жалуйся – она не слепая. Она видит твои трусы с сайта Вайлберрис, на которых уже нет ни одной свежей нитки. Она помнит, что такое работать танцором, экономить до зарплаты, жрать дошик с сосисками, она все понимает – все скрытые просьбы, манипуляции, намеки и прочее. Не говори ей "мне б твои проблемы, любимая" и не грузи её никакими проблемами. Она и так тебе уже помогает: ее опыт, ее мозги, ее советы какие-то, но если бы ей нужен был платный секс – таких, как ты, тут бы было четверо.

7. Не рассказывай ей про учебу свою, свое хобби, свои пьянки с друзьями и прочее, потому что у нее уже есть такой сын, ты не должен напоминать ей его компанию. Не слушай реп свой вонючий, не показывай мемчики про свои бомбардирро, крокодило или над чем вы сейчас упарываетесь – она, скорее, всего не поймет, да и не хочет понимать, с чего бы вдруг? Не говори, что тебе "нравятся женщины ее возраста", не рассказывай, что бывшая была сильно старше и никогда, сука, никогда, блядь, не говори, что она старше твой собственной матери. И фотку матери не показывай никогда – потому что это уже попахивает инцестиком, или статьей по УК РФ. За расчленение сыновей одноклассников.

8. Мы понимаем, что ты нищеброд, это совершенно нормально вообще в твоем возрасте, но вспоминай иногда, что ты тоже мужик, или должен в него в скором времени вырасти. Купи ей кофе в стакане, принеси перед выходом, сделай аппликацию из желудей, набрав в парке – вы же что-то такое в школе проходите? А не ной, что купил бы ей сегодня цветов, но в кошельке триста рублей и еще десять мелочью. Капитошку из гондонов только больше не делай, у нее соседи – весьма респектабельные и таких перформансов не оценят.

9. Перестань расстраиваться, что тебе любят за член, не воспринимая твою невероятную личность. До личности тебе еще две войны, три финансовых кризиса, девальвация, три развода, ребенок, кризис среднего возраста, восемь стран, ипотека и дачный участок в Карелии. До личности тебе еще тыща прочитанных книг, пять работ с полной сменой развития, вектора, своя коллекция вин, свой шеф-повар, деньжищи, с которыми поначалу будет сложно справиться, не оскотинившись и не став мудаком. Твой первый проктолог, твои первые смерти, когда потеряешь кого-то близкого, первый рак у друзей, хоронить родителей – до личности там еще очень многое.

0. Следи за базаром, больной ублюдок, милфа – это интеллигентное общество. Не называй письку – дрын, не говори про секс "кинуть палку", а про кунилингус – "нырнуть под капот", не преувеличивай размеры своего этого дрына (милфа до миллиметра покажет правильный), а также-свои сексуальные подвиги. Сколько-сколько у тебя было женщин? Сто? Моя ж ты заечка, это когда ж ты родился? В семидесятых годах на Вудстоке – и сразу с бабой на члене, так получается? Потому что в вашей асексуальном племени молодые вообще друг с другом не спят, они даже не занимаются мастурбацией. А тут ты нашел сто баб, готовых снять свои широкие джинсы с высокой талией, лишенные даже немека, что это самка, а не лекало под женщину.

Была тут на поэтических чтениях. Преисполнилась, что называется. Филологам в этом месте вообще непросто, потому что они слышат всё: и звенящую пошлость, и вопиющую посредственность. И даже рифмовку убогую. Это когда из всех семантических связей выбирается слово из первой ассоциации. Хочется подойти, вставить поэту микрофонную стойку в аналище, провернуть пару раз и торжественно молвить: "Так уже рифмовали, мудак! Так уже писали и Пушкин с Кукушкиным, и Соломон, и Прапхупада Свами"!

Но им было простительно, язык едва формировался таким-то вот. А то, что ты сам нынче пишешь устойчивыми выражениями в лексике – это стыдобина, позор и ристалище. Тебе хочется морду набить, или обоссать тебя, как Артюр Рембо - "Чертыхателей".

Напоминаю тем, кто не в курсе. Людям, считающим себя нынче поэтами, неплохо бы отрубать пальцы рук. И ног, на всякий случай, а то у туловища компенсаторика. И нос еще отрубать, наверное. Словом, все, чем можно в современных условиях быстро и, особо не задумываясь, набирать слова. Тогда у поэта, писателя, блоггера и прочего недомерка останется не так много органов для осуществления своей богомерзкой деятельности. Например, локти, или соски.

Если им зашить к тому же рот, чтобы они в таком случае на площадях не читали экспромты, то даже карандашик для явления миру шедевра придется вставлять в жопу, что, согласитесь, неудобно и требует определенных энергозатрат.

Всякий поэт, будучи предварительно обструганной буратиной, сто раз подумает, прежде чем что–то записать для читательского глаза, вот что я мечтала сказать. Подумав, оценит целесообразность. Оценив, прикинет свои физические возможности. И, надеюсь, передумает.

А если нет, то либо у него сверхмотивация – и тогда пусть пишет, либо, может, и правда, гений.

Лет 15 тому назад я тоже оскоромилась. Попала на сходку поэтов и загремела потом в ментовку. Да, я женщина с принципами. А не надо мне свои рифмы навязывать.

Сижу тогда в Грибоедове, клуб такой. Царствие ему небесное, если закончился.

Сижу – и занимаю своей этой мощью половину верхнего зала. Рожа у меня затрапезная, трезвая покуда и злая. А в другой половине зала происходит — как бы это сказать-то не матом? — вечер поэтических чтений. Поэтических, понимаете? Ну и всякие инфернальные барышни с аристократической зеленью в лице читают примерно следующее:

Ушел.
Подлец. И губы лижет, как холодец, ко мне бесстыже
Приблизившийся дождь.
И ночь.
Целует алчно трепеные гууууубы,
О, прочь.
Трублю в фаллопиевы трубы
Рождая мощь.

Ну, чего, кончилось дракой. Один поэт побил второго стаканом, выясняя, кого же из них я сильнее унизила в микрофон. Гекзаметром, разумеется.

Кстати, объясните мне уже, что не так-то со мною? Когда я только осваивала социальные сети, вывалившись в большие охваты со своими рассказами, старшие подруги предупреждали: не ходи в папку "спам", не ходи в запросы-то. А то насмотришься дикпиков на семь кошачьих жизней вперед, после чего вообще в сторону весны мяукать разучишься.

Ну, и что бы вы думали?

Вот зашла. Ни одного, сука, члена. Ни одного дикпика. Ни одного предложения оценить размах, силу и размер восхищения. Зато 13 стихов. 13, мать вашу. И - один другого волшебнее.

И ведь рецензию просят. Бессмертные? Мол, посмотри, я уже поэт, или еще этот, как его? Михрютка грибоедовская со стойкой в заднице?

Видно, город у нас очень особенный.
Можно наугад плюнуть в толпу – и обязательно попадешь в какого-нибудь доморощенного поэтишку.

Или вот вы Петербург любите. Любите, знаю, любите.

Как токсичного мужика. Ну, вот этого, который окатил вдруг любовью, написал, засосал – а потом снежный дождь, два подряд моктября и гноябрь. И вы снова некрасивые очень, и с вас какая-то парша отваливается, как будто вы не с мужиком своим встретились, а полежали пару лет в лепрозории.

И вот поэтому вы сюда едете, когда июнь. А не когда вот это вот.
А я живу здесь. Понимаете? Не понимаете. Тут красота – но это если не вслушиваться.

Мне как-то сильно понравился мальчик, который где-то там живет за границей. И он снимает мне красивые виды: там много солнца у него, свет и музыка, любовь размазана по его этим набережным. И люди топают – такие счастливые, что заподозрить их хочется в чем-то психиатрическом.

И я подумала: нет, ну Питер же. Ну, я могу же реверанс-то выполнить? И села жопой на большой наш корабль, чтоб снять ему алаверды душевное.

Мотор шумит, экскурсовод таращится. Я прячу камеру – и сильно прислушиваюсь.

- вот здесь повесился великий поэт
- здесь расстреляли 15 000 строителей
- отсюда в ссылку отправили всех, кто представитель интеллигенции
- а этот дом принадлежал меценату, сподвижнику и одному там градостроителю, потом у него дом сей отжали - и там сделали дворец профсоюзов. Ну, а подвижника в Соловки!

Вот здесь повесили декабристов. Вот здесь палили в царя из пушки. А вот отсюда корабль однажды в эмиграцию всех повёз.

"Ёптваюмать!" - думаю я вдохновлённо. Какая прелесть эти наши красоты. Какое счастье тут осознавать и прикасаться, и искать вдохновение.

И вот за что вы вообще любите Питер? Тут даже видео, сука, не снять, это ж как новостей в фэбэ начитаться.

Про любовь.

Как-то в юном возрасте переплывала я на спор речку Волгу в городе Плёс. Я уже не помню, где такой город и не могу толком сказать – то ли речка была очень широкая, то ли я – маленькая и немощная. Юность – вообще период вынужденного дебилизма.

Но мальчики смотрели, и облажаться было нельзя. А еще там был один такой зеленоглазенький… такой суровенький. Он больше всех смотрел, потому что мама у него была учительница, а папа – директор школы. И еще потому, что я показала ему австрийский нож, доставшийся мне от папеньки, и сиськи, доставшиеся мне от маменьки.

Проплыв две трети сраной реки, я почувствовала, что иду ко дну. На съедение волжским крокодилам. Натурально захлебываюсь. Зеленоглазый мальчик укоризненно скривил рот в предсмертном мареве и исчез как стимул. Вырубился.

Врубился инстинкт самосохранения. Знаете, как он тогда у меня работал? Я ПОПЛЫЛА ОБРАТНО. Развернулась назад, дура безмозглая. И только потом поняла, что обратно — длиннее.

Вынуждена признаться, что не утонула тогда. Доплыла, вывернув себе наизнанку легкие, наглотавшись воды с крокодильим дерьмом и опозорившись перед тем мальчиком на весь остаток своего пубертата. Но когда первые острые камни берега впились мне в живот, когда меня вывернуло какой–то слизью на скользкий мох пляжа и ударило башкой в прибрежную корягу — я была в раю. Лучший пляж в моей жизни — та Волга ёбаная.

Отогревая жопу в костре, я твердо себе пообещала. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Не пускать пыль в глаза зеленоглазым мальчикам. Не умеешь плыть – тони, пусть спасёт. А не притворяйся крокодилоколом убийственным.

А еще надо инстинкт самосохранения включать. Но здесь я еще не просветлела до сияния полного. Знаете, как он у меня теперь работает? А вообще тем же образом. Поворачиваем назад. По-во-ра-чи-ва-ем. Он же смотрит, да?

Ну, гребу тогда.

И последнее на утро, а то отпишетесь. Про секс в парке.

Помню, как-то раздевалась на улице: стояла гумозная питерская осень. С неба моросило какое-то мелкодисперсное говно, которому у нас даже слова не придумали. Как это называется, я узнала позже в каком-то индонезийском кафе. Пьяный балиец, преподающий мне пьяную же версию бахасы, объяснил, что дождь у них зовётся хуян, а ветер, соответственно, ангин. Стало быть, ангинхуянило в Питере, как у ноябрьского снеговика в жопе.

Мы с красивым мальчиком стояли друг напротив друга: он орал. Я закрыла глаза, подставив лицо летящей в меня правде вперемешку в говном и мысленно стала напевать самую сексуальную и надрывную песню из вновь услышанных. Ее мне как раз прислал другой красивый мальчик, из-за которого и начался весь этот мучительный влажный перформанс.

Мысленно я очень хорошо знаю английский и мысленно же ужасно круто пою. Поэтому, немудрено, что на особо надрывном моменте я начала потихоньку двигать жопой, задирая юбку и обнажая верх ажурного чулка. Не нужно было этого делать, потому что чулки для рядовой телки - событие нерядовое, и про то, откуда я в этих чулках прусь в два ночи – уже и кричать бессмысленно.

Но мой дурачок показывал на меня пальцем и без устали констатировал. Мимо проходили собачники, менты и туристы, хотя откуда туристы в замшелом парке "Олимпия", что на Техноложке? В этом парке у меня случалось всё, что может испытать на себе женщина к 30: потеря рюкзака с баблом и чужого плеера, два расставания (одно - со вступанием напоследок в собачье говно и истерическим звонком лучшему другу, который после этого немного протёк крышей и одолжил мне 70 тысяч рублей, носки и кусочек своей чести), смерть кота от удушья какой-то костью. И это при том, что жила я на Пионерке.

Но у меня никогда, вы понимаете, никогда не было секса в парке. И я подумала, что момент наступил. Когда от меня требуют оправданий, я раздеваюсь в надежде вообще не оправдываться. В конце-концов, бог дал мне рот не затем, чтобы говорить. Юбка упала в лужу, открывая синюшную жопу, пуховик эротично лег на лавку, следом полетел свитер и лифчик, песенка в голове набирала обороты, почти заглушая вопли моего визави.

Когда я открыла глаза, я увидела то, чего никак не ожидала увидеть. Ступор, больше похожий на опизденение? Нет. Ярость, граничащую с помешательством? Снова не угадали. Готовность к всепрощению и соитию? Тоже нет.

Передо мной стоял спокойный и сосредоточенный мужчина и... жрал. В каком-то из эпизодов моего стриптиза у него в руках появился хот – мать его – дог, который он вдумчив жевал, глядя сквозь меня. Мимо проходили собачники и менты и тоже недоумевали насчет хотдога.

– Сосиска?" - глупо спросила я. – Дай хоть откусить.
– Пусть тебе твой новый ебарь сосиски свои дает - парировал красивый мальчик.

Лучший друг подарил инструмент коммуникаций с соседями. Набросила пугающих фильтров на фотку, повешу на дверь, чтобы осознавали. Подпись будет «Осторожно, злая женщина с битой»

— Какая–то ты высокомерная стала — пишет мне старый знакомый. Типа блогер, да? Вся такая в рогатку пальцы?
— Это как ты решил? — с любопытством спрашиваю.

А он пишет: "в твоей тональности прослеживается явное противопоставление ты/они". А еще "есть какой–то разрыв между тем, что ты типа в реальности из себя представляешь и тем, что ты пишешь–то про себя".

Ну, приплыли. Черпайте воду. Надувайте спасательный круг.

Моё первое сочинение по предмету "литература" было в стиле киноленты "Курьер". Мы тогда её все любили. Ну, как все. Все, кто будет писать. Кроме этого - фильм с Ефремовым, где он "Курочку Рябу" склонял под разных всяких поэтов известных. И поэтому когда задали рассказать "как ты лето провел", я писала примерно вот это же. Будто б даже немного упившись брагой батиной на балконе. Потому что вот "так и провел". Извините, событий не было. Но я тут наплела немножко, чтоб оценочку получить. Если б были тогда соцсети, меня б не просто прокомментировали, но и заслали бы мне в семью советский орган специальной опеки. Отца б чехвостили на партсобрании, меня б фиксировали у ментов. Как нежелательный элемент. Но мне поставили две пятерки. Одну — за грамотность. А вторую — за остроумное воплощение идей великой литературы в замшелом жанре смешных фельетонов.

Ну, то есть, сельская вот учительница, какая в туфлях одних ходила и в пир, и в мир, и на дискотеку - та понимала, что вот герой, а вот - мол, автор. И есть разрыв меж тем, кто пишет и что получается. Пусть небольшой, но он, всё-таки, есть. Еще есть юмор, какие-то тропы. Вот тут гиперболой выгнулся текст. А тут - вообще же сарказм в каждой строчке.

Высокомерие? Это есть. В том сочинении я подписалась "Ея Высокопреосвященство" - и как-то, знаете, повелось. Когда ссалась я себе в трусы - я называла себя Бригантиной. Простите, плаваю по морям. Намок мой парус, зато веслом я уебу здесь любых сухопутных.

Когда не знала русский язык - себя подписывала "икспертом".
Принцессой-кисанькой и Тинкербелл - когда я весила шесть пудов и открывала пиво зубами.

А когда мальчики начались - я им писала буквально сразу: "Привет, любезнейший мой Андрей. А, помнишь, как народив тебе двойню, я сожрала два мешка зерновых прямо с андреевским этим дубом, что мы учили с тобой наизусть в честь окончанья "Войны и мира"? Ну, чтоб доить в этих наших детей сразу вискарь, пусть готовятся к жизни".

И если мальчик мне отвечал что-то смешнее и бойче смайла, я его метила как своего и посылала ему сразу сиськи.
В общем, не мой оказался чувак.
Иль поглупел как-то вот радикально - резко, решительно и несмешно.
Высокомерие, ты ебанись-ка.