Германия, Франция, Украина, Америка, Латвия, Южная Корея, Таиланд, Узбекистан, Казахстан, Армения и обширная география всей России – городов, в которых я никогда не была, но если жизнь моя будет долгой – меня точно занесет в ваши Ойкумены.

Какие вы у меня многогранные и интересные. Читаю ваши комментарии, смотрю елки, животных – и улыбаюсь бесконечно и радостно. Привет, Сахалин, откуда родом все мои близкие друзья (как так вышло?), привет, Ташкент, где лучшие в мире пирожки у знакомого деда (клеенчатые скатерти, чайники красные = в белый горошек, как в детстве), привет Корея (щас бы тазик кимчи), привет Украина - половина крови моей, половина сути моей, моя боль, привет, все города и континенты далекие. Новый год потихоньку проникает под кожу вместе с красной икрой и шампанским, теплыми словами от вас, звонками, подарками и открытками.

Как только мир наш у нас окончательно спиздили – единственное, что нам остается из прежнего – это держать друг друга за руки через расстояния, поддерживать живое тепло человеческое. Спасибо за еще один год. Спасибо всем, кто добавился в этом. Меня тут снова слегка покорежило – но это к лучшему, вы же знаете. Поедем в лето. Откроем страны. Возьмем большой, страшный мотоцикл – и заберемся на вулкан пить дерьмовый кофе. И зажирать его супом с куриными лапами. Найдем мальчишку какого-то, байкера, дурацкого распиздяя пляжного, которому лет тридцать – ну, максимум – такого светлого дурачка. И непременно в него тут же влюбимся. Писать будем едко – с воздушными рифмами. Научимся юзать эту прогу с музыкой, чтоб каждая песня - сразу пелась в миноре, запишем видосов и научимся их монтировать. Чем черт не шутит, может, купим гопро. Или на что там нынче блогеры кино свое делают.

Давайте верить в то, что год будет урожайным. Хотя бы на эмоции и события.
А тем, кому и в этом досталось – желаю покоя, любви, близких рядом. А если нет – тоже не беда.
Я буду близко. Будем держаться за руки.

Мы же никогда с вами не устанем восхищаться нашими комментаторами в фейсбуке, верно?

Этот - из разряда любимых.

Ты можешь сидеть посреди полного благополучия на коленях у самого красивого мужика, которого только носила земля, пить шампанское, жрать колбасу с газеты, придумывать имена своим детям, заканчивать диссертацию или книжку, зарабатывать миллион, отбиваться от поклонников, бывших, будущих – но едва ты напишешь чего-то в столбик и срифмуешь любые эмоции... Разведенка опять ноет, недоебит, дай сантехнику уже, заебала.

Интересно, а Гоголю так доставалось? Постригись нормально и трахни ключницу! А Толстому чего-то писали, когда он всю дворню свою переимел? Хочу вести канал о литературе, который назову "литература секса vs литература сублимации". Во втором разделе у нас будет пара христианских аскезников, которым почти нечего было противопоставить своим греческим коллегам, выебавшим, уже, кажется, не только всех соседей своих, близких родственников – но и пару конюшен, и погреб с амфорами. Но отчего-то это не вырубило им мозг, талант и желание складывать мир из текстов.

"Господи, сколько в тебе лишних эмоций" – говорит пятидесятилетняя красивая актриса, перетянутая черными бусами так, что лицо ее налито кровью, а глаза чуть вываливаются из орбит. "Я брала с тебя частями свою Настасью Филипповну" – добавляет она, отпивая из кубка – натурального кубка в фальшивых рубинах, я даже не знала, что в Петербурге такие водятся. Больше подошло бы на бал Сатаны, но у нас тут Достоевский, а не булгаковщина.

– Настасью Филипповну? Которую, из Даун-Хауса? В одной руке бутылочка водочки 0,75, а в другой - я не помню, огурчик?
– Да нет же, натуральную, для спектакля. Которая рогожинские деньги сожгла.
– Но я бы нипочем не сожгла, понимаешь? Там 200 миллионов на наши деньги.
– Сколько? Ты же шутишь? Серьезно?
– Один к тысяче семиста, то есть, получается, от ста семидесяти – до трехсот двадцати миллионов.
– Охренеть. Так надо было ехать с Рогожиным. У нас его, знаешь, первый красавчик театра играл. Такой с виду грузноватый мужчина – но двигается так, что сразу представляешь его с собой в апартаментах под простынью.
– Господи, ну зачем ты все это, Наталья? Ну, какие апартаменты у вас, театральных. Последний раз ты трахалась с братом повара в оркестровой яме после оперетты по Сильве. Мы до сих пор помним этот бурный роман, он занял у тебя тридцать тысяч для брата, чтоб тот смог участвовать в конкурсе итальянских десертов. Это даже звучит как тупой водевиль, а простыней у тебя отродясь не водилось. Чем ты там укрывала того конголезца залетного?
– Шкурой рыси.
– Вот именно, шкурой. Которую ты спиздила из реквизита какого-то.

– Но я все равно брала с тебя Настасью Филипповну. Положим, миллионов ты б не сожгла, но, помнишь, как ты с размаху ударила по лицу своего любовника пьяного?
– Я никогда не била мужчин по лицу. А тебе лет семь назад жаловалась, что завидую женщинам, которые могут. Потому что есть красота в этом жесте – вылить в рожу вино, залепить пощечину. Нацарапать скабрезное слово на его новом порше.
– Нет, я твердо помню, что била.
– Ты не можешь этого помнить, я тебя не знакомила со своими мужчинами.
– Потому что не дура.
– Вот именно.

Наталья осушает четвертый кубок, закуривает дурь через странный сапог, напоминающий то ли какой-то сложный вибратор, то ли приспособление для травли кротов. Она потрясающе красивая женщина – черные, как две мохнатые гусеницы, собольи бровищи, черные же цыганские совершенно глаза, тонкий овал с острым подбородком, точеные руки, темная кожа. Ей бы Эсмеральду играть, а не Сильву. Сильва же - толстая, нескладная женщина, или я не в той музкомедии шоу смотрела?

На нее реагируют мужчины любые: любого возраста, сорта, достатка, социального статуса, степени импотенции. Ее нужно прикладывать к херовому браку, чтобы там непременно всё опять заеблось – и заново вспыхнул медовый месяц. Я говорила ей: услуги оказывай. Какой-то новый тип эскорта давай придумаем. Ты приходишь в семью приглашенной звездой, проводишь с унылыми супругами вечер – и вот они уже в ужасе пересчитывают семейное серебро, проверяют в комоде наличие ассигнаций, озираются, матерятся – и усаживаются за стол, чтоб обсудить загадочную Даму Пиковую, которая тут насорила пеплом и оставила за собой шлейф нафталина с ладаном. Слово за слово, как хорошо, а я ведь люблю тебя, Танечка. И Танечка, рассупонив халат, уже трясет перед Валерием жопою.

Меня же надо прикладывать к хреновым поэтам, неудачливым музыкантам, мальчишкам и юным, очень тонким нескладным евреям, выращенным на французской поэзии. К их абсолютно фригидным женушкам, дородным, властным таким матерям. Меня к их дому подбросит Рогожин, я плавно выкачнусь из кареты с эмблемою – и выгружу из нее чемодан, набитый плотно большими деньжищами. Встану в ветре пронизывающем, посмотрю своим взглядом невидящим, в котором сиротство всех земных обречёнок – в одной рученьке водочка 0,75, а в другой - я не помню, огурчик. И вот он уже бежит уже по ступенькам, практически теряя сознание. То ли оттого, что тут я во плоти, то ли оттого, что буквально минутой ранее его жена по лицу ударила. Или властная мать, тут без разницы.

Твоя самооценка до и после того, как бывший через семь лет написал-таки, что "снег пошел, с новым годом, думаю о тебе"

Давайте ответ придумаем?

Ну, и пока вы помогаете мне придумывать ответ бывшему, я тут отвечу (махом, чтоб два раза не вставать) одному моему постоянному подписчику, который настырно пишет мне под каждым смешным постом, что я:

- думаю, как мужик
- пишу, как мужик
- мужик

Привет, Александр! Слушай, чего расскажу. Как-то мне два года пришлось притворяться мужиком. Денег тогда не было ни копейки, а за буквы вообще не платили. Мы работали ссаными менеджерами после этих своих МГУ. Продавали бухло с Дьюти Фри и косметику. А еще разносили Кораны пацанчикам, инкрустированные бриллиантами. Такой, знаешь, курьер на особом статусе. С коммерческой жилкой трясущейся. Выйдешь щас от клиента живая, или без вести пропадешь? Потому что пацанчику ж ясно, что накрутка там на книжку раз в десять, а бриллианты ненастоящие.

– Ты же ходишь по краю, Алёна – говорил мне Асланчик из фьючерсной биржи. И засовывал котлету в слюнявчик. Этот шелест новеньких купюр до сих пор взрывает мне мозг резким всплеском адреналина.

От такой работы я тогда похудела килограммов на тридцать и загремела в больничку – лежать и лечиться. Бывший будущий муж накопал ноутбук – настоящий прям Сони Вайо. И припер мне в палату, сияя. Может, типа попереводишь. Или в глянец какой попишешь. А какой мне тогда, в черту, глянец после хруста банкнот в слюнявчике? Я за час зарабатывала весь бюджет их месячный. Это если не накручу. Да и вакансий тогда толком не было. И нетворкинга этого вашего. Был какой-то джобсру недоделанный. Вот туда я и пошла. Открываю – а там! Требуется автор собственной колонки. Не за деньги, но хоть за денюжку. Работа стабильная, на зарплате. В мужской журнал такой модный. Сейчас ты назвал бы его токсичным. Ну, знаешь, где они там про клитор пишут, про пикап, про мужские дела. И им требуется мужчина. Средний возраст, огромный опыт. Я прям писать не могу, слезы душат. Так смешно, что хоть пали всех причастных. Эй, ребята, ну чо вы, живы? Где там клитор-то, разобрались уже?

Угорали мы всей палатой. Я набросала восемь мужицких рассказов из серии "брутальный байкер в бороде и бриолине пишет повести про пацанское детство", соседки сколотили мне почтовый ящик, выдали серию фотографий какого-то дровосека с прищуром. Я отправила тексты и фотки в рыдакцию. Вот мол, книжка. Уже в публикации. А еще свистнула друзьям-журналистам, которым эта история сильно понравилась.

– Так ты же спалишься - сказал Настоящий Журналист, по совместительству мой сокурсник.
- Ты мне рекомендацию дай, Сережа. Спалюсь – мотоцикл мой заберешь. Ты ж хотел себе. Ну и отбрешешься.

Ударили по рукам. Через неделю я получила работу. А через месяц со мной уже флиртовали девочки из редакции. Кто свои фотографии слал, кто-то с мамой хотел познакомить. Одна прислала вообще фотографию неприличную - я еще никогда не краснела так. Бельишко красивое. Хотела спросить, где она его купила - но вовремя осеклась. Но это только сперва стыдно. Потом опять очень весело. Я тогда настолько охуела, что заключила аналогичное пари с приятелем с Лепрозория (сайт такой в интернете, кто помнит).

Там задача была посложнее. Нужно было не только мужиком прикинуться, но и написать не менее трех золотых постов. И трижды стать президентом блога. Разумеется, так, чтобы ни одна тварь не спалила. Ну, и кто тут мужицкий мужик? А вот Аленочка, мамина дочка. Я не просто трижды становилась президентом всей лепрочки, но и постоянно номинировалась на президента подлепры. "Шовиниста", ага, меня постоянно туда предлагали. Нет циничнее мужика, чем одна там красивая девочка.

Через год этот глянец сам-собой отвалился, дела пошли на поправку, нетрудовые капиталы перестали шуршать у меня в ушах – и я нашла приличную работу за нормальные деньги. В журнал наняли настоящего мужика, который пару месяцев поработал - и слился. К тому моменту редактор уже знал и вторую мою ипостась - женскую. Я раздвоилась и написала им пару статей от себя – бабы тоже пишут в мужские журналы. И вот они вешают эту мою былую вакансию. Мол, требуется мужик. Средний возраст, большой опыт. А в кулуарах шепчутся - нам бы, конечно, такого как первый был. И я рискнула. Пишу этому редактору - мол, чувак! Ты же меня знаешь, я талантливая. Да я хоть мужиком притворюсь, хоть табуретом с ушами. Давай я тебе пока за него попишу - слижу его стиль, не подкопаешься. Тебе вот не все равно? Ну, попробуй – сказал он скептически. И я написала самый злобный, самый шовинистический и мерзкий текст, на который была способна.

– Ну не то! - отписался редактор. Все равно я же чувствую: баба пишет. И язык какой-то слюнтяйский. И синтаксис у тебя пмсный.

На том и расстались. Нормально, не? Будь я поумнее и совершенно без совести – я бы еще стихи выпускала из-под личины восьмилетней индиго-девочки. Слепой, например. Или немой - тоже интересное. А тут-то, господи. Всего лишь хуй у себя возомнить. Не очередной, а свой, собственный.

(в пост приглашаются Катечкина, Йован и кто там еще? привет, коллеги)

Хуже внезапно замужних подруг только женатые друзья. Или почти женатые. Которые еще полгода назад размахивали членом из окна твоей кухни с воплями "Ну, чтооо вам, блядям, еще надо?", пока ты в ужасе вмешивала в рассол сырые яйца, стоя в халате у плиты. В надежде всадить его этому идиоту ректально, чтобы он уже успокоился и тихо заснул возле плинтуса.

Часом позже ты гладила его по лысеющей башке, уверяла, что 14 см – не приговор и вежливо отказывалась от тест-драйва в пользу большой и светлой дружбы навек. Которая не смотря ни на что. И вопреки всему. А он плакал тебе в декольте, попеременно жалуясь то на Машку, то на Катьку, то почему-то на Николая Ивановича – заведующего производством.

Через год он приходит к тебе в рубашке модели "Армани Кавказ", белых носочках и немыслимых спортивных часах, считающих пульс и процент жира, топчется в прихожей и бубнит про полчасика – и не больше. От вина отказывается, на подоконник косится со смешанным чувством ужаса и брезгливости. Рожа при этом загадочная настолько – что впору звонить Перельману и просить уравнение энтропии для потока Дичи. Которая скоро прольется в мои уши. Физики в чате есть? Нормальная шутка, посмейтесь.

Сами они никогда ничего не расскажут. Просто сидят в углу с мечтательным выражением и постоянно теребонькают мессенджер. Улыбаясь, как школьники после первого секса.

Обязательно надо чем-нибудь двинуть – непременно большим и тяжелым, чтобы услышать, наконец, исповедь, которая тоже не очень приятная, потому что с личными местоимениями там полная жопа. "Я" у них вообще больше не фигурирует. Вот рубашечку мы купили. И часики. Ты же 100 килограммов весишь, ну какая рубашечка? Это чехол на танк со слегка распухшим дульцем, которое мешает тебе нормально соображать!

Потом они обижаются очень. Потому что ты ржешь и хрюкаешь, вспоминая то Машку, то Катьку. От которых у него надуманная непереносимость глютена и йога по четвергам. А вот член в окне – это уже от Николая Ивановича – заведующего производством. Его второй развод он на себя принял, пощадил твои уши.

И все же понятно. Через два с половиной года он постучит в дверь с ящиком водки, холодной сарделькой и гитарой, отнятой у бомжей. Сняв трусы еще на пороге, чтоб удобно показывать бооооль всей центральной улице культурной столицы.

Но я не открою, наверное. Лучше с Катькой и Машкой напьюсь – там алгоритмы хоть каждый раз новые. То пластический хирург. То караоке. То стриптиз клуб "Вертеп", про который я оут писала уже.

Свершилось непоправимое, страшное. Нашу олдовую, старинную баню, в которой – поговаривают – отмывали литературу с Достоевского и революцию с Ленина – переделали в спа-салон. Нет, вначале они просто закрылись. Изнемогая всеми мослами, две сумасшедшие женщины из Петербурга попеременно звонили в администрацию. "У нас ремонт" – блядски гудела трубка, и женщины списывались о тревожном:

– Второй месяц пошел, что ж они там переделывают-то?
– Ну, что, что. Сандуны херачат. Придем к январю – а у них там колонны, кариатиды из пластика, на входе швейцар с запотевшей водочкой и груздями в сметане...
– За семь тысяч рублей...
– Массажные столы, стриптизеры по вызову...
– Обертывание шоколадом, китовой спермой...
– .....
– Не задумывайся об этом, гони эту мысль!
– Нет, ну действительно, а как ее добывают-то? Кто-то дрочит киту? А вот чисто технически...

Разговоры сваливались в насущное, баня не достраивалась, не переделывалась, мы ходили ужинать на Достоевскую, чтобы послушать слухов от знакомых старух. На Кузнечном рынке всегда же стоит знакомая бабка. Ну, не знаю, торгует там чем-то. Гладиолусами, закрутками, колумбийским кокосом. У нее всегда можно спросить про Ямские бани – и она поделится соображением. Та же бабка потом будет гонять тебя ссаным веником за то, что ты зашла в парилку без шапочки. А ты в ужасе будешь гадать, сколько ей лет, рассматривая одновременно причудливую вязь взбухших вен на ее старой коже – и свежих татуировок из дорогого салона. Бля, да ты даже мастера знаешь – он твоим байкерам партаки штукатурит, еще в девяностых струной каленой набитые.

– Здравствуйте, когда вы откроетесь?
– Мы надеемся в сентябре.
– Здравствуйте, сентябрь, вы когда откроетесь?
– Девушки, хватит звонить сюда каждый день, сходите в другую баню, пожалуйста.
– В других нет души. Кстати, что вы там вообще ремонтируете? Вы нам душу оставите, или у вас Сандуны?

На открытие, в которое уже даже не очень-то верилось, шли траурной процессией, даже оттягивали. Заносили себя туда как золотой саркофаг – с долженствующей приличиям помпой, но и отчужденно немножко – ну, мало ли. Тетки в банной будке – все те же, слава богу – никакого ремонта, наши тетки – чуть заебанные и неприветливые, а не вот эти, из других бань, типа менеджеры. Которые тебе веники впаривают буржуйские вместо наших, родных дубов и берез. Но остальное... даже дверь не на месте. Ее перенесли в другой угол какой-то, баню расширили раз эдак в пять, построив два бассейна с джакузи, ледяной выплевыватель и какие-то будки, которые теперь надо специально оплачивать, чтобы загородить свои прекрасные туловища дурацкой шторкой, видно – от старух. Но старухи-то как раз и обеспечивали душевность! Скукоженные судьбой, столетние, татуированные питерские бабулечки – злющие и прекрасные в своей ярости.

– А ну, сымай трусы, ращеколда, нечего тут на всю парную своими тряпками дурными вонять! Да что ты там прячешь-то под трусами! Да чего мы там не видели-то у тебя?

Наши бабки гоняли из парилок "тряпки", не давали лезть в хамам в полотенцах (да, даже если вы его только что вот сию минуту купили – оно будет вонять на весь пар душниной, а если купили давно - то ссаниной, порошком и чем-то химическим), наши бабки рассыпали грибы и травки, чтобы дух в паре русский был, православненький, наши бабки могли надавать нам веником – да так, что ты потом с БДСМ-сессии неудовлетворенной по жизни выходишь, потому что - ну, что вы понимаете в порке? Наши бабки проветривали, мыли, поддавали, учили уму-разуму, причитали, кликушествовали. А теперь баня стоит как чугунный мост – и бабок из бани повымело.

Осмотрелись. Ну, в целом, жить можно. Парная цела, даже не ремонтировалась. Ну, бассейны, подумаешь. Даже спасибо. Хамам перестроили в нормальный, ведь раньше там вместо положенных 40 влажных градусов было 60 или больше – неправильно. Но теперь вместо нашей атмосферы питерской – там юные нимфетки с маникюром. В автозагаре такие. Ходят, виляют идеальными жопами, идеальными сиськами - бесят. Бабок нету. Смело и смыло. Ценовая категория неподходящая. И вроде все то же самое, но пришлось после пара в "шайке" хряпнуть столичной. За новый год, новые перспективы и старых бабушек, которых уж очень не хватает, роднулечек. Две курицы сегодня залезли в парную в слитных купальниках из спортивного клуба – и банная моя подруга Катечка только вздохнула, воздев долу глаза. А после, уже в "шайке" за водочкой, философски произнесла:

– Ты знаешь... В другой раз молчать не будем. Похоже, это мы теперь с тобой - банные бабушки.

Чуть мимо контента, но, тем не менее: спасибо, Марина, Оля и Наталья, которые внезапно вспомнили, что три года назад я начала собирать коллекцию новогодних игрушек из стекла вместо той, что собирала лет двадцать – но она сейчас радует трансвестита Виолетту в квартире бывшего. Алена же как тот горный джигит – уходя из семьи, в которой ей предпочли другую хм... женщину – оставляет после себя все: квартиру, машину, фамильное серебро, ассигнации. Но жальче всего Алене коллекцию, потому что Алена собирала ее во всех странах, где была, где жила, куда не попадет больше, вероятно.

Я не писала никаких постов, не просила себя как-то поздравлять с Новым годом, но три читательницы вспомнили ту драму – и уже послали мне в коллекцию по игрушечке. Я уже не успею на Почту России, но как только – так сразу я их заберу, и не будет моему детскому счастью преград и препятствий. Спасибо, дорогие женщины. Это потрясающая вообще идея – делать елку для себя, со своими эмоциями, воспоминаниями и украшениями, каждое из которых будет напоминать мне о ком-то, кто точно не променяет меня на член с сиськами. Вот такая получилась новогодняя благодарность!

Желаю вам всем неожиданных – а главное, милых и приятных сердцу подарков.

Тосты прощания с уходящим годом теперь невероятно, конечно, выглядят. Сидим с подругой, генерим анимацию. У нас за это дело я отвечаю, если у меня с ножиком у шеи никто не стоит. Потому что если стоит - то я каменею, как жена Лота, обернувшаяся на карьеру клоуна. Попросите меня сказать вам тостик ко дню рождения – и уставьтесь на меня десятью парой глаз. Вы увидите, как мне захотелось домой, в шкаф, в сундук, замуж за мужика, который загородил бы меня своим туловищем и стянул бы все внимание на себя, пошутив как-то особенно неудачно.

Но, если не стоит никто - я сама. Вспомни, говорю, хоть что-то хорошее: перечислим, поблагодарим – мы даже самых сраных бывших своих благодарим обычно хотя бы за опыт.

– Ну, я от рака не умерла, хотя полгода себе намеряла.
– А я не сдохла в свой день рождения, как мой отец, помнишь этот прикол?
– Клуб сорока пяти, ты про эти загоны?
– Ага, про них. Но вот живы, прикинь.

Мы тут же чокаемся, пьем холодную водку, закусываем груздями по цене красной икры. Говорю ей, что планировала бросить пить алкоголь – навсегда, вот даже по особенным праздникам, но феерично вылетела из аскезы. Сразу черту под хвост, как у меня тут и водится. Мы раскручиваем эту нить – не вышла замуж, не похудела, не избавилась от тягот прошлого, не пошла к психологу, наконец, не издала снова книжку, не собрала Олимпийский. Снова пьем за то, что мы живы, хотя бы. Благодарим год за подружкин Непал, выдавшийся совсем неожиданно. За мой Таиланд, за подругу мою прекрасную, которая сопровождала меня в приключениях, хотя – казалось бы, я так херово схожусь с новыми людьми, кто нормальный-то. Очень робко планируем – на дворе Калиюга. Вот бы парочку новых стран, вот бы парочку новых романов – это я уже себе предсказываю. За три последних ужасных года вдруг обострилось желание жить – такое острое, что хоть режься. Подруга смотрит на меня так, что будто хочет пошутить немыслимое: мол, может, все-таки, рак? А то ты так влюбляешься, что никакой терапией не вырубить.

Я ненавижу свой день рождения, спускающий меня в дофаминовый кризис, но оживаю к Новому году. Как одинокий ребенок без праздника, который рано утратил Бога, но до сих пор пишет Деду Морозу. Мол, слыш, старик. Посмотри на меня. И поднеси меня на ладонях к очочкам, или чего ты такой слепой-то? Ну, можно чуда хотя б чуть-чуть? Немножко мелкого, личного чуда, уж если ты не способен на большее. Горят гирлянды, носок купила. Давай, отсыпь там огромной ложкой. Одна и верю еще в тебя. Одна и жду тебя у окошка.