Косовская трагедия в Федеративной республике Югославия случилась в результате традиционного социалистического дружбонародия.

Дело было так.

После Второй мировой Косово было изрядно опустевшим, поскольку албанцы устроили в крае кровавые этнические чистки сербов, несколько десятков тысяч убили, еще 80 или 100 тысяч убежали.

Сталин решил бы вопрос просто: провёл бы обмен населения (албанцев из Косово - в Албанию, сербов из Албании - в Косово) и переселение в Косово из других регионов Сербии.

Но Тито был человек хитрый и потому поступил прямо противоположным образом.

Из Косово он решил сделать албанский край, чтобы иметь возможность при случае поглотить Албанию. Сделали национальную автономию в составе Социалистической республики Сербия, переезд сербов в Косово ограничивали, переезд албанцев из Албании приветствовали, заливали автономию федеральными деньгами. Жилось в Косово на федеральные деньги богато, албанцы переезжали из бедной Албании, - но удивительным образом лояльными оставались именно Албании и выступали за отделение края от Федеративной народной республике Югославия и присоединение к Албании. Организованное федеральной властью замещение населения успешно реализовалось, автономное Косово требовало расширения своих прав, федеральный центр давал автномии все больше и больше, к 1981 г. дело дошло до беспорядков албанцев, интернациональная дружба между албанцами и подавляемыми сербами поднялась на невиданную высоту, потом, видя, что все катится к отделению Косова, албанскую автономию наконец решили урезать - и тут уже дело дошло до полномасштабной войны, с этническими чистками и прочими радостями.

Мораль сей басни: этнофедеральное государство всегда в хитрых дружбонародных играх проигрывает соседнему национальному государству, даже если оно маленькое и слабое как Албания.

История, о которой пишет коллега, несколько более длинна. Она начинается в 1988 гг., когда по распоряжению ЦК КПСС в Прибалтике руками КГБ начинают создавать "Народные фронты в поддержку перестройки", ставя во главе стукачей из нацинтеллигенции. Народные фронты немедленно национализируются и радикализируются, но поскольку санкция на их создание дана сверху, местные власти всячески их поддерживают.

Весной 1989 г. по всему СССР проводят выборы народных депутатов и Латвии власти впервые перенарезают избирательные участки так, чтобы депутаты от НФЛ получили как можно больше мест. Это удаётся, из 11 мандатов НФЛ получает 10.

Потом этот опыт масштабируют и изменяют законодательство для выборов в Верховный Совет Латвии (именно об этом пишет коллега). НФЛ получает большинство в ВС ЛатССР, ну а что было дальше, хорошо известно.

Важно отметить, что все приведшие к крушению советской власти в Латвии решения были выполнением указаний Москвы, в соответствии с ленинскими шизофреническими прописями считавшими, что развитие национального самосознания на местах будет способствовать укреплению дружбы народов.

Статьей историка Станислава Хатунцева мы продолжаем серию статей о катастрофе Первой мировой войне, завершившейся двумя революциями и так наз. «похабным миром». Что стало причиной второй российской Смуты, можно было ли ее избежать, в какой мере тогдашнее правительство несет ответственность за случившееся? Все это до сих пор вызывает споры, которые будут длиться еще не одно десятилетие.

Новая статья Мединского про декабристов на самом деле не про 1825 год, а про то, как сегодня власть хочет говорить о политическом мятеже вообще. Короткая колонка Мединского открывает большой юбилейный блок к 200-летию восстания декабристов и задаёт тон всему материалу. Он противопоставляет старый либерально-советский миф о декабристах как «рыцарях свободы», первых революционерах, предвестниках 1917 года и новую моду на восприятие декабристов как восторженных дураков, предателей, «несистемной оппозиции» XIX века. И предлагает занять «среднюю позицию».

Помимо прочего очень любопытно, что Мединский спорит с популярной формулой «история не знает сослагательного наклонения» и говорит: историкам как раз нужно думать, что было бы, если бы развилка пошла иначе. Как раз это и даёт ему право строить оценку декабристов через контрфактуальные сценарии. И приходит он к экзистенциально важной мысли о том, что Сибирь «показала цельность их натур», «робеспьеров» среди них не оказалось, идеи были романтизированы, но исход — классическое «хотели как лучше, получилось как всегда».

Но еще более любопытным выглядит финальный тезис — нужно не судить прошлое, а понимать мотивации, помнить, что по обе стороны баррикад были люди, искренне желавшие блага Отечеству, оценивать предков «по добрым замыслам», полагая, что Бог судит по намерениям, а у истории, помимо фактологии, должно быть человеческое измерение. Фактически Мединский предлагает компромиссный государственный канон: декабристы не герои-освободители, но и не демонические мятежники. Они — элита, которая ошиблась в средствах, но не в любви к России. А государство на тот момент жестко, но в принципе объяснимо реагирует на угрозу хаоса.

Такой взгляд позволяет дистанцироваться и от советской революционной мифологии, и от ультра-монархического дискурса, который превращает декабристов в чистых «террористов» и «клятвопреступников» (этот ракурс в том же материале озвучивает Володихин открытым текстом). Вдобавок немаловажный методологический шаг заключается в том, чтобы перенести оценку с «законности» на «последствия»: важно не только то, нарушили ли они присягу, а что из этого могло бы выйти для страны.

Самый сильный ход текста — как раз финальный: вместо обсуждения преступления («заговор против законной власти», «террористы»), Мединский предлагает говорить о намерениях и общенациональном опыте. Тем самым конфликт 1825 года превращается из юридического и политического спора о правых и виноватых в истории в непосредственную историю о трагическом столкновении искренних людей по обе стороны противостояния.

Так образ декабристов становится зеркалом для сегодняшних конфликтов — и внешнеполитических, и внутриполитических. Он отвечает запросу юбилейного года: научиться говорить о первом русском «революционном» опыте без открытого романтизма и без тотального проклинания.

В современном мире много говорят об идентичности — в том числе об этнической и национальной. Часто кажется, что это «вечные» категории, существовавшие всегда. Но если посмотреть внимательнее, становится ясно: то, что сегодня кажется естественным и самоочевидным, во многом является исторической конструкцией.

Хороший пример — раннесоветская политика в отношении национальности. Как показывает антрополог Альберт Байбурин в книге «Советский паспорт: история — структура — практики», после прихода большевиков к власти эта сфера была не просто переосмыслена, а фактически заново собрана.

Во время переписи 1926 года национальность (тогда говорили «народность») определялась со слов самого человека. Инструкции прямо указывали: если опрашиваемый затрудняется с ответом, можно ориентироваться на происхождение матери; если человек утратил связь с народностью предков — он вправе назвать ту, с которой себя сейчас соотносит. Национальность не должна была путаться с религией, гражданством или местом проживания и могла не совпадать с «родным языком». Главное — никакого принуждения и никакой правки со стороны государства.
Эта логика сохранилась и после введения паспортной системы в 1932 году: графа «национальность» заполнялась со слов владельца и практически не контролировалась. Ни милиция, ни сами граждане долгое время не придавали ей особого значения.

Но в середине 1930-х всё меняется. СССР начинает мыслить себя как страну, окружённую враждебными силами. Диаспоры сопредельных государств — поляки, немцы и другие «инонационалы» в терминологии НКВД — превращаются из этнографической категории в объект подозрения. Национальность из личного самоопределения становится инструментом безопасности.

С 1937 года начинаются так называемые «национальные операции»: аресты по этническому признаку. Причём на практике доходило до абсурда — в региональных архивах зафиксированы случаи, когда сотрудники НКВД, выполняя планы, выбивали «нужную» национальность из людей других этнических групп. Украинцев, русских и белорусов под пытками заставляли «признаваться» поляками.

Парадокс в том, что именно в этот период — при активном участии учёных — категория «национальность» окончательно оформляется как фундаментальная и «естественная». То, что начиналось как гибкое самоописание, довольно быстро превратилось в жёсткую административную метку с прямыми политическими и репрессивными последствиями.

Вот хороший пример письма той эпохи:

От гр. Шуберта Юрия Иосифовича,
проживающего в БССР, г. Жлобин,
работника типографии газеты «Шлях социализма»
Заявление
Прошу рассмотреть моё заявление и оказать мне помощь.
20 июня 1939 г. я явился в Жлобинский паспортный стол для обмена паспорта.
21 июня я получил новый паспорт. При его выдаче помощник начальника паспортного стола — женщина (фамилия мне неизвестна) — сделала в паспорте следующую запись: «по матери — русский, по отцу — поляк».
Когда я стал возражать и объяснил, что мой отец никогда поляком не был, а был чехом, она, по-видимому не разбираясь в иностранных именах, на том основании, что моего деда по отцу звали Франц, категорически заявила:
«Ставлю поляк — и всё. А иначе паспорт не выдам».
Прошу Верховный Совет как можно скорее и внимательно разобрать моё заявление и оказать мне помощь. Кто дал право грубым бюрократам приписывать человеку чужую национальность?
Я — работник типографии газеты «Шлях социализма», ударник труда, комсомолец, 1921 года рождения, полурусский и получех, и не желаю иметь навязанное мне чужое звание «полуполяка».
Прошу снять с меня эту запись.

В приводимом мной вчера эссе Дж. Оруэлла "Англичане" есть еще интересная мысль

Англия остается одной из последних стран, цепляющихся за внешние формы феодализма. В то же время в Англии нет настоящей аристократии. Расовые различия, на которых обычно и строится аристократическое правление, стерлись уже к концу средневековья, и знаменитые средневековые семьи практически уже исчезли.

Нынешние так называемые старинные семьи составили состояния в шестнадцатом, семнадцатом и восемнадцатом веках. Более того, представление, будто дворянство существует само по себе, что дворянин и в бедности остается дворянином, отмирало уже в эпоху Елизаветы — обстоятельство, отмеченное Шекспиром. И все же, как ни странно, правящий класс Англии так и не превратился в самую что ни на есть обычную буржуазию, так и не стал исключительно городским или чисто коммерческим.

Стремление быть поместным дворянином, владеть и управлять землей и извлекать хотя бы часть доходов из ренты пережило все перемены и повороты. Потому-то каждая новая волна парвеню, вместо того чтобы просто вытеснить существующий правящий класс, перенимала его обычаи, заключала с ним брачные союзы и спустя одно-два поколения полностью с ним сливалась.

В Великобритании действительно нет аристократии в европейском понимании этого слова. Там очень мало древних знатных фамилий, сохранявших власть, богатство и могущество на протяжении столетий. Если мы посмотрим на списки Палаты пэров, то обнаружим, что основные креации высшей элиты Британии приходятся на XVII-XVIII-XIX века. То есть британская "аристократия" это люди или выслужившиеся, или просто купившие себе знатность.

Маленькое отступление, графы Гентэм из "Аббатства Даунтон", выглядят на этом фоне настоящими столпами аристократической традиции, ведь их род восходит аж к Генриху VIII, что для Англии - невообразимая древность. А вот для Франции, Германии или России, ну такое... не слишком старая фамилия.

Англия была в XVII-XIX веках единственной страной, где не было того, что в Европе называлось "дворянство". Там автоматически любой человек (пусть даже самого низкого происхождения, хоть удачно легализовавшийся разбойник, пират или ростовщик) не занимающийся физическим трудом и имеющий достаточный доход (от 100 до 300 фунтов в год) считался "джентльменом", "эсквайром", то есть как бы дворянином.

При этом, по британским законам джентльмен - не благородное сословие, таким там признаются только пэры. А джентльмен это нечто среднее, юридически простолюдин (они посылали делегатов в Палату общин, а не палату пэров), но вроде бы похожий на континентального дворянина. Которым его в континентальной Европе молчаливо согласились считать.

Дворянин за деньги. За деньги - да.

Леонардо русской военной науки
Андрею Снесареву 160 лет

1. Сегодня его имя не слишком известно «широкому читателю». Собственное мини-исследование в аудиториях таких ведущих российских вузов, как МГИМО и РАНХиГС показало, что про жизнь и карьеру Андрея Евгеньевича Снесарева (1865-1937) наши будущие элитарии знают явно недостаточно. Между тем, такие персонажи, как он, по праву должны входить в золотой фонд российской военной мысли. Да и отечественной науки в целом! Помню, как один мой знакомый полковник Генштаба сетовал на то, что образ армейской службы у многих отождествляется с разбитыми о голову кирпичами, тогда как в действительности во многом именно военная мысль формирует государственную стратегию.
2. Юбилей Андрея Снесарева (он родился 1 (13) декабря 1865 года), выдающегося разведчика, стратега, военного историка, теоретика и боевого офицера – прекрасный повод для содержательного разговора о взаимосвязи академической науки, практики и государственных интересов.
3. Профессионала во многом формирует среда. Снесарев окончил Платовскую гимназию в Новочеркасске, столице Области Войска Донского с серебряной медалью. В разные годы выпускниками этого учебного заведения были выдающийся философ Алексей Лосев (1893-1988, золотая медаль 1911 года), исследователь древнерусской литературы Александр Позднеев (1891-1975), географ и геолог Иван Мушкетов (1850-1902). Физмат Московского университета Снесарев также окончил с отличием, а его диссертация была посвящена изучению бесконечно малых величин. После этого будет профильное военное образование- Московское пехотное училище и Николаевская академия Генштаба.
4. Даже для простого перечисления научных заслуг Снесарева не хватит не то, что комментария, а серии статей. Его работа «Индия как главный фактор в средне-азиатском вопросе» - классика практического востоковедения. Снесаревскую оценку Центральной Азии хоть сейчас делай руководством для МИД России и профильных подразделений других ведомств: «На него [среднеазиатский регион] нельзя смотреть как на театр второстепенный, он должен иметь такое же право на наше внимание, какое имеют, например, наши западные театры». Перу Снесарева принадлежит исследование «Жизнь и труды Клаузевица», в котором он рассмотрел не только наследие своего великого предшественника, но также проанализировал причины возникновения войн и смысл военного дела. Еще были труды по Афганистану, специальные пособия по военной географии. Снесаревские «Письма с фронта», охватывающий период Первой мировой войны и участия Российской империи в ней, - бесценный источник по истории русского офицерского корпуса.
5. Впрочем, теория, история и прикладное востоковедение на основе разведывательных миссий - не единственные заслуги Снесарева. Все три года Первой мировой он в строю, на командных должностях. И три Георгиевские награды как высшая оценка ратного труда! Затем «царский генерал» стал одним из «отцов-основателей» Красной Армии, человеком, осуществившим «перезапуск» Академии Генштаба. Его лекции о философии войны стали своеобразным ноу-хау военного образования, не только в России-СССР, но во всем мире. И это мы еще не говорим о роли Снесарева в создании Московского института востоковедения!
6. Но было бы неверно описывать путь Снесарева как простое «движение вверх», сплошь устланное розами. Доносы, бездоказательные обвинения в измене, заговорах, арест и лагеря, ускорившие его уход из жизни. У нас в последние годы много говорят о необходимости переоценок советского периода, а также о его неоднозначности (будто бы какой-то другой исторический этап может быть однозначным). Хорошо бы только, чтобы неоднозначность не подменялась безудержной апологетикой практики «леса и щепок». Не стоит забывать, как в этой «рубке» сгинули не только Снесарев, но и автор классического труда «Стратегия» Александр Свечин (1878-1938), военный теоретик и историк Николай Какурин (1883-1936), который, кстати, одним из первых русских «военспецов» вступил в РКП (б). Не думаю, что их бесценные знания и опыт оказались бы лишними для страны в канун страшного гитлеровского нашествия.

🥛Почему альтернативное молоко традиционнее коровьего

"Альтернативное" молоко давно стало символом антинационального глобализма и
жупелом для консерваторов.

Но борцы за традиционные ценности не знают, что альтернативное молоко укоренено в европейской культуре и истории едва ли не глубже, чем обычное.

Во-первых, до конца XIX мало кто пил молоко. До рождения пищевой промышленности и пастеризации торговать им было небезопасно, поэтому за пределы деревень оно поставлялось уже в виде кисломолочки или масла.

Во-вторых, «альтернативное молоко» было на европейских столах веками. Здесь расскажем поподробнее.

🥛Миндальное молоко
Это — фаворит обеспеченных классов, который появился в Европе примерно в XIII веке.

Миндальным молоком заменяли обычное в периоды постов, готовили из него творог и даже сыр, а также многие другие блюда и десерты.

Миндаль в основном экспортировали из арабских стран — у арабов же позаимствовали и технологию приготовления молока.

К XIV веку миндальное молоко широко встречается во всех европейских кулинарных книгах (не забываем, что они предназначались только для самых богатых). Но к XVII веку оно почти исчезло вместе с изобилием специй и манерой добавлять сахар в не-десертные блюда.

🥛Молоко из фундука
Таким молоком заменяли миндальное те, кто победнее. Из-за этого в кулинарных книгах оно присутствует реже, но все же встречается.

К примеру, в средневековой Англии простолюдины варили на нем фрументи — густую пшеничную кашу на молоке (коровьем или альтернативном) с желтками и шафраном. Изредка встречаются и упоминания молока из фисташек.

🥛Молоко из семян конопли
Это уже восточноевропейский, традиционно русский рецепт. В России такое молоко называли сочиво или просто сок, а в Польше — siemieniotka.

В обиходнике московского Новоспасского монастыря, написанном в XVII веке, упоминается множество рецептов с "соком", под которым подразумевается молоко из конопли или мака. А в описании питания крестьян Тверской губернии 1854 года идет речь о соке конопляного семени, которым сдабривают кашу или овсяный кисель.

🥛Маковое молоко
Это еще один восточноевропейский рецепт, известный в России, но больше характерный для Беларуси, Польши и Прибалтики.

К примеру, традиционное рождественское блюдо в Литве — Kūčiukai, сладкие дрожжевые печенья, которые подают пропитанными маковым молоком.

А еще почти повсюду маковое молоко широко использовалось как снотворное и болеутоляющее в народной медицине — но это уже совсем другая история.

#хх_средневековье

Холодец Хлодвига|Еда в истории, политике и культуре