Свершилось непоправимое, страшное. Нашу олдовую, старинную баню, в которой – поговаривают – отмывали литературу с Достоевского и революцию с Ленина – переделали в спа-салон. Нет, вначале они просто закрылись. Изнемогая всеми мослами, две сумасшедшие женщины из Петербурга попеременно звонили в администрацию. "У нас ремонт" – блядски гудела трубка, и женщины списывались о тревожном:

– Второй месяц пошел, что ж они там переделывают-то?
– Ну, что, что. Сандуны херачат. Придем к январю – а у них там колонны, кариатиды из пластика, на входе швейцар с запотевшей водочкой и груздями в сметане...
– За семь тысяч рублей...
– Массажные столы, стриптизеры по вызову...
– Обертывание шоколадом, китовой спермой...
– .....
– Не задумывайся об этом, гони эту мысль!
– Нет, ну действительно, а как ее добывают-то? Кто-то дрочит киту? А вот чисто технически...

Разговоры сваливались в насущное, баня не достраивалась, не переделывалась, мы ходили ужинать на Достоевскую, чтобы послушать слухов от знакомых старух. На Кузнечном рынке всегда же стоит знакомая бабка. Ну, не знаю, торгует там чем-то. Гладиолусами, закрутками, колумбийским кокосом. У нее всегда можно спросить про Ямские бани – и она поделится соображением. Та же бабка потом будет гонять тебя ссаным веником за то, что ты зашла в парилку без шапочки. А ты в ужасе будешь гадать, сколько ей лет, рассматривая одновременно причудливую вязь взбухших вен на ее старой коже – и свежих татуировок из дорогого салона. Бля, да ты даже мастера знаешь – он твоим байкерам партаки штукатурит, еще в девяностых струной каленой набитые.

– Здравствуйте, когда вы откроетесь?
– Мы надеемся в сентябре.
– Здравствуйте, сентябрь, вы когда откроетесь?
– Девушки, хватит звонить сюда каждый день, сходите в другую баню, пожалуйста.
– В других нет души. Кстати, что вы там вообще ремонтируете? Вы нам душу оставите, или у вас Сандуны?

На открытие, в которое уже даже не очень-то верилось, шли траурной процессией, даже оттягивали. Заносили себя туда как золотой саркофаг – с долженствующей приличиям помпой, но и отчужденно немножко – ну, мало ли. Тетки в банной будке – все те же, слава богу – никакого ремонта, наши тетки – чуть заебанные и неприветливые, а не вот эти, из других бань, типа менеджеры. Которые тебе веники впаривают буржуйские вместо наших, родных дубов и берез. Но остальное... даже дверь не на месте. Ее перенесли в другой угол какой-то, баню расширили раз эдак в пять, построив два бассейна с джакузи, ледяной выплевыватель и какие-то будки, которые теперь надо специально оплачивать, чтобы загородить свои прекрасные туловища дурацкой шторкой, видно – от старух. Но старухи-то как раз и обеспечивали душевность! Скукоженные судьбой, столетние, татуированные питерские бабулечки – злющие и прекрасные в своей ярости.

– А ну, сымай трусы, ращеколда, нечего тут на всю парную своими тряпками дурными вонять! Да что ты там прячешь-то под трусами! Да чего мы там не видели-то у тебя?

Наши бабки гоняли из парилок "тряпки", не давали лезть в хамам в полотенцах (да, даже если вы его только что вот сию минуту купили – оно будет вонять на весь пар душниной, а если купили давно - то ссаниной, порошком и чем-то химическим), наши бабки рассыпали грибы и травки, чтобы дух в паре русский был, православненький, наши бабки могли надавать нам веником – да так, что ты потом с БДСМ-сессии неудовлетворенной по жизни выходишь, потому что - ну, что вы понимаете в порке? Наши бабки проветривали, мыли, поддавали, учили уму-разуму, причитали, кликушествовали. А теперь баня стоит как чугунный мост – и бабок из бани повымело.

Осмотрелись. Ну, в целом, жить можно. Парная цела, даже не ремонтировалась. Ну, бассейны, подумаешь. Даже спасибо. Хамам перестроили в нормальный, ведь раньше там вместо положенных 40 влажных градусов было 60 или больше – неправильно. Но теперь вместо нашей атмосферы питерской – там юные нимфетки с маникюром. В автозагаре такие. Ходят, виляют идеальными жопами, идеальными сиськами - бесят. Бабок нету. Смело и смыло. Ценовая категория неподходящая. И вроде все то же самое, но пришлось после пара в "шайке" хряпнуть столичной. За новый год, новые перспективы и старых бабушек, которых уж очень не хватает, роднулечек. Две курицы сегодня залезли в парную в слитных купальниках из спортивного клуба – и банная моя подруга Катечка только вздохнула, воздев долу глаза. А после, уже в "шайке" за водочкой, философски произнесла:

– Ты знаешь... В другой раз молчать не будем. Похоже, это мы теперь с тобой - банные бабушки.

Чуть мимо контента, но, тем не менее: спасибо, Марина, Оля и Наталья, которые внезапно вспомнили, что три года назад я начала собирать коллекцию новогодних игрушек из стекла вместо той, что собирала лет двадцать – но она сейчас радует трансвестита Виолетту в квартире бывшего. Алена же как тот горный джигит – уходя из семьи, в которой ей предпочли другую хм... женщину – оставляет после себя все: квартиру, машину, фамильное серебро, ассигнации. Но жальче всего Алене коллекцию, потому что Алена собирала ее во всех странах, где была, где жила, куда не попадет больше, вероятно.

Я не писала никаких постов, не просила себя как-то поздравлять с Новым годом, но три читательницы вспомнили ту драму – и уже послали мне в коллекцию по игрушечке. Я уже не успею на Почту России, но как только – так сразу я их заберу, и не будет моему детскому счастью преград и препятствий. Спасибо, дорогие женщины. Это потрясающая вообще идея – делать елку для себя, со своими эмоциями, воспоминаниями и украшениями, каждое из которых будет напоминать мне о ком-то, кто точно не променяет меня на член с сиськами. Вот такая получилась новогодняя благодарность!

Желаю вам всем неожиданных – а главное, милых и приятных сердцу подарков.

Тосты прощания с уходящим годом теперь невероятно, конечно, выглядят. Сидим с подругой, генерим анимацию. У нас за это дело я отвечаю, если у меня с ножиком у шеи никто не стоит. Потому что если стоит - то я каменею, как жена Лота, обернувшаяся на карьеру клоуна. Попросите меня сказать вам тостик ко дню рождения – и уставьтесь на меня десятью парой глаз. Вы увидите, как мне захотелось домой, в шкаф, в сундук, замуж за мужика, который загородил бы меня своим туловищем и стянул бы все внимание на себя, пошутив как-то особенно неудачно.

Но, если не стоит никто - я сама. Вспомни, говорю, хоть что-то хорошее: перечислим, поблагодарим – мы даже самых сраных бывших своих благодарим обычно хотя бы за опыт.

– Ну, я от рака не умерла, хотя полгода себе намеряла.
– А я не сдохла в свой день рождения, как мой отец, помнишь этот прикол?
– Клуб сорока пяти, ты про эти загоны?
– Ага, про них. Но вот живы, прикинь.

Мы тут же чокаемся, пьем холодную водку, закусываем груздями по цене красной икры. Говорю ей, что планировала бросить пить алкоголь – навсегда, вот даже по особенным праздникам, но феерично вылетела из аскезы. Сразу черту под хвост, как у меня тут и водится. Мы раскручиваем эту нить – не вышла замуж, не похудела, не избавилась от тягот прошлого, не пошла к психологу, наконец, не издала снова книжку, не собрала Олимпийский. Снова пьем за то, что мы живы, хотя бы. Благодарим год за подружкин Непал, выдавшийся совсем неожиданно. За мой Таиланд, за подругу мою прекрасную, которая сопровождала меня в приключениях, хотя – казалось бы, я так херово схожусь с новыми людьми, кто нормальный-то. Очень робко планируем – на дворе Калиюга. Вот бы парочку новых стран, вот бы парочку новых романов – это я уже себе предсказываю. За три последних ужасных года вдруг обострилось желание жить – такое острое, что хоть режься. Подруга смотрит на меня так, что будто хочет пошутить немыслимое: мол, может, все-таки, рак? А то ты так влюбляешься, что никакой терапией не вырубить.

Я ненавижу свой день рождения, спускающий меня в дофаминовый кризис, но оживаю к Новому году. Как одинокий ребенок без праздника, который рано утратил Бога, но до сих пор пишет Деду Морозу. Мол, слыш, старик. Посмотри на меня. И поднеси меня на ладонях к очочкам, или чего ты такой слепой-то? Ну, можно чуда хотя б чуть-чуть? Немножко мелкого, личного чуда, уж если ты не способен на большее. Горят гирлянды, носок купила. Давай, отсыпь там огромной ложкой. Одна и верю еще в тебя. Одна и жду тебя у окошка.

Самое смешное, что я делала в Новый год – хм... кормила холодцом иностранцев.

Нет, я и сама его не жру никогда. Но это сорт вот такого реванша: азиаты, с которыми я провожу свои зимы, тоже не едят жареных тарантулов, кузнечиков с карри и личинок жирнющих, скорпионов на гриле и прочую нечисть. У них это – аттракцион для туристов, понаехавших из сугробов своих. А мы-то чем хуже? Держи холодцом по столетним своим воняющим яйцам! Православием по буддизму, холодком по медку, свежей, четкой лыжней по пляжику.

Нешто сложно мне купить эту харю свиньи, которую вы срезаете к празднику, чтобы украсить ей свои алтари? Мы можем жрать ваши подношения, сварив их натурально в семи водах – в кисель, в трупный яд, в липкий ужас распада и тлена, в христианское наше сиротство, в ожидание воздаяния за скорби земные-то. Нужно взять морд свиньи (сразу тут вспоминаешь "Повелителя мух" у Голдинга) и куриных копыт с коготками, мяся, что ли, какого – пойдет и Зебу (если что - это корова такая ушастая, но если нет ушастой коровы – потому что им в космосе делать нечего – то бери тогда смело водяного буйвола, чьи обрубки воняют болотом), и заправить рисоварку раз сто. У меня, кстати, мультиварка. Навонять на весь тайский аул – так, чтоб манго с деревьев попадали, а папайя в твоем саду обволоклась серебристой плесенью.

Я обычно сидела в трусах, разделяя ошметки вилочкой. Кости, когти – в один кулек, а съедобное – в красивые чашечки. Ну, такие, для салатов у них. Чесноку туда еще как от вампиров, чтобы дух стоял очень свой - русский дух, если уж по правде. И вот странная эта херня: у них тоже чеснока-то как грязи, но в таком вот душевном блюде они его как бы не понимают. И укроп. Тут совсем пиздец, потому что укроп пахнет Дьяволом и его дьяволиной свитой. Ну, а если укроп с чесноком – то вот этим дерьмом свежесобранным можно, в целом, гонять пауков, тараканов – все, что они жарят. И туристам нещадно скармливают.

А потом - пожалте к столу. Ох, какие там светлые лица. Я от тайцев "ептваюмать" без акцента разок и слышала – когда всунула в них холодца. Зашибись там обмен культурный. Словно из каких-то глубин поднимается идиоматика – где-то слышанная от туристов. И "билят", и "ебат", и "сссукэ". Почему-то они еще не переносят, как это выглядит. И пытаются захоронить тут же вот, на грядке с папайей. Я не знаю, наверно, буддизм не допускает такого варварства, чтобы морду какой свиньи консервировали в ее жизненных соках.

А с селедкой у них прямо норм. Те же яйца столетние в профиль. И воняет, и странно на вкус. И цветное такое все, яркое. Правда, свекла у них десерт – типа красить какую-то выпечку, если нет тараканьей хуйни, какой красят напиток Кампари.

Всем приятного аппетита.
Тем, кто ест сейчас холодец – прям на завтрак, как варвар из леса.
Но такой варвар. Сильно варварский.

Вместо президентов 🥰

Утро первого января у питерской богемной телки выглядит так: нет никакого оливье и селедки – потому что она их и не готовила. Нет никакого холодца в восьми блюдах, потому что холодец – это что-то от дьявола. Нет мимозы, нет мяса с колбасами. Есть икра, из которой торчит одна ложка, потому что вечером тридцать первого – часа за два, что ли, до нового года – богемная телка схватила икру, решив, что хоть так сохранит себе скрепы. Есть коробка конфет из алкогольного маркета, три бутылки шампанского, пару вин и какая-то курица в морозильнике. Богемная телка достает себе курицу, чтобы сварить новогодний бульон – больше ее организм после праздника ничего и не примет – проверено.

Отмечать стали очень чинно – это надо признать, все же, возраст. Никто не наряжается в жирных лисичек, бородатых снежинок и дубы-колдуны. А потому невозможно почувствовать праздничное, увидев, как в фойе туалета Дед Мороз ебет в рот Щелкунчика, преодолевая ужасные риски. Никто не бьет никому лицо за тост о творчестве и поэзии, не выясняет вопросы с бывшими, хоть Новый год объединяет их всех: первую любовь и последнюю. Мордобой, кстати, должен начинаться еще и тогда, когда кто-то решил, что любовь – последняя.

Но, кое-как, все же встречено. Даже без похмелья, какое обязано просто витать над всеми дворами-колодцами города. Выпал снег, начал таять, народ задвигался и орет во дворах свою скверну земную. Прямо сейчас – что еблан Серега вынес на пухто бараний скелет, прямо целый (где взял-то его, мудак), без пакета – и там на него уже все окрестные кошки сбежались. А кот Игорь принялся их грубо сношать – я этот акт даже из окна наблюдала. Пришла к мнению, что у одной там кошечки праздник складывается лучше, чем мой. С одной стороны она жрет. А с другой у нее - хороший любовник. Я не жру - бульон еще надо сварить. А любовники полегли на сражениях с салатами, или что там у них, я не знаю. Жена. В майонезе вся такая, праздничная.

Из удивительного – иногда как-то неожиданно, но просачивается кто-то из понауехавших, и в три утра ты получаешь звонок, который будто бы из прошлой, ушедшей жизни: мы на Некрасова, ебанись? И Сашка тут, прилетел из Испании.

И ты бежишь, теряя кишки – увидеть их загорелые рожи.
Еще раз с праздником, дорогие друзья!
Пусть у нас с вами будет год, как у кошек. Чтобы вообще вот с разных сторон была полна коробочка счастьицем.

Надо бы подчинить свою жизнь хоть каким-то правилам и контролю. Помню, как легко и свободно управлялась с сей задачей моя бабуленька. Перед Новым годом она важно приобретала новенький "численник" - отрывной календарь с мешаниной из советской пропаганды, христианских праздников, ритуалов на каждой день и еды, каковую в этот день следует специально готовить.

Обед на первое января: суп-лапша (предварительно обжарить вермишель на сухой сковородке до шоколадного, красивого цвета), рыбные крокеты, мороженое сливочное. Дела на вечер – вязать кружева, вам понадобится миллиметровый крючок для салфеток. Хозяйке на заметку – не выбрасывать мандариновые шкурки от праздника, а захерачить из ошметков для деда настоечку. Ну, вот и сложился какой-то план на четверг.

Но у меня отсутствует дед, руки с рождения под хуй заточены, а что такое крокеты я вовсе не знаю. Звучит, как чего-то из индийского спорта, в котором вообще непонятные правила, может, там и рыба вполне пригождается.

Тогда хорошо бы стать адептом религии. Православие я отвергаю буквально сразу - слишком сильно меня в него в детстве тащили. Но вспоминаю знакомство с красивым парнем из интернета – там такие были фоточки полуголые.. Ну, вы знаете подобных парней. На них всегда что-нибудь растегнуто и эти мышцы косые, блядские, уходят стрелочками прямо в пах. Конечно, он был первый вообще в моей жизни, который на груди носил розарий католиков. Я в интернете еще удивилась – мол, ты католик? Это даже не в рифму. Католиками лучше быть, если ты типа Толик. А тут не вижу никакой смысловой нагрузочки. И он сказал тогда, что жизнь – это хаос, а католичество приобщает его к ритуалам.

Я почитала ритуалы католиков. Евхаристия, покаяние, елей. Тут даже мусульмане изобретательнее – у них весь быт расписан в специальной книжечке, мне подарил ее первый босс. А называется "Жена мусульманина". Не знаю, что он имел в виду, но там расписано буквально по нотам, как тебе спать, есть, ходить в туалет. Не проработали ритуалы католики.

Еще читала про адвент-календарь. Это чего-то типа численника бабуленьки, но очень сильно завязано на
такой религии как маркетинг.

Там обязательно либо жрешь, либо еще как-то продукт используешь. Ну, типа бьюти-календарь, медицинский. Или какая-то залупа с религией, какая нынче называется астрологией. И я не против той же астрологии – но надо, чтобы все эти названия ебучие реально обуславливали порядочек. Мол, ты ишак по гороскопу масонов? Тогда сегодня у тебя - депиляция, четыре вирша про первый снег, индийский спорт и уборка на полочке. А не вот эта вот ерунда, что у синиц будет пшено в пятом доме, а потому не исключено, что им предписана случайная встреча.

Не надо мне ничего случайного! Я и без вас как песчинка в проруби, а иногда прямо как говно. Я знаю, вы это так называете. Хотелось бы подчинить свою жизнь какой-то миленькой схеме жизни, где ты, конечно же, самурай, но путь твой весь – не херня бессмысленная. И, видимо, как-то именно так, сей самурай надевает куртку – и прет в какой-нибудь магазин купить себе свой первый плейстейшон. Чего сидим-то, как сраный сыч? У нас сегодня четыре миссии и надо босса еще замочить, поскольку нехер совать мне книжечки.

Товарищ телеграфирует из Таиланда: нашел твою байкерскую мать, а с кормящей промазал. Присылает фотографию – точно, не та. Моя толстенькая и уютная, не без кокетства такая, с сережками. А мать товарища – слишком старая, чтоб интересоваться туристами, снегом, пьяным встречанием нового года, сиротством экспатов в чужбинушке.

Пишу экскурсию ему, как кликуша. Туда, мол, ходи, а сюда не ходи. В башке - картинками прямо: вот тут у нас лучшая "маргарита", они любят синюю, простую не жалуют, но делают сразу в тазу металлическом, переливая в красивые чашечки. Вот тут – моя кофейня байкерская, куда я сразу заходила с ебальником, на котором написано: все починю, во всем разбираюсь, даже в доисторическом. Тайские байкеры были в восторге: они там похожи одновременно на айдолов – таких припудренных полудевочек в блестящих стразах и хеллоу-китти и – и наших нищих парней девяностых, из рабочих поселков ребяточек. На которых футболка с "нирваной" была затаскана настолько до дыр, что было очевидно – в ней он и женится. В ней и похоронят его всем сообществом.

Правее по курсу – кормят устрицами, и они там, представьте, нормальные. Их сразу почистили, уложили на лед и ценник поставили как на картошку. Картошка фри - 170 бат, и лопнуть от устриц - тоже. А вот тут надо пива себе купить, там лаосское, нефильтрованное, в мелких бутылочках. Если дальше поехать - собор католический, еще вьетнамцами два века назад построенный, два полуголых француза пекут блины, некрасивый австралиец запекает картошку - и лобстеры, лобстеры у худющего деда. Иконы смешные - Иисус в виде Будды и Аллах в виде Будды, смешалось все. Суровые арабы торгуют камнями - сапфирами, изумрудами, всякими. Берешь булыжник, идешь к оценщику – и он выдает тебе сертификат, что камни настоящие и очень ценные, хоть на это невероятно насрать, потому что не имеет все это ценности, ты же в шортах, какие на тебе уж истлели, ты как байкер в футболке с "нирваною".

Ищем тайскую мать, я переживаю, чтобы незнакомого товарища из канальчика хорошенько кормили и баловали. Он показывает ту мать, что надо - я знаю, у нее все свежайшее, я годами у нее что-то ела, проезжая из Чонбури до Трата. Метясь прямо на острова - но без суеты этой и торопливости, потому что надо везде тормознуть, всех матерей своих приобнять, посоветоваться, спросить, что случилось, пока меня здесь не было, кто родился у них, кто женился, а кто уехал в Бангкокский университет изучать гостиничное дело и бизнес. Мать находится, я улыбаюсь и радуюсь. Надо, видно, смотреть билетики, но я на всякий случай пишу ему укоризненно: ты хоть фотографий побольше показывай. Пусть картинки эти в моей голове окончательно придушат во мне мой Питер, новый год, всех моих друзей – и ветер свободы верхом на байке перережет мне жизненный план. До и После - это всегда До и После. Это два человека во мне. Один - что-то нажил, оброс чем-то важным. В другой – ищет мать себе, ищет людей, прирастает к случайным событиям – и носит истлевшие шортики.

Однажды я была истеричной оранжевой морковкой на новогоднем утреннике в детском саду.

Надо было петь песенку "Каждый овощ будет рад, если попадет в салат". Это придало моему растущему организму оттенок фатальной уёбищности. С тех пор, кажется, так и живу – в костюме еды посреди жрущих салатики – отсвечивая оранжевой этой истерикой и давящим чувством несоответствия.

Или Арлекином как-то была на школьном спектакле. Должна была орать диким укурком – Авотыя! Авотыя! Чтобы все сразу понимали, что с этим бубенцовым, нелепым клоуном – само счастье на сцену выплыло. Но костюм жал на жопе, а нитки прелые – того гляди разойдутся и стыдно сделают. Да и ребенок я флегматичный, задумчивый. Поэтому "авотыя" в моем исполнении выкурился в мрачный, констатирующий пиздец. "Авотыя, извините. Ну а хули, теперь уж вот так."

Или с мамой как-то корону делали. Это я уже конкретно восстала – и как давай объяснять, что я – девочка, и хочу быть принцессой, а не едой или шуткою. Тогда мама сказала: раз хочешь - то ладно. Неси битое стекло, например. У нас игрушек битых – до задницы, сейчас их будем добивать на картон
и клеить тебе твою корону вонючую. С тех пор у меня четыре шрама на левой ладони, и на запястье правой – один. А потому что быть принцессою больно, у Ариэль вообще в сказке половину тела оттяпали. И, по всему выходит, язык ей вырвали. Чтоб не пиздела о своих желаньях задушенных.

Или на школьной сцене играла. Мне сразу выдали огромный и желто-черный костюм шмеля, которым царь Гвидон оборачивался, чтобы лететь, жужжать и забиваться в щель в центре саспенса. А я еще морковку не проработала – с психологами в мои времена не сказать, чтобы все было гладенько.

А в универе ничего не играла.
Да и костюм принцессы у меня к тому времени
уже изрядно трансформировался в шалаву.
Чего-то кожаное, черное, агрессивное.
Каблук повыше и помада морковная.

И вот хожу с тех пор посреди этого фестиваля костюмного – и жду, что кто-то разглядит внутри шалавы Снежинку. Или принцессу – в короне которая.
Корона есть, кстати, в Таиланде купила. Алиэкспресс, стразы, перья. В такой только Наину играть – которая у Пушкина не дождалась нихуяшечки– и стала ведьмою от усталости.