Что до православного обжорства – то было.

Во второй день по прибытии, баюкая свою травму и изнемогая, я заказала в доставке ведро огурцов, зеленого луку, яиц и сусеков, из чего получились приличного вкуса малосольные огурчики – чисто хрумкать – и поднос пирожков модификации "бабушкины". Вообще, с тестом я не дружу, зато дружу с одним милейшим шеф-поваром. Тестомесом, который проявил себя как очень внимательный и совершеннно безотказный чувак. Если честно – я такого не постигаю. Это все равно как если б меня звали в гости, вливали в меня приветственную рюмку напитка –и заставляли хуячить стихи. До тех пор, пока не будет нахуячено столько, чтобы каждый еще и с собою унёс, а не только насладился на месте.

Было сожрано в количестве пирожков, были высосаны огурцы вместе с заливкою сахарной, был прожеван на всякий случай бородинский хлеб – говорят, после него укрепляется вера в Господа, но вот с одиним вожделенным оргазмом вышло, как ни крути, форменное бездолие. Возжелалось мне поутру наварить себе кастрюлю летнего супу, в который по рецепту идут два перепела, мощный веник свежего щавеля, копченые яйца куриные резаные и разной хряпы без счету. Заливаться должно было подкопченой сметаной, ничто не предвещало тут неудачи, поскольку я варила такое варево скоко себя помню – кажное лето.

Но в хваленых столичных доставках щавелей не нашлось. Зато вездесущий Вкусвилл предлагал щавель порезанный и замороженный в кубики. Я купилась – и приобрела восемь пачек. Вы когда-нибудь портили двух перепелок? Блядь. Во-первых, се - не щавель, а чуть подщавеленный шпинатий вонючий. Который не нужен вообще никому, шпинатом даже веганы брезгуют. Я серьезно, они только пиздят про шпинат, сельдерей, всю эту залупу другую невкусную, а сами догоняются пряниками. Потому что шпинат – это какахи коров, я другого сравнения не ведаю. Шпинатом можно изгадить любые шти – а уж щавелевые-то и подавно.

Гадский Вкусвилл, не ожидала я от тебя. Сельдерей тебе в жопу, корявому, обманывающему о ожиданиях, жалкому. Небось, под видом молочного хрена ты буржуйский дайкон продаешь. Нет тебе больше веры, говно ты.

Люблю свою тайскую ленту новостей

Сижу в квартире, привожу её в соответствие.

В психологии, как я ее понимаю, этот процесс называется "гнездование". Обычно ему предшествуют "расхламление" и "маркетплейсинг", но первую стадию я проскочила, впустив к себе пожить на период моих тайских трипов потрясающую татарочку с ОКР. Теперь у меня есть бирки с бирками, органайзеры под любой мелкий триппер и куча того, что я всегда покупала в количестве – а, оказывается, что уже и не следовало.

Например, зажигалок разноцветных нашлось несть числа и они теперь в специальном ящике. Ими можно, при желании, спалить полгорода. Электрических сигарет – в невозможном количестве, все разряжены, но есть мешок проводов. Запакованных шампуней, салфеток, зубных щеток – неведомо. Сколько же голов и жоп у меня, если в хате обнаруживаются такие вот залежи? Может, это меня разъебало в ковид. Или накрыло войной – и тогда, когда все покупали себе тушонку советскую, я озаботилась тампонами "OB" и различными склянками мыльно-рыльными. А то мало ли, скатимся в дуст. Или что там? Мыло хозяйственное.

Феминизм в моей квартире укоренился тоже. В виде странных приспособлений для женских прав. Права пользоваться отвертками –  откуда их ящик-то? Право в сто двадцать пятый раз шкурить и перекрашивать стол, а еще – разводить чего-то ключом. Не иначе как заключенные браки. Нет, серьезно, я все понимаю, но разводной ключ у столичной кокотки? Здесь бы лучше смотрелась пила двуручная по заветам киношного Декстера.

В холодильнике теперь есть коврики. Невероятный лайфхак, фантастический. То есть, если там вдруг прольется бутылка вина, закупоренная не сильно проворными ручками и положенная зачем-то на другие бутылки – то это совершенно не значит, что с бодуна придется мыть весь тупой холодильник. Просто коврик вытаскиваешь и выбрасываешь. Или зашвыриваешь его в машину стиральную.

Но пришлось и прикупить себе всякое. Женщине моих невероятных годов – я сама уже вздрагиваю при расчетах, как вампир, забывающий первых блядей, что зашвырывали тут боксеры на мою люстру – для уюта требуется антуражец. Тут бы денег еще ведро, потому что хочется жрать с серебра, освещаться хрусталями и хранить мемуары в тяжеловесных антиквартных смешных сундуках. С канделябрами жить, понимаете? Чтобы свечи везде, чтоб запчасти от рыцарей – мне вообще очень сильно пошел бы замок – с винным погребом и большим тайником, от которого бы соседи приссали, изобретая про меня новые байки. В моем возрасте обиден вот этот расклад, когда ты либо наркоман, либо шлюха. Уже хочется, наверное, заслужить что-то книжное. От чего в прожилках смешное бульканье и волосы на загривке встают как колосья в фильмах про детей кукурузы.

Я купила себе домашний наряд. Это платье, но мы считаем его колготкой изумительно телесного цвета – и покрытое татуировками. Когда видишь, что у тебя иссякли бока на диете из сплошных морепродуктов и пива – можно, в целом, позволить себе и такое. Не по возрасту – но ты пиздани мне такое в глаза, когда я в этом выйду из проема двери, как медное изваяние с намерением.

Я купила себе тонну свечей, стол для ванны, чтобы валяться там чинно. Заказала себе красный шелк, чтобы жопе спать было прохладнее. Поменяла текстиль, подушечки, прикупила две длинные вазы, чтобы униженно и сама себе
покупать иногда живые цветы.

Вроде есть какие-то мужички-то в округе, но цветов в этом доме даже в день рождения не водится. Заказала совершенно хтонический модный багет, чтобы обрамить картину Лоры Белоиван, которая ко мне приехала в подарок с оказией.
Перекрасила стол – это классика. Купила на него кусок органзы удивительного изумрудного цвета – я вообще хочу тут все перекрасить в темный изумруд с антрацитом и насытить паленым деревом.

Но едва я уже засмотрелась на чудо, которое мне показала в переписке сестра (так я узнала, что пылесосы себя теперь сами моют и не надо стирать их сраные тряпки) и захотела себе бросить в корзину нечто, что называла бы Мойдодыр Виталик – как на счете моем кончились средства. Совершенно обидная хрень, когда ты по самоопределению - графиня, баронесса фон Леопарден преклонных годов, но у тебя даже нет винного погреба. Не говоря уж о пылесосе, который сам себя моет.

Жизнь - обидная. Куча несоответствий вокруг.
Ну, хоть платье с татуировками просто в копеечку.

Каждым питерским летом я нахожу себе странных друзей, которые зовут меня в лес из города.

Теоретически я их понимаю. Если представить себе какой-то сферический лес, в котором отфотошопленный мох переливается изумрудом с белилами, а на нем еще – помытые подосиновики и упакованная во Вкусвилле морошка – то картина представляется идиллическая. Там полянка, на которую, как лыжня, уже заехала солнечная полосочка, там аккуратненький домик из Airbnb – застекленная эклектика, лофт с контемпорари и этникой, а внутри у дома зажжен камин, перед которым брошена шкура Лабубу.

И они садятся в веранде, достав мундштук из слоновьей кости – антиквартный, с историей – и закуривают свою папироску в хрустальной тишине с соловьями, пока лесные эльфы снимают с них каблуки и обувают их напедикюренные пальцы в холщевые тапочки, отороченные мехом и золотом. В колодце родниковая вода превратилась в вино, в кустах уже олень суициднулся и сам собой порубился в шашлык, а из золотого унитаза в отдельном домике запахло медом, корицей и ладаном.

Но этот лес существует где-то в тонких мирах, с которыми они всегда разговаривают. Хотя отличненько знают, что все иначе, что вместо рос там звенят комары – размером каждый – с лесного эльфа, что из толчка, представляющего дыру в какой-то детский, пионерский ужас, все время пахнет вообще не ладаном, грибы гнилые, морошка грязная, а шашлыки в нашей бабской компании – се не олень, очами исполненный, а тупо курица в маринаде, какую кто-то спалит на решетке, а маринад будет из "Пятерочки". Там пахнет сыростью, там прохладненько, там постоянно нужно преодолеть, устроить, сделать из говна и палок. И никакие не каблуки, а чьи-то грязные вечно калоши и камуфляж, поверх куртки накинутый. Оно ж воняет еще всегда. И грязи там на калошах неведомо.

И тут же ты из нормальной бабы, с которой можно бы в горы тянуть, становишься мерзкой Керри Бредшоу из сериала про "Секс в большом городе", какая даже не урбанат, а ебанат, боящийся белок. Я вообще – чем дальше, тем больше – за жизнь свою в одном убеждаюсь: вот этот вот ваш сельский туризм с доением случайной коровы и собиранием костра из веток – он для рожденных в огромном городе. Какие ищут себе экстрим, чего-то, что расслабляет от города. А если ты ту корову доил годов так с трех – как ходить научился – и по росе поутру бродил в сельский толчок через темень, по запаху – то расслабляешься ты в шелках, мехах и этих... сатиновых тапочках. Нет, я не против леса, увы, я уже тоже тянусь к исконному, но, бога ради, постройте отель с камином, эльфами и упакованными, помытыми готовыми ягодами. Грибной ухой, запотевшей водочкой и чтоб исправный горячий душ. А не в ковше опять полоскаться и мыть калоши свои в реке. Умею, знаю, практиковала - но не хочу больше никогда. Пока совсем старушкой не стала.

Или вот флирт тоже.

Как там было-то? Происходил обычный куртуазный вечер, в котором смешанная по половым и прочим признакам хмельная компания постепенно лишашась социальных оков: юные суккубы демонстривали подвязки чулок, стареющие клевреты блистали юмором и незаметно снижали тембры голосов – вечер скатывался в ночь, и любые твари в этот час понимали уже про ковчег, в котором заночевать предпочтительно с парой, а не в хладном ужасе, когда и воды поутру будет некому поднести.

Звеня бокалами, рассредоточились. Стало очевидно, что Маша с Пашей, Илона с Сережей, Маруся с Лысым, а баба с незапоминающимся именем в красном платье – с Владиславом из Пскова. Хозяин квартиры положил уже глаз и руку на Юлю, я – вообще не участвовала, потому что всем им тут было уже за сорок, а заебали они меня еще тогда, когда им было по тридцать. Оставались, как ни крути – педиатр Наташа, дизайнер сумок и вроде бы гей Олежек, звезда эстрады – вокалистка Сонечка и молчаливый, красивый, угрюмый, татуированный мистер Х, который вообще неизвестно как, но оказался тут самым последним.

Конечно, Сонечка сцепилась с педиатром Наташей. Сперва она запела своим эстрадным контральто, переходя на джазовые модуляции. Но таким приемом – в в зоне лес валить, а не очаровывать мужиков из народа. Мистер Х к искусству явно был глух, у него и уши-то были малюсенькие.

Наташа не растерялась – и сняла тонкую кофту на пуговках, под которой у нее оказалось приличного вида декольте до пупка, оголяющее ее перси педиатрические. А потому что нехуй рот раззевать, тут тебе не музыкальный фестиваль, тут война – беспринципная, женская. Но Мистер Х груди не оценил, он вообще смотрел на стакан пред собою и поглядывал почему-то на стену, на которой с упреком висела репродукция Брейгеля. И вот этот факт раздражает меня больше всего, поскольку картина эта, как чеховское ружье, в моей истории сейчас выпалит так, что вы разочаруетесь, как кинокритики, угадавшие убийцу в садовнике.

Сонечка задрала ногу на высокий стул. Понятно, серия вторая, трагическая. Ноги у нее уже не сказать, чтоб совсем идеальные. Кое-где там и и без гипюра уже узоры. Но привычка снимать ажурный чулок в минуты отчаянья у нее прямо с юности. И я помню, что это работало: мужики прям сходили с ума, когда она его задумчиво скатывала, потому что ей то ли стало жарко, то ли она с ума сошла, случайно задумавшись. Эстрадным дивам оно нельзя, у них от мыслей связки горла испортятся. Мистер Х уперся в картину глазами. Наташа первой не выдержала конкуренции с искусством. Мало того, что приходится сражаться с вокальным, а тут еще изобразительное позвезли.

– Борис, а о чем вы думаете, глядя на эту картину? – неожиданно спросила она, переобувшись из периатра в богему.

"Нихуя себе, вот это вопрос" – подумали все присутствующие. "Нихуясебе, так он, оказывается, Борис" - подумала я, фиксируя.

– О жене, – ответил Борис внушительно. – Она у меня самая умная, добрая и верная – припечатал он в тишине.
– А вы, Наташа, замужем? А вы, Соня? – добил он сверху и в квартире ощутилась неловкость, которую, кажется, можно было порезать как торт, настолько она стала плотной и материальной, вещественной.

Все уставились на картину. Там, словно овеществляя все произошедшее, изображались две известные обезьяны, сидящие на цепи в проеме окна. Конечно, Брейгель намекал не на это, но как в плохо сделанном фильме, внезапно, зазвонил телефон у Паши, который намеревался сегодня трахать Илону. Паша взял телефон:

– Да, зайка. Хорошо, зайка. Через полчасика.

Паша засуетился, пряча со стола сигареты, ключи, телефон, зажигалку – и рассовывая это все по карманам. Илона встала – и пошла в коридор, Лысый кашлянул, засуетился. Сонечка как-то криво сползла со стула, подняла свой чулок и нелепо, карикатурно прыгая на одной ноге – стала пытаться натянуть его заново. Никто не должен был этого видеть, потому что скатывание чулок – процесс сексуальный, а обратное действие – скорее, комический. Особенно, если чулки не новые.

Все как-то сникли, стали собираться. Молча. Вторая обезьяна Брейгеля, если б могла, повернулась бы к участникам с полотна позлорадствовать.Минут через десять компания поредела значительно, буквально покидая омраченное поле промискуитета и пьянства. Где все было хорошо, пока кто-то не пукнул – громко и неуместно, как в филармонии.

Борис Мистер Х встал – и пересел поближе к Марусе, которая собиралась в этот день трахаться с Лысым. Но Лысый ушел, у него трое детей. Предпоследней сбегала неизвестная баба в красном, а хозяин квартиры пытался соблюсти политес, хлопая ушами и дверью в прихожей. Маруся то ли вызывала такси, то ли решила узреть, чем все кончится. Она достала длинную сигарету. Борис Мистер Х достал дорогую зажигалку и красиво ей прикурил. Маруся взглянула на него через клубы сигаретного дыма, Мистер Х горячо поймал взгляд и пригвоздил ей жопу к стулу огромной ладонью.

– Ааа – подумала я. Это не мораль. Это устранение конкурентов и зрителей. Вот так номер, а я уж подумала, что за сорок истекших лет люди в состоянии меня удивить. Воссиять посреди бессильного блядства, конвенционального богемного существования, полумеров, лицемерия и бытовой пошлятины. Нет, не в состоянии. Что хорошо. Мир таков, каков есть, чудес не бывает, а обезьяны у Брейгеля – просто ружье, которое стреляет-то холостыми. Потому что в театре оно вот так. Настоящего вам тут и не обещали.

Развлечения женщин за сорок. Эчпочмаки мясные с картохой, эчпочмаки куриные с тыквой. Бульон говяжий, кинзуля. Пивище. Вот зря вы на нас не женитесь.

Честно говоря, никогда не понимала каких-то откровений от блогеров, которые рассказывают, чо они носят, показывают распаковки покупок, хвастают одеждой и обувью. Потому что – ну чо вам с этого? Мы же разные, вы такое не купите. Но раз вы постоянно спрашиваете – нате краткий список фетишей Алениных – но лучше бы вы рекламой интересовались так, как интересуетесь, чо за платье с татухами.

Все Аленины концертные платья – магазин freak-butik в Петербурге или монобренды петербуржских дизайнеров. Алена любит плотный текстиль, кривую геометрию, странные вырезы, лекала-кимоно, черный цвет. Эти платья живут у Алены годами и смотрится она в них так, что москвичи думают – баленсиага. Но в москвичах вообще больше пафоса, чем понимания и сопричастности брендам. Алене, честно говоря, на бренды насрать, что-то с этикеткой на всю спину Алена никогда не наденет.

Аленины куртки, верхняя одежда и разное, что совсем выдается из модной повестки – это PSYLO, бутики в Таиланде и Бали, но Алене пересылают иногда, куда скажет. Та легендарная куртка байкерская, по которой Алена ныла тут, хоронила ее, подбирала себе аналоги в DEMOBAZA и у какого-то дизайнера в Турции – результатов не дали, так и езжу без куртки. Она была легендарная, еще на Пангане куплена.

Вся Аленина смешная обувь – магазин SWEAR London - Алена любит ее так сильно, что заказывает у перекупов за страшные деньги, потому что напрямую ее не закажешь. Иногда Алена ошибается – и ей привозят на два размера меньше, она плачет и даже не пытается это продать. Но если вдруг вам тоже эта легендарка нравится и у вас 37 размер – то у Алены есть новые черно-белые Air Revive на лето и осень. На вкус Алены они смотрятся тыщ на сто, служат лет семь, но Алена байкер, поэтому ломает их чаще. В личку, если что, я продам. Мне они малы, хоть ты тресни. Форфетч, прошлая жизнь, обидное.

Вино у Алены совблан Новой Зеландии, но тут Алена больше врет, чем реально шарит. Пахнет котичкиной ссаниной - хорошее. Пахнет виноградом – говно какое-то. Зинфандель Алена больше не пьет. То ли печень сдала, то ли любовь расстроилась.

Шелк в постель и страйп-сатин Алена покупает в Таиланде, потому что Togas Алене дорого. Тут нет секрета – хорошее стоит как здрасте, плохое – ну, оно так не радует. А вот подушки у Алены Togas – но покупала еще до их охуения.

Аленины сумки и рюкзаки многочисленные шьет ее подруга Сашенька. Бренд POLYARUS, это из шин, покрышек, противогазов и разной смешной резины. Больше Алена ничего не носит, Алене совершенно плевать на Биркин, я вообще не понимаю, как можно за сумку отдавать прямо обе почки. И нет, если Алена разбогатеет – у нее не появится Биркин, потому что это смешное уродство, наебалово и глупый маркетинг. Алене если не похуй – то куда интереснее отличаться от этих дебильных баб, которые насосали на Биркин. Или заработали, тут без разницы. Это ж как ты пыжишься, моя дорогая, чтобы принадлежать к высшему свету-то. Может, проще принять внутри себя ту деревню, из которой ты, моя милая, вылезла. Или сформировать на месте руин хоть какую-то индивидуальность.

Платье с татуировками придумал бренд Vetements – да, вы не ослышались, этот, из ЦУМа. Это была неплохая концепция, потому что там были реальные купола с матрешками – метаирония, как она и была задумана. Но опять же, Алене похуй. У нее и денег-то таких нет, а если б и были – Алена бы крепко подумала, как ходить в неироничном мире всей в куполах. У нас же народ не считывает иронию. Поэтому Алена купила поделку каких-то китайских дизайнеров – там карпы Кои, плывущие вверх по заливу. Довольно примитивный, понятный символ – и стоит он две копейки в обед. Погуглите сами, их вообще все делают.

У Алены из дорогого – трусы и лифчики, есть пара туфель из прошлой жизни (угу, Джимми Чу), но Алена эти туфли не носит. Был спортивный костюм Дольче Габбана, но она его сносила до дырок, потому что каталась в нем во все самолеты. Надписей на костюме не было. Алене плевать на часы – никогда не наденет, Алена с часами несчастлива. Еще Алена ненавидит золото, не понимает углерод в виде бриллиантов, вообще драгоценности, но это не значит, что у Алены нищая сущность. Алене похер, что это значит, у нее сережки в виде жженых спичек, кольцо с булыжником, серебро. И Алена вот так самореализуется.

Из богатого у Алены духи, но тут уж – извините, простите. Тут моя пролетарская душа протестует, и тридцатник за флакон – нормальное. Хоть и обидное порою немножко. А легендарные, снятые с производства, которые в остатках по восемьдесят – это вечный вой и заламывание ручонок. Слышали, на чухонских болотах вой? Это Алене опять не досталось флакона и она умерла вполовину, расстроившись. Да, Алена может не жрать, лишь бы от Алены не пахло Шанелями Шансами.

И, все-таки, есть в интернетах константы. Неизменные глыбы, ориентиры. Оплот стабильности для всех заблудших и позабывших, как однажды киска тронула лапкой вишенку – и это обсуждали четыре недели на фоне отсутствия других новостей. Что было крайне важно, кто жирный. И кто с кем спал, кто с кем в интернете поссорился. Кого опять сфотографировали без грима – и с голой жопой на барной стойке, пьяненького.

И вроде всех подкосила чума, потом война, потом отчуждение, водораздел, бомборазрыв, клекот ртов, сумасшествие и вездесущий ИИ вместо авторов, тупые коучи, шлюхоботы, говядина по тыще рубликов за килограммчик. И вроде умерли все, кто помнили, что был когда-то "удафком" и Паук, что были рокенролл и тусовочки и фестивали под градом Тампере. А еще помните, были байкеры – ваще нестыдная организация. И можно было, не краснея, рассказывать, что тебя кто-то катал из "Ночных волков". Сейчас-то с мылом свой рот помоешь, если вообще где-то такое ляпнешь.

И вдруг оно попадается в ленте. Серега тупо гнет свою линию, как будто он лет пятнадцать назад ушел в какую-то параллельную, невероятную, блядь, реальность, где до сих пор... понимаете, слышите? Где до сих пор этот свист табуреток, и от Дюрсо еще не тошнит, и для кунилингуса есть еще опция. Пишу подруге: Катюх, гляди. Паук! Как будто из прошлой жизни. Она мне пишет: он чо, живой???? Я не ебу, дорогая Катенька. Похоже, нет. Вероятно, бот нам пишет четенько из той жизни, где всем по 20, где все в говно, а впереди – ни войн, ни циррозов. И мы в минуте вообще от того, как киска вдруг подрогает вишенку.

Тащемта.

Говорят, умер Митта. Что ж, конечно. Все умирают. Нынче принято говорить, что уходит эпоха, и все меняется. Но у меня предсказуемо щемит сердце – и внутри играет музыка Шнитке. Невероятный Орландо построил свой "Нетопырь" и летит по небу, как птица. И когда он потом победит чуму, умрёт, возродится и прошепчет "девочка" - это навсегда останется у меня в изнанке.

Покажите своим детям "Сказку странствий". Не жалейте их, не оберегайте их несформированную психику. Она же формируется именно так: через мощный эмоциональный опыт, через настоящие, чистые, яркие – картинки и смыслы, через переживания, через осознание смерти, осознание себя, через непонимание еще – но вдруг чувство, что ты понял любовь, понял жизнь. Сделайте детям своим прививку от ебучих пластиковых "летучий корабль", "бременские" со страшенными чучелами, "волшебник изумрудного города" гнусный – или чего сейчас там наснимали-то? От чего хочется тошнить из окна. Покажите настоящее, болезненное, невероятно-талантливое, размазывающее. Дайте душам ваших детей расти, сопротивляйтесь поддельному и уродскому.

— Орландо?
— Да, девочка

Почему вы мне не пишете: Алена, у тебя премиум-аккаунт кончился, картинки к посту не пристегиваются, а вылезают отдельно, как у сельского блогера про удобрение грядок силосом!

Никакой внимательности к контенту, а главное – где мои спонсоры, инвесторы и добрые мужики, которые мне даже звезды дарили? Всех растеряла, все отписались? Так мне и надо, это все из-за про поста блядство, вестимо. Сейчас напишу что-нибудь хвалебное, честно! Там будет про ваши огромные лапищи, невероятную проседь в нестриженной бороде и мускул лица недрогнувший.

Оказывается, у всего, что мне нравилось в жизни, существует название. Понимаете?

Кто-то взял и свел всё в одно слово это невозможное чувство легкости, эту неизбывную любовь к людям, это сексуальное напряжение меж нами, дополняемое интеллектуальным проникновением, взаимопониманием и симпатией.

Кто-то же напрягся – и нашел определение чувству важности и уместности, адекватно-высокой самооценке, грации, неге, настигающей в подворотне, когда рассветный дождь моросит тебе в рыло, а ты счастливо улыбаешься городу.

Кто-то взял и обозвал одним словом счастье - почти анацефальное счастье ударенного
головою с разбегу в стену,
когда вся горечь и рефлексия улетучиваются
и ты буквально вновь живешь, смеешься и дышишь,
даже если за окном Апокалипсис.

И я поражена бритвенной точностью слова, определения, которым всё, оказывается, называется. Буквально всё, что держит над пропастью, буквально всё, что в ладонях баюкает, что примиряет тебя с гадким миром, людьми в нём – часто несимпатичными. Погодой, новостями, нищетой, проблемами, плохой литературой и хреновыми фильмами, неудовлетворительными связями – половыми и разными, работой, безыходностью, тщетностью жизни.

Конечно, это слово - алкоголизм.
Одно оно - опора с надеждою в дни тягостных раздумий о судьбе моей родины.

Сочувствую мужикам, которые пытаются меня рассмешить.

В моей печально насыщенной жизни было уже столько клоунов, что миссия представляется невыполнимой. Как там пелось-то в песне из тазораскалывающего, но удивительного музыкально советского фильма? "Притупилась чувствительность зрителя" – вот как. Я ж и сама полжизни шучу, мне даже платят порой за мои шутеечки. А шутник на зарплате – существо суровое. У него улыбка-то выходит страдальческой.

Последний раз я ржала гиеной, когда ходила в один бар, а до этого – видала в центре Петербурга двух мужиков, которые тащили за концы очень длинный, свернутый в рулон, тяжелый, пыльный, гнущийся ковер, напоминающий ветошь. Они никак не могли вычислить нужную скорость и синхронизировать свой шаг, чтобы несомый ковер не прогибался к земле, как мешок с говном, или не вздыбливался слоном в удаве. В какой-то момент им встретился столб – и они обнесли его ковром с разных сторон, натурально встретившись лбами, как в комедии с Луи Де Фюнесом. Тогда один несец сказал слово "блядь" – что характерно для культурной столицы, а вот второй (майка-алкоголичка, трико, пляжные шлепки и перегарище) сказал второму:

– Эдуард Валерьевич, от вас пахнуло пролетарским душком.

На что второй (Эдуард Валерьевич) ему ответил: "Это я пёрнул капустой, но пахну лучше, чем ваш блядский ковер".

Я долго шла, не исказившись в гримасе, слегка гоняя в голове мной услышанное – да и зашла в свой знакомый бар, он был как раз по пути, на соседней улице. И в этом баре стелили ковер. Я удивилась и даже хмыкнула. Опять ковер? День ковров в стране? Ну, ладно, может, модернизация. Был белый день, они открылись едва, но так как я там – гость постоянный – сказали: "О, проходите, конечно же, есть пиво, можем налить настоек, а вот по кухне пока никак. Но есть капуста на закуску, попробуете?".

И вот тогда.
Просто снихуя.
Я разразилась таким диким смехом –
что прямо выржала из себя весь этот день с его капустным душком повторяющимся.

А вы - лингвистика, тонкий стёб.
Пердёж, падёж и шаверма ковровая!
Вот, что способно меня насмешить.
А не вот эти ваши изъёбы.

Не знаю, совпадение или нет – но, начитавшись новостей на ночь глядя, я зашла глянуть, а что там, действительно, за отечественный мессенджер такой – "Макс", в угоду которому чинуши снова доебались до Телеграма, начав принимать какие-то законы из Оруэлла, гнать волну и зачищать настроения бизнесу.

С утра очень сильно воспалился глаз. Левый, разумеется, с правым нормально, потому что, если честно – я его прикрывала, чтобы невероятная инновация не выела мне своей прелестью рабочую сторону. У меня же не только правый глаз там красивее. У меня справа и ноздря в носу меньше. И линия подбородка почти как у девочки, а не как у шарпея породистого.

Почитала бизнес-канальчики. Посмотрела свою почти заброшенную группу Вконтактике, где у меня 20 тысяч подписчиков, но охваты бывали сумасшедшими напрочь – примерно как у ЧБД (это передача) – немотивированно на тыщу помноженными. Как будто я там пишу что-то скрепное, прямо по завету сайтика "Одноклассники". Что-то типа "Анна Асти с песней "Царица" набирает миллионы просмотров, но давайте проверим, а сколько наберет столетняя бабушка Клавдия Ивановна, плачущая по погибшему котику".

Но нет, не пишу же. Письки, промискуитет, алкоголизм и поэзия. Но вконтактик напоминает в этом плане какого-то "бывшего", который среди ночи тебе шлет сообщение "спишь?" – и заманивает тебя вернуться к нему в эти... блогеры. Мол, посмотри, я разработал парашу какую-то, это платформа для таких вот как ты. Потом утром трезвеет – и пишет снова: "Не, платформа уже не работает, Зина, дорогая, у нас отмена, но вот тебе, впрочем, монетизация, если ты зарегистрируешься с паспортом и подключишь ко мне Госуслуги".

Больше всего тут, конечно, жалко глаз, понимаете? Он болит и почти что не открывается.
Вероятно, боится узреть миграцию, как когда-то из фейсбука в телегу. Мол, подписывайтесь на мой новый канал.
А еще заходите в группу Вконтактике.
А еще присылайте мне симпы и смайлики в Госуслугах.
Да ебитесь вы в глазики.

Мам, купи.

И рога еще.
И мундштук для сигареты из слоновьего бивня, патины и черненого серебра.

Я в этом всём пойду в полуклинику, полу-полу, потому что в цельную я боюсь, мне там в глазик будут лапы засовывать, а к такому жизнь меня не готовила.

Спасибо за народную медицину. Полностью согласна со всеми читателями, которые советуют излечение фурункулёза жёваной гречкой, цистита - показыванием "дули" в вагину, а депрессии – копанием грядок на даче. Непередаваемые ощущения от исследования возможностей собственного иммунитета нас ждут за чертой, после которой, видимо, кровопускание, электрический ток и молитва.

Память моя мне подсказывает, что была я в том времени, в котором лечились струёю бобра и закаливанием, поэтому во взрослом моем этом возрасте лет пятнадцать я работала на стоматологов, пластических хирургов и ортопедов, выпрямляющих и разгибающих всё, что не излечилось от спермы китовьей. Кто доил тогда китов мне в угоду – память, слава богу, мне не подсказывает.

Любителем медицины народной был в нашей семейке батяня. Может, был он неплохим мужиком – как лекало под человека, как перспектива. Но просрав всё на свете и разочаровавшись в себе – полностью отъехал за Гауссиану нормальности, став амбассадором магиофренического синдрома. Это когда ты все время надеешься, что существует какой-то неочевидный, но легкий способ – не знаю, к примеру, возьмем зарабатывания бабла. Скажем, способом коллекционирования мелочи, в которой попадется тот самый рупь, за какой тебе дадут сто миллиардов, потому что рупь-то редкий и качественный. Или способом производства вина из красной рябины, которая вдоль дорог и бесплатная. Или раскапыванием сокровищ партии со старым, спизженным где-то металлоискателем.

Ну, и, конечно, он верил в заговоры фармацевтики, которая сажает народ на таблетки, а раньше, как известно, лечились мочой младенцев, её на конфорке упаривая. Отец таблетки не пил, он лечился травками, вареным яичком, прополисом, настойками на калгане с женьшенем – и дожил аккурат до своего дня рождения, когда ему бахнуло сорок пять. Сорок пять – это как мне, понимаете? И, вроде бы, нехило бы повторить этот стремительный жизненный подвиг, но я закапала в глаза котиков-стероидов, тройную порцию антибиотика (слава стрептомицину, избавившему мир от чумы – до этого-то клювом с травою лечились) и с удовольствием читаю ваши советики.

Вы это... милые мои, хорошие, умные...
Вино из рябины еще не пробовали?
Есть прям чувак, который из могилы советует.

Хочу обратно в деревню. Ловить трусами сомов. Вставать, вываливаться на улицу, садиться жопой на мотоцикл, взвывая от температуры седлища. Там, если честно, надо сильно поёрзать, чтобы случайно не запечь себе тухес. Куда-то ехать за кофе без шлема, скучать, беситься, что снова нету тусовочек. И что единственная компания – это какие-то бабы стрёмные, которые проводят здесь курсы, тупые курсы по дыханию маточкой. Или патриархальные жены, которых муж курить на лавочку выпустил.

Жрать суп на завтрак. Вот этот, рисовый. С таким количеством мяты и чили, что прям внутри сразу зверь просыпается, который хочет бежать по полю – и чтобы рис щекотал ему писечку. Работать как подкустовный выползень – в тряпичных тапках на босу ногу, коротких шортах – детских, поплиновых – и, сидя под бутылочной пальмой, поставив ноут на две тарелочки. Это чтоб рожа твоя на созвоне была всем очень даже заметна, а вот тот факт, что ты даже без майки – был скрыт от всех коллег уважаемых.

Хочу в обед сидеть в море на сваях – и выбирать себе гадов жареных. Или сырых – они даже вкуснее, если к ним чили подать килограммами. Пить пиво. Много. Зажирать его устрицами. Не ощущать следом ни опьянения, ни даже вялости в своих членах. Как воду пить. С килограммом лаймов и льдом, в стакан очень щедро положенным. Потом лениво катить на закат – и снова очень активно беситься, что красоту эту не разделить прям ни с одной родной, близкой рожею. Поскольку рожи-то все остались среди прекрасного, итальянского, но заебавшего в хвост и гриву санкт-петербуржского градостроения. Они смурнеют там и стареют, от них все время что-то отваливается, у них бывает бодун и мигрень, тебе их жалко, ты сильно скучаешь – но охуенная и прекрасная, забывшая боль, старость и ожирение – сейчас поедешь сидеть на бассейн под той же пальмой своей бутылочной. И будут громко орать цикады. И кот в ошейнике спиздит креветку. И долбанутая птица коэль тебе отмеряет год за десять. Придет француз вида "лё мужикуэ", придет британец хуевого вида, четыре чинных пенсионера из отдаленной китайской провинции тебя сейчас позовут на лапшу. Но пышнотелая, милая таечка по кличке Пим (у них у всех там кликухи) уже несет тебе твой сибас в буквально ядерном, жгучем соусе и, хохоча, наливает вино. Фром ми фор ю! Это значит – бесплатное, поскольку мы с ней уже подружки. Да и совблан этот стоит дешево, хотя по качеству он волшебней вот этой питерской жижи за тысячи.

Хочу обратно, простите меня.
Куда-то делась любовь моя к городу.
Буквально смотришь, как на мужика, которого сильно, безраздельно любила – а он состарился, подурнел и уж лет двадцать как не меняется. Теми же мыслями будто живет, те же болячки свои баюкает. И вроде ладно, он в доску родной, ты в нем реально помнишь все трещинки, да только пульс твой –  ровнее, чем если б ты сдохла тогда от взаимности. Но он арбузил и не любил, твоя аддикция тоже закончилась. И вот ты смотришь, не в силах понять, а что ты в нём двадцать лет находила.

И мир большой, и китайцы с лапшой – тебе теперь в сотни раз милее, чем ощущение, что ты свой.
Как вековой, вполовину гнилой – огромный дом прямо в центре города,
который надо бы, блядь, снести,
но он тут памятник, старострой, кусок пейзажа на Моховой.