Разверзлось.

Милые, я не догадывалась, сколько же тут у меня диетологов, финтес-инструкторов, нутрициологов и людей, худевших прямо на тонну, питаясь рапсом и святою водою. Спасибо вам за советы, за критику. Смотрите: это вот я пришла в оздоровительный физкультурный кружок – и предлагаю людям авторский метод.

Я в черном, да. И пока меня не побили за демонстрацию уникального метода, который очень мне помог – а другим щас мешает – смотрите, как нужно делать фитнес. Я если чо - тоже умею советовать. Сама худела на винной диете буквально с двести сорока килограммов. И это только - защёчные области.

И, закрывая эту тему: вот вы пишете в комментариях: вам, мол, влюбиться надо. Мы, мол, всю жизнь от любви и худели. Кака така любовь, объясните? Она у вас как выглядит-то?

Спозаранок стоите в поле? Ковыль косой ясну соколу косите? Потом взбиваете сено в перину и до заката на соколе скачете? Потом он спит, словно ясный месяц, усами звезды в ночи подпирая, а вы тихонечко в поле рожаете - и тем худеете на десятку?

Так я и в поле найду пожрать. Стреляю метко, дою корову. Я в этот Питер-то переехала буквально вот из такого поля. Или про что вы? Про безответную? Когда ты ходишь, косой увившись, и ищешь сук, чтоб на нём повиснуть, поскольку конюх ебет училку, а на доярок вообще не смотрит?

Увольте. Мне сорок лет с обеда. И если конюх собой не повар, то я ему сразу после скачек кобылу вызову восвояси. Пусть дома спит. Не умеет завтрак своей доярке с утра надыбать, так тут ему не корчма с доставкой. Тут я лежу на своей перине и нажимаю себе в заказах ведро шампанского с ананасом.

Как будто не от чего пострадать. Как будто нету другого смысла косой увиться - и так повиснуть. И сук покрепче всегда найдется, коли сучок твой собою хилый и почему-то тебя не тянет.

Про летучую мышь или почему я не замужем.

Короче, где-то в перди анального глобуса случился случай, доселе невиданный. Некрупная, но довольно настырная летучая мышь основательно запуталась у меня в волосах. Представили? Погодите, вы не так всё представили. Я видела, я прямо видела, как она кроет бреющим полетом вечернее небо и рулит прямёхонько в свалявшийся колтун, который я как раз распутывала расческой, сидя на бассейне и расставив ножищи.
Бабы, у меня у вам, между прочим, претензия. Чего вы хвалите эти «тингл-тизеры»? Ерунда же полная, все зубья сломаешь. Мышь влетела в расставленные космы и затрепыхалась, как сердце вашего парня. Когда он мои фотографии в фейсбуке разглядывает. Что, съели? А вот нечего было мне эти расчески хвалить убогие.

Видавшая некоторое дерьмо подруженька, растопырившая ляжки на шезлонге поодаль, деликатно заорала и забилась в пароксизме хтонического бабьего ужаса. Того самого, который помогает уверенным в себе самостоятельным женщинам хоть как-то размножаться в неволе. Потому что закрытые наглухо банки, незабитые гвозди и глючный компьютерный софт мужиков уже не впечатляют. Есть же сервисы всякие, гугл. Вот, забей, мол, свой гвоздь по гуглу.

Парень ваш, кстати сказать, сейчас лупит себя лапой по лбу и протяжно вздыхает: Аааа, так «забей мне, пожалуйста, гвоздь» - это был прям намёк на секс? Да, намёк. Намекни своей глупой бабе, чтобы больше не писала рекламу расчесок.
Я тихонько схватила мышь за её глупое мерзкое тельце и аккуратно достала из волос. Поднесла к подслеповатым глазам, рассмотрела.
– Охуеть – произнесла изумлённо подруженька – так мы замуж тебя никогда не выдадим.
Я выпустила несчастное рукокрылое, прикурила, уставилась в небо. И вспомнила, как орала дурной пьяной выпью при виде своего первого паука в Индонезии. Он залез мне под руль мотоцикла, который стоял на приколе к магазину ночной торговли. А когда я завелась и поехала – вылез. Прямо на руку, куда ж еще лезть-то. Был он, словом, размером с летучую мышь. И тогда напугал меня до смерти.

Через полгода в Индонезии я научилась:
- Издалека отличать куфию от хризопелии. Первую обходить, каменея. Во вторую угарно играть, запуская «летучего змея».
– Отличать тарантулов и птицеедов. Первых жрать, а вторых игнорировать.
– Разбираться в модификациях холодца, который плавает в океане. Это такая медуза, это - эдакая. Все плохие, но есть окончательные.
– Не совать руки в морду варану. Не ходить к комодским драконам при кровотечениях. Выносить на ночь с кухни ведро с помоями. Потому что, опять же, вараны.
– Прятать от обезьян айфоны. Вообще все прятать, гопники они вороватые.
- Кормить чипсами фак-ю-лиззард. Потому что они полезные. Ну, орут, ну подумаешь, ладно. Зато жрут всех летающих тараканов.
- И вообще никогда не орать. Даже если верхом на комодском варане к твоему ночному ведру помоев лично въехал батальон сраных куфий в пауках и ошметках медуз.

- Охуеть - произнесла изумлённо подруга – не поеду я никогда в Индонезию.

А ваш парень уже шлет мне в личку свой измученный причиндал. Ну, вы поняли, да? Я ведь так и не причесалась. Но с той подружкиной реакции запомнила главное. Если ты не в состоянии завести себе женские припизди, разучилась играть в то, какая ты слабая, бояться стрекоз, пауков, срань ползущую – получается, сама ты мужик. И рядом с тобой никто причиндал мухобойкой не выкатит. Нет, вы прямо не думайте, что я альтернативная, я сама в этом тезисе сомневалась, гнала его. Но вот вторая моя подружка, которая целых полгода жила со мной в Тае – боялась б.а.б.о.ч.е.к. Понимаете, да? Вот этих, красивых. Вкупе, правда, с летающими тараканами. Я полгода ловила над ней пауков, тараканов, жуков и бабочек. А потом она переехала в Петербург – и за месяц тут почти вышла замуж. За моего лучшего друга, к тому же, вы понимаете?

Если нет, объясняю. Что и рядом с другом любым я сама бы давила лопатой куфию, пока он бы верещал на столе. Прижимая к груди веер и астрлябию. Или я не знаю, в чем сейчас мужики-то самореализуются, когда бабы сами себе Дроздов, Самоделкин и бизнес-коуч, могут ногу себе заштопать в горах, а потом еще и его откачивать, потому что кровища и пауки. А тебе, Аленушка, надо в прапоры.

В колодце нашего доходного дома, что находится, как известно, на пересечении культурной столицы с фавелами, происходит собрание узбекского клуба ремонтников, а также жен их и прочей родни. В два приоткрытых окна моей спальни с шести утра доносится всякое.

Кальянный рэп – его любит дворник Али.
Белорусский хип-хоп – его любит сын Али Абдуллох.
И православная, трехэтажная идиоматика – это уже сильно любит жена Али Салиха. Она вообще очень обрусела – и матерится, как заправский сантехник.

Под окном моим в колодце, который, дай бог, вмещает три-четыре машины, все это создает такую акустику, что деликатные их выхлопные и еле пахнущие бензином дурацкие газы – воспринимаются вторым этажом как выстрел в ухо. Быдыщ! Быдыщ! И дальше, конечно, вступает в такт рэпер CYGO.

– Правда! Покорила меня сука твоя панда! Мы бежим с тобой как будто от гепарда! Быдыщ! Быдыщ! Билят, Али, каланга кутагим, Али! Сикмок твой хуй! Хуй мияни сикма Али! Посмотри ведь это рядом наша панда! Мы бежим с тобой как будто от гепарда!

Прямо под окнами спальни (второй этаж, добро пожаловать в культурный центр Петербурга) раскорячился грузовик с каким-то хламом – в нем коробки, какие-то железные блоки, старые холодильники, процессоры от старых компов и – почему-то гинекологическое кресло. Три года назад – стародавние читатели должны это помнить – я уже наблюдала подобную мебель на пухто рядом с аркой. Еще тогда заподозрила: что-то неладное. Кто-то принимает на дому разных женщин, или использует эти кресла по какому-то иному и страшному, первентивно-сексуальному назначению.

Если глянуть из окон спальни – мужики вкруг кузова стоят угрюмо и даже задумчиво. Курят, матерятся, слушают музыку... И похоже все это на пионерский костер, который они сейчас обоссут, возможно. Хоть и хотели растащить по лесу граблями.

Я заканифолила окна, пыталась спать. Просыпалась от мата Салихи, вставала, выглядывала в окно – всё стоят. Все курят, слушают, наблюдают машину. Ничего не двигается, не течёт, не меняется. Только акустика в колодце бьет по ушам. Идет второй месяц капитального ремонта труб в доме, который находится на пересечении культурной столицы в фавелами. Позавчера я осталась без ключей от парадного, потому что они впендюрили новый домофон – и раздавали ключи тринадцатого в течение пятнадцати минут в семь утра. Когда нормальные люди уже спать повалились. Месяцем ранее – без воды. Двумя неделями до – без света на лестнице, которую не ремонтировали сто двадцать лет: она вся в рытвинах, изгибах, подставах, я постоянно ловлю там курьеров Яндекса, как сраный Холден Колфилд детей над пропастью.

Когда же это кончится-то, боже правый.
Спущусь хоть вниз сейчас на нетвердых ногах.
Возьму у Салихи рецепт плова и очень желтой морковки правильной.

Вот мои свидания: умылась, накрасилась, узрела в зеркале артистку на пенсии, про которых еще говорят "со следами былой красоты", снова умылась и открыла винище. Вино у меня в жизни – как анестетик, им нужно смазать до отвердевания уже изрядно ободранную изнутри и кровоточащую женскую душу.

Обычно я сижу нога на ногу, курю в компьютер и жду кавалера. По слову "кавалер" читатель поймет, что пенсия в тексте – не фигура речи. Волнуюсь ли я? Это сложный вопрос. И словарь Даля не знает определений, наиболее иллюстрирующих моё состояние. Сравнить можно разве что с пылкой юностью, когда ты, чуть пьяненькая, идешь на экзамен в университет, обучающий литературе. Нет, тебя там ни разу не видели. Да, вместо лекций ты пила с маргиналами. Но сейчас, по сценарию, либо окажется, что один из маргиналов - и есть твой препод, либо в билете достанутся "цветы зла", и твоя способность на пьянках цитировать наизусть всего Ерофеева наконец-то впечатлит хоть кого-то.

Словом, это немного азарт, немного – стыд и немного – фатализм, подспущенный на алкогольных дымных нотках смородины. Вообще-то, я баба веселая. Кавалера же ещё надо вспомнить. Был какой-то четвертый бар, гул столбом, шоты, девки какие-то. А телефон ты дала тому правому, что сидел у барной стойки один и раздражал тебя выражением осмысленным. Вы даже что-то обсудили коротко: у него кошка родила восьмерых, но одного почему-то съела. А у тебя поломался каблук и ты воткнула туфлю в пирожное, которое вам принесли бармены, решив, что у тебя день рождения.

Я каждый раз удивляюсь, почему они пишут. Почему так настырно в гости напрашиваются. Так мотылёк летит в пасть звероящера, который себе даже губы не красил.

Вино у меня в жизни – как отуплятор. С ним мне люди кажутся интереснее. К тому же, оно вкуснее сиропа от кашля, разбавленного водкой – тоже притупляет IQ, но этот навсегда, а вино – на время. На время моих свиданий с ненакрашенной мордой, без помады, без каких-то иллюзий. В последнее время еще нужен третий, четвертый или какие-то зрители, которые разбавят стыд и неловкость, а потом уйдут в раскрытую форточку.

Потерять интерес можно сразу же. Даже если вино всё скрасило. Например, мужчина вообще не умеет обнимать так, чтобы женщина складывалась, как несоразмерная вещь в чемодан, из которой через насос воздух выкачали. Это удивительная же штука – объятия. С иным мужиком ты чувствуешь грудь, которую некуда в него засунуть, какие-то локти, одежду какую-то, какие-то руки, не там лежащие. Нормальные православные объятия такие: ты входишь, как в паззл, со щелчком. И тебя накрывает ладонь горячая, в которую умещается вся башка, не к месту торчащая поверху.

Потом они пишут мне: как дела? Да какие дела без щелчка-то. Умылась, накрасилась, снова умылась. Заложила ногу на ногу, открыла вино. Слава богу, в Петербурге хватает баров. Слава богу, я еще направо смотрю – а не сидит ли там кто угрюмый, кто только-только, буквально с час – принимал роды у кошки. И празднует. Хотя лучше – если повод немножко, на полшишечки – с ноткой смерти. Мы же трахаемся как в последний раз. Как японцы у Мисимы перед сеппукой торжественной. Не потому что пенсионеры, а потому что убогие. Он – экзистенциальный герой. Я – эпистемологическая прицесса пьяненькая. Доканает меня этот Питер хтонический. Домой надо, к морю. Там мужики не нужны, там есть мотоцикл и ты входишь в него со щелчком, будто ему предназначена.

Каждый раз, когда булькает чат этого канала, я радостно бегу за трубкой в надежде, что мне пишет какой-нибудь красивый мальчик.
Который в такой удобный день, как суббота, внезапно вспомнил, что я существую.

А это опять вы.

Я уже так привыкла к шизофреническому чувству после чтения новостей поутру, а также к полному непониманию, где реальность, а где Оруэлл, что вынуждена спросить:

Мужики, а чего случилось, пока я спала? Ебануло? Радиация?

ЧТО С ЧЛЕНАМИ???

Непонятно, что засовывать в жизнь, когда в ней пустоты с Оклахому размером. Люди, например, на работу ходят. Моя работа – прийти в себя, написать разных текстов левой пяткой буквально, разочароваться в себе, счесть себя графоманищем – и сидеть мордой в стол до явления музы, которая у меня блядина та еще.

Если ставить ей диагнозы всякие – то она у меня девушка лет 30, которой надо в последний вагон, пока словоклетки еще размножаются.

Это она у меня западает на мужика –  с первой палки буквально. И это она потом щурит глаза в телефон, а не написал ли он чего-нибудь тазораскалывающее. Потом она еще и отлистывает – и перечитывает каждый раз, а нет ли в переписке про плохую погоду призрачного намёка на драматическую коллизию.

Ей дверные петли то скрипят, то поют, потому что в балансе она жить не может: у нее балланс никогда не сходится, как у толстой бухгалтерши, закрытой в подвале. Там два шага до тюрьмы, полтора до сумы, и два вздоха до чувства богооставленности.

Моя муза - невротик, ей страдать как дышать, ей постоянно нужен объект, цель преследования и предмет наложенья задушенных чаяний. Приходишь к ней за стихами, а она: "Влюбись, или продолжу ядом плеваться и выдавать тебе сложный синтаксис".

Честно говоря, мы ней давно перессорились, потому что она очень инфантильная и зависимая от людей: с этим алчущим зевом, желающим сожрать всех и всякого, навязчивая, докучная, лишенная воли, чувства собственного достоинства и бабской гордости, необучаемая совершенно – и потому утыканная по периметру лба граблями. Всегда в чужих сапогах, чтоб пройти чей-то путь, всегда как Данко с горящим сердцем в ладонях. Таких запирают в специальных больницах и обкалывают по всей площади анестетиком, седативными и лишающими всяких интенций. Но я вынуждена с ней как-то всю жизнь договариваться, торговаться, искать середину яблока и вгрызаться в суть, отплевываясь излишками.

Однажды я на нее крепко обиделась, потому что она повела себя, как онлифанщица, выставившая буквально своё исподнее за три рубля кучка на поругание зрителям. И было вот это несправедливое чувство, что пока она сидит там в своем подвале – в меня люди кидают гнилье помидорищ и топчутся мне по нежным соцветиям. Я говорила ей: сука, больше не надо! Давай писать смешное про хуи и природу, давай закроем створки – и там сохраним это хрупкое.

Но ей, оказывается, сильно нравится, когда её на кресте подымают и плюют ей в рожу невыразимое. Так она борется со всем незаслуженным, чего в жизни получает с большой удачей, хоть и трудится в своем подвале с рождения и чего-то из случайного вполне заработала. Если музу бьют – то она на своем месте буквально, а вот если баюкают – грянет беда и ее из муз-то в скором времени выпиздят.

Я думаю, проще организовать толпу, договориться со всеми, кто есть в Билли Миллигане, чем приструнить эту болящую суку, которая тащит меня на подвиги. Чем стыднее, беспокойнее, травмоопаснее – тем веселее получится новая песня. Лучше б тварь эта сидела на лизергине – и путешествовала исключительно по телу амИгдалы.

Внимание, жопа!
Спасибо за внимание.

Спала под дождь – антибиотики выели силы, холод размазал, попустил, помирил с действительностью. Нашла себя с ногами в подушках – расхристанную и с атмосферным столбом, торчащим из задницы. На нетвердых вышла в кухню – закурила, пощурилась в рабочий экран. Из окна колодца – опять мат и крики, и среди прочих – уверенный такой голос прораба:

– Так, если я сейчас здесь – значит все хуево. Значит, все очень и очень хуево.

Невероятное резюме, кафкианское. Такое надо писать себе на визитку, а когда визитки перестанут требоваться – рисовать на надгробии, чтобы люди ходили, чесали себе репу, останавливались, доставали чекушку – и кивали удивленными рылами. Мол, действительно, Если уж здесь – значит, точно что-то пошло неправильно. То ли трубы кто-то впаял не туда, то ли человечек слишком много грустил при жизни.

Сейчас бы крепкого парня, чтобы кофе варил и распространял тестостерон по комнате. Или плюшевого кота ленивого, какой лапой сшибает с полок хрустальные ёмкости. Или сильно дородного пса – ну, портфеллера там, допустим. Чтоб храпел на весь дом для уюта – и иногда шевелил конечностями, как та давно позабытая такса, какую в рифмах воспел Воденников. Как будто бы во сне догоняет Небесного Сенбернара огромного.

Но, как всегда – маркесовский дождь, голосовые приветы из жарких провинций, чуть чадящие свечи, африканский уд (это я пять флаконов привезла из рощицы), пара несложных задач по работе, пара запросов по рекламе в бложике – вы уж потерпите, мне нужен билет в Индонезию, а еще домик снять там буквально крохотный. И мы снова будем в рекламе отказывать, потому что у нас тут своя тусовочка. Но пока вашу бабу колошматит о Питер – потерпите, поподписывайтесь, полайкайте. Потому что если я сейчас здесь – значит, все хуево, вы понимаете?

Слоупочье еще напишу, а то вдруг вы тоже из прошлого века.

Если у вас полная тележка опереточных теноров, каковые считают, что переслушивать их – ваше тайное guilty pleasure вместо порно, и вы буквально "не сможете кушать", если Кирилл и Мефодий принесут им грамоту – ультимативно измените скорость прослушивания.

Ага, оно тут, как в Ютубе, настраивается.

Если поставить любого говнюка с низким голосом, который говорит в вас – а себе надрачивает, поскольку ему какие-то бабы сказали, что он – буквально наш ответ Камбербетчу буржуйскому, и повелись они не на его внешность, а голос – поэтому он вам тут тоже старается...

Ну, встречали таких? Аж, блядь, дышит как в порно - и понижает на каждую терцию. Ну, вот – скорость 1,75. И у вас вместо героя вампирской саги – потешный Вжик из мультфильма, который в оконцовке, конечно же, вдул-таки Гайке, но мы-то тут с вами не Гаечка, а скорее, вот эта вот... Миссис Клювдия. Которая и борщ в мордоворотец плеснет, и свой ответный диджейский хриплый бас прокуренный буквально хером на воротник в ответ запечатает.

С вами были курсы ответного пикапа от Леопардовны.

Психанув на фоне половой обездоленности, одним особо угрюмым вечером я заказала себе столик в ванную.

В моей простуженной голове этот жест вырисовывался как символ аффирмации женской. Я этого достойна – вот так лежать в облаках кокосовой пены, водрузив загорелые ноги на борт, а глаза свои устрмивши в столик. Там такая подпорочка – это под книжку. Такая выемка – это для бокала вина. Такие дырочки симпатичные – это под свечи.

И вот лежу я, как Клеопатра буквально – и соображаю про себя прекрасное. И моя кожа как лыжный каток, и моя стать помещается в ванночку, а свечи дивно оттеняют меня, рисуя мною абрис на стенах. И я не мокну тут в кипятке, чтоб перед сном себе имитировать объятья нежного, юного парня, а гедонически провожу свои будни. В любви к себе, а не в обесценивании. Ну, и в кокосовой пене немножечко.

Бокал, опять же. И книжка чтоб была какой-то тоже хтонической. Ну, я не знаю, Генри Миллер какой? Чтобы прямо всем этим мною вымышленным и тут присутствующим наблюдателям было уже окончательно ясно: это не просто баба лежит, а петербуржская интеллектуалка живет красивую сибаритскую жизнь. Поскольку ей повезло, скажем, с папенькой. Или любовником. И в казино. Ну, в общем, тут ей можно завидовать.

И вот сегодняшним этим днем – вернее, этим угрюмым вечером, я налила себе кипяток – и влезла ляжки свои распаривать. Вино, опять же. Свечей полно. И книжка – правда, не "Тропик рака", а "Сто рецептов засолки грибов". Но все равно очень романтично.

И что-то как-то – ноги на борт, слетает этот вонючий столик, вино ныряет целиком в кипяток – вместе с бокалом и полной бутылкой, грибы размыливаются по "пене дней", свеча заляпывает воском колено, а твердый столик своим углом врезается прямо в мягкие ткани, чтоб уж совсем неповадно мне было лепить из себя Клеопатру.

Хожу, хромаю. Мечтаю чтоб мой отзыв к столику на "Озоне" экранизировал Ким Ки Дук. Там еще будет пожар, кровища, потеря девственности через канделябр, менты, соседи, потоп и вывод, что буржуазные эти столы – ловушка обществу потребленья. И сёдла Всадников на конях, какие въедут на Апокалипсис, и тех, кто в ванне, сунут в котел с огнем, вином и кокосовой пеной.

Красивой бабой быть сложно и дорого. Жизнь меня не готовила, наебала буквально.

Хорошо, когда красота достается тебе как что-то такое, что ты в пароксизме саморазрушения стремишься спалить, как сухоногий Мидзогути – герой Мисимы, спалил храм из золота. Тогда да. В этом даже есть литературная удаль. Так красивые когда-то рок-звезды оплывают в типичных бабушек: надень платочек – и будет Клавдия.

Так старички женятся на юных, чтоб лично влить в них молекулу тленности – и вот они уже одногодки. Хоть баба младше на жизнь буквально.

Но вот когда она завоеванная... Буквально выцарапанная из настроек базовых... Тогда боишься ее упустить – как мимолетную, случайную прибыль. Всё время нужен капитальный ремонт, все время что-то отовсюду отваливается. За зубы схватишься – едет лицо. Делаешь талию – локти высохли.

У красивой бабы миллион разных склянок, пузырьков и колбочек, тайных коробок, а в холодильнике на полке для зелени – шприцы со сложным японским названием. Это на случай, если баба сама уже научится ширяться в подглазья, где у нее какой-то опыт живет, война, чума и четыре любовника.

И вот пока эта баба пыжится вытрахать в рот свою эту генетику, свой этот возраст, свои эти трещинки – друзья бессовестно, зримо стареют, не понимая, что так нельзя. Что это рушит бабе концепцию не замечать течения лет. Нельзя же, господи, в это играть, когда твой друг (на три года младше) – седой. Вообще. Полностью седой. Как дед в усах с этой... манной кашей, какая точно должна застрять в этих усишках из барбершопа. Или когда подруга твоя вдруг стала самой типичной теткой. Из ЖЭКа. И завела себе пяльцы. И что-то там постоянно плетет. Типа кашпо. Сука, блядь, кашпо? И нет, с камшотом сейчас не путайте, она реально горшки плетет и завела себе, блядь, халатик. Такой фланелевый. Ссылки шлет. Трусы удобные, глянь, хэбэшечка. Еще покрасься сходи в баклажан – и все, твоя трансформация пройдена.

Красивой бабой быть очень грустно. Жизнь не готовила, наебала буквально. И либо вот у тебя мотоцикл, тусовки, пьянки и путешествия, либо – ну, есть о чем говорить с седым приятелем и тетей в фланели. Они ж не только внешне стареют, напоминая мне мой этот возраст. Их изнутри кто-то подожрал, буквально сузив до параметров гроба, в какой они уже мечтают залечь. Нытье, смирение, ностальгия, "зачем ты делаешь маникюр"...

А я считаю – сперва халатик, довольство тем, что ты видишь с зеркале, "сама постриглась садовыми ножницами" и "я не крашусь уже три года" – ну, а потом у тебя кашпо и тур в Анапу в огромной шляпе, удобных тапках. Тебе шестьдесят, хоть и недавно стукнуло сорок.

И ты сама не заметишь как. Но я тебе, так и быть, напомню. Все началось в тот дурацкий день, когда одной там красивой бабе ты лично лекцию спьяну прочла, что каблуки в сорок лет – неприлично. На день рождения подарила кашпо, хотя у бабы в доме гибнет живое и два цветка выживают лишь усилиями ее юных любовников. И поругала за мотоцикл, поскольку "слушай, ну, в нашем возрасте...".
Хуездрасте.
Седину прокрась.
И поебись хоть в кустах крыжовника.

А как думаете, если прямо сейчас двадцатипятилетнего парня с Яблочным спасом поздравить – как долго он еще будет делать вид, что ему нравятся милфы?

С праздничком, кстати.
Апплынь.

В любой непонятной ситуации жри устриц, красней, давись кавой и делай вид, что ты жена Джигана

Или вот про цвет волос, например. Превозмогая отвращение к тому пипидастру, что получается на башке, если кататься без шлема по прериям, позвонила волосяных дел кудеснику. Они в сережках обычно, красивые. В баленсиаге и в ямомото, конечно. Потому что зарабатывают в три раза больше тебя. Превращая таких, как ты, в нечто даже ухоженное.

– Чего ты хочешь-то? – спросило Очарование.

Ответила, что хочу невозможного. Чтоб не травить – но осветлить на два тона. И чтобы мертвое превратилось в живое.

Обычно я хожу в жопу с такими запросами. Несколько раз мне это даже по буквам прямо и проговаривали. Мол, вы, женщина, неадекватная, с неадекватными мы не работаем. Но Очарование сказало – "сделаем", и я поехала в ебеня за услугою. И я не знаю, кстати, что за традиция, что всё нормальное в ебенях расположено. Вот в центр придешь – тебя там обкорнают, намажут неподходящей краской, протравят так, что башка отвалится и денег вынут как за душеприказчика.

А в ебенях другой расклад: там из такси ты вываливаешься, окрест озираешься – а там вкруг промзона, заброшка и нету адреса. И вот ты ходишь по жаре в 36 петербуржских градусов. И ищешь хоть какую-то вывеску.

А я же в черном всегда. Тоже, блядь, ямомото. Потому что – надо же соответствовать. Хожу, дышу. Обогнула три раза. Звоню Очарованию – мол, ты встреть хоть, теряюсь я. Тот вышел – весь красив и сияющ. Как хороши эти парикмахеры! Ну, закурили, стоим, ржем чего-то. Обсуждаем разные мерзкие сплетни про никому не всравшихся Звезд Эстрады. Про волосы не говорим вообще –  профессионал же. Вдруг чувствую – тошнота подступает какая-то. Это когда холодеют ладони, а по еблету струится пот – и не знаешь: это щас эпилепсия? Или солнцем стукнуло?

– Воды мне дай – говорю. У него эко-кружка, дает отпить – мне еще хуже делается. Я поворачиваюсь к салону, влетаю. Лицо уже совсем обескровлено, а я похожа на труп привидения Каспера.

– Где блевать у вас можно? – солидно спрашиваю. Ну, интеллигенция же, питер, аристократия.

Возможно, вообще за всю их историю баленсиаги, ямомото и волос за тыщу долларов к ним никто с таким вопросом не обращался. Даже Звезды Эстрады – и те постеснялись бы. Персонал весь замешкался. Перебирают сандаликами. Смотрят на меня, оценивают, а не бомжиха ли. По людям в ассиметричном черненьком японском дизайне хуй сразу поймешь – это модник он, или в помойке роется.

Я их раскидала полой кимоно – и ринулась к парикмахерской раковине.

А вы говорите – какие красивые волосы. Конечно, красивые, если посчитать, сколько мне пришлось чаевых дать, чтоб перформанс мой компенсировать. Но Очарование, охуев и расхуев вдруг обратно – справилось, как никто бы не справился. Когда меня отпоили горячим чаем, надавали пососать квадратиков сахара – и таки окрасили в нужный фасон, я не могла оторвать от себя блядских глаз. Какая это получилась нарядная женщина!

С такой уже, конечно, можно блевать. И в Мавзолее, и в Турандоте, и в Филармонии. Потому что на башке у нее аккуратненький беж, перламутр и лечение рыбьей икрою, а не веник сухоцветов из прерий, какой она купала в соленом море, расчесывая морскими ежами. Понимать же надо вот эту разницу, если по одежде нихера не понятно. Мы тут все артистические бомжи в этом Питере, но причесанные – это аристократия.

Мужики, подскажите, пожалуйста. А что вам тут, в России, такого страшного сделала католическая конфессия, что все игровые костюмы в секс-шопах – исключительно католические монашки? Почему не ортодоксы? Не квакеры с баптистами? Не адвентисты седьмого дня или англикане с поклонниками Лютера?

Как-то этот отрезок истории напрочь просвистел мимо меня. У вас к католикам что-то личное? Кинематограф? Литература? Просто нравятся черно-белые расцветки в одежде? Так ебите дирижеров, не знаю. Или мимов французских в полосочку.