Израиль, из гнева за то, что происходит на Ближнем Востоке, нанес жестокий удар по крупному объекту, известному как газовое месторождение Южный Парс в Иране. Пострадала относительно небольшая часть от всего комплекса. Соединенные Штаты ничего не знали об этой конкретной атаке, и государство Катар никоим образом, ни в каком виде и ни в какой форме не было к ней причастно, а также не имело ни малейшего представления о том, что это должно было произойти.

К сожалению, Иран не знал ни этого, ни каких-либо других существенных фактов, относящихся к атаке на Южный Парс, и необоснованно и несправедливо атаковал часть катарского объекта по производству сжиженного природного газа (СПГ). ИЗРАИЛЬ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ СОВЕРШАТЬ АТАК в отношении этого чрезвычайно важного и ценного месторождения Южный Парс, если только Иран неразумно не решит атаковать абсолютно невинный в данном случае Катар — в каковом случае Соединенные Штаты Америки, с помощью или с согласия Израиля или без таковых, масштабно взорвут целиком всё газовое месторождение Южный Парс с такой силой и мощью, которых Иран никогда прежде не видел и свидетелем которых не являлся. Я не хочу санкционировать подобный уровень насилия и разрушений из-за долгосрочных последствий, которые это будет иметь для будущего Ирана, но если катарский СПГ снова подвергнется атаке, я без колебаний сделаю это. Благодарю вас за внимание к этому вопросу.

Иран не представлял непосредственной угрозы для нашей страны.

Я думаю, это ключевой момент. Объяснить это было бы гораздо сложнее, если бы госсекретарь, президент и спикер Палаты представителей не заявили, что мы совершили это нападение именно в это время, потому что израильтяне собирались это сделать. Таким образом, исключается аргумент о наличии непосредственной угрозы — о том, что Иран якобы планировал немедленно напасть на нас. Этого просто не было.

Кто отвечает за нашу политику на Ближнем Востоке? Кто решает, начинать войну или нет? В данном случае, судя по тому, что описал госсекретарь, а затем президент и спикер Палаты представителей, и по тому, как развивались события, израильтяне подтолкнули нас к решению предпринять эти действия, которые, как мы понимали, запустят цепную реакцию, а значит, иранцы ответят. Я думаю, здесь есть потенциал для нескольких вариантов развития событий.

Мы могли бы просто сказать израильтянам: «Нет, вы этого не сделаете. А если сделаете, мы что-то у вас отнимем». Я считаю, что предоставление Израилю защиты — это правильно, но когда мы предоставляем средства для их защиты, мы можем диктовать условия, когда они переходят к наступлению. В противном случае они рискуют потерять эти отношения. А израильтяне почувствовали себя увереннее, понимая, что независимо от того, что они сделают и в какую ситуацию нас поставят, они могут действовать, а нам придётся реагировать.

Это многое говорит об этих отношениях. Но это также показывает, что существовало лобби, подталкивавшее нас к войне. Я знаю, мы ещё поговорим об этом. Но у нас был реальный потенциал — с учётом того, что мы знаем об иранцах и о том, как они реагируют, особенно на руководство президента Трампа. Иранцы при Трампе, особенно во время его второго срока, показали, что действуют очень взвешенно в вопросах эскалации.

Например, в период перед 12-дневной войной, предшествовавшей «Полуночному молоту», иранцы не нападали на нас. Они вели с нами переговоры. Когда президент Трамп вернулся к власти, они остановили своих марионеток, которые атаковали нас при администрации Байдена, потому что считали Байдена слабым. Они прекратили эти атаки, потому что понимали: Трамп — это человек, который хочет договариваться, но с которым лучше не связываться, потому что он ликвидировал Касема Сулеймани, ликвидировал Абу Махди аль-Мухандиса, разгромил ИГИЛ — они это знали.

Президент Трамп показал, что он человек дела, сильный в военном отношении. Поэтому они исходили из того, что любые действия должны быть тщательно просчитаны. И я думаю, в этой ситуации, даже если бы израильтяне сказали нам: «Мы нанесем удар в такую-то дату», — мы всё равно могли бы выйти на связь с иранцами и сказать: «Если в ближайшие дни что-то произойдет, это не наша инициатива, мы по-прежнему серьезно настроены на переговоры».

И мы не хотим эскалации, потому что планы иранцев нам были хорошо известны. Мы знали, что они могут нанести ответный удар — возможно, по нашим базам в регионе, возможно, по нашим союзникам. Мы знали про Ормузский пролив. Всё это было известно.

И если вернуться к фактам: иранцы используют эскалацию дозированно. Мы видели это во время той же 12-дневной войны. Когда они ответили после «Полуночного молота», это было очень точно выверено. Они выпустили столько же ракет, сколько мы сбросили бомб, и ударили по части базы в Катаре, где, как они знали, не было наших военных. Они не хотели выходить за пределы той эскалации, на которую были готовы мы.

Когда иранцы представляют угрозу, чаще всего они действуют через своих марионеток. И если эти марионетки поднимают голову и атакуют нас, то, по сути, это и есть доктрина Трампа — мы наносим удары по ним и по их руководству.

Касем Сулеймани был крайне эффективен и пользовался большим влиянием в Иране, потому что предыдущие президенты — и Обама, и Буш — позволяли ему действовать безнаказанно: создавать прокси-структуры, убивать американцев, и никто ничего с этим не делал. Президент Трамп справедливо ликвидировал Сулеймани. Мы ликвидировали и его заместителя, Абу Махди аль-Мухандиса, на руках которого была американская кровь, и вывели их из игры.

Но затем Трамп остановился. Он убрал этих ключевых игроков и сказал: «Я не буду дальше обострять, если вы не будете обострять». Понимая, что удар по самому режиму приведёт к его консолидации.

И тогда он сделал очень точный ход: применил силу, но затем усилил её экономическим давлением — санкциями максимального давления. Можно спорить о роли санкций, но факт в том, что именно они вывели иранцев на улицы. Люди начали протестовать против режима аятоллы — а именно это, по сути, и было целью.

Мы хотели бы видеть смену режима снизу, волей народа, чтобы появился новый, устойчивый и управляемый режим, с которым можно работать.

Проблема в том, что если наносить удары по самому режиму, это даёт обратный эффект — он только укрепляется. И это не просто логика, это подтверждается опытом.

Даже если взять внутренний пример: нам мог не нравиться Байден или Обама, но если бы внешняя сила попыталась их свергнуть, я бы на сто процентов встал под флаг. Это естественная реакция.

У иранцев с 2004 года действует религиозное постановление — фетва, запрещающая разработку ядерного оружия. Она действует с 2004 года. Она находится в открытом доступе, и при этом у нас не было разведывательных данных, указывающих на то, что эта фетва нарушается или находится на грани отмены. Иранская стратегия в целом была достаточно прагматичной. Иранцы, безусловно, хорошо понимают, что происходит в их регионе.

Их подход заключался в том, чтобы не отказываться полностью от своей ядерной программы, потому что они видели, что произошло с Муаммаром Каддафи в Ливии, когда он заявил: «У меня больше нет ядерного оружия, я отказываюсь от него и буду действовать так, как вы скажете». Иранцы также знали, что если бы они открыто заявили: «У нас есть ядерное оружие» — вне зависимости от того, был бы это блеф или нет, — они могли бы повторить судьбу Саддама Хусейна в соседнем Ираке, которого в итоге казнили его же соотечественники после разрушительной войны, последствия которой ощущаются до сих пор. Поэтому их позиция, если смотреть на неё в региональном контексте, была довольно прагматичной.

Они стремились не создавать бомбу, но при этом сохранить возможность её создания. Они хотели иметь возможность обогащать уран, обладать необходимыми компонентами и не быть полностью лишёнными этой опции. И наши оценки всегда сводились к тому, что до создания ядерного оружия им требуется от нескольких месяцев до года-двух. И дело здесь не в том, что иранцы неспособны — напротив, сегодня можно уверенно сказать, что иранцы далеко не глупы.

У них есть и технические возможности, и интеллектуальный потенциал для разработки такого оружия. Более того, теоретически они могли бы просто обменять нефть, например, с Пакистаном или с кем-то ещё, чтобы получить готовое ядерное оружие. Но они этого не делали. У нас не было разведданных, указывающих на то, что они шли по этому пути.

При этом существует определённая информационная экосистема, в рамках которой нарративы формируются и распространяются через ряд влиятельных неоконсерваторов, симпатизирующих израильской позиции, а также через израильских официальных лиц, передающих информацию по полуофициальным каналам. По сути, была сформирована «плавающая» красная линия.

Если изначальная красная линия президента заключалась в том, что Иран не должен обладать ядерным оружием, то при таком подходе остаётся значительное пространство для переговоров и заключения сделки, учитывая описанную иранскую стратегию. Иранцы, по сути, заявляют: «Мы не стремимся к ядерному оружию». А это означает, что появляется возможность для переговоров, и президент, как сильный переговорщик, мог бы этим воспользоваться.

Однако если задача — сорвать любую потенциальную сделку и втянуть США в конфликт, тогда необходимо сдвигать эту красную линию. И именно это, по сути, и происходило: в американской политике постепенно закреплялась более жёсткая позиция, согласно которой даже обогащение урана становилось неприемлемым.

Этот нарратив активно продвигался через различные публичные фигуры — Марка Левина, Марка Дубовица, структуры вроде Фонда защиты демократий, а также через публикации и выступления в СМИ, включая Wall Street Journal. Параллельно происходило тесное взаимодействие с израильскими официальными лицами, которые утверждали: «Да, они обогащают уран, и могут обогащать его ещё больше, приближаясь к созданию ядерного оружия».

Таким образом, само обогащение урана стало рассматриваться как проблема — как новая красная линия. И, насколько известно, единственным высокопоставленным американским чиновником, открыто продвигавшим такую позицию в первой администрации Трампа, был Майк Помпео — это была его позиция, а не позиция президента.

Сам президент оставался последовательным: он говорил, что Иран не должен обладать ядерным оружием. И это, как уже отмечалось, оставляло пространство для переговоров. Более того, можно утверждать, что именно президент Трамп имел наибольшие шансы добиться сделки с Ираном, потому что он уже продемонстрировал силу — жёстко ударил по ним.

Иранцы действительно ранее действовали против США через своих прокси, убивали американских военных — это факт. Здесь нет никакого сочувствия к их действиям. Но президент Трамп изменил правила игры, ликвидировав Касема Сулеймани и Абу Махди аль-Мухандиса.

И те, кто выступал за полномасштабную войну с целью смены режима в Иране, прекрасно это понимали. Они понимали, что существует реальный шанс либо заключения сделки, либо продолжения политики максимального давления — санкций в сочетании с точечными силовыми ударами.

Именно эта политика, в том числе санкции, вывела людей на улицы в Иране. И именно этого режим боялся больше всего. Я не думаю, что аятолла боялся собственной смерти — не потому, что он безумен, а потому что в шиитской культуре присутствует фактор мученичества.

Но он понимал другое: если его убьют, режим, скорее всего, выживет, потому что общество сплотится вокруг него.

Не было никаких разведывательных данных, которые говорили бы: «Вот, в такой-то день, первого марта, иранцы собираются нанести крупный внезапный удар. Они собираются устроить что-то вроде Перл-Харбора или 11 сентября. Они собираются атаковать одну из наших баз». Ничего подобного в разведданных не было. И, опять же, если вернуться к тому, что мы знаем об иранцах, — они очень, очень тщательно просчитывают эскалацию. И, опять же, они делают это особенно целенаправленно именно при президенте Трампе, потому что знали это и воспринимали президента Трампа очень, очень серьезно.

Я знаю, что израильские чиновники — некоторые из разведки, некоторые из правительства — приходят к американским чиновникам и говорят вещи, которые, как мы знаем из нашей разведки, просто не соответствуют действительности. И они говорят: «Эй, я даю вам предварительный обзор. Это пока не разведывательный канал, но вот что произойдет». А обычно до этого не доходит… Обычно они действуют довольно ловко. И они говорят: «Эй, это еще не прошло по разведывательным каналам, потому что на это потребуется время». А дальше — что они якобы уже на пороге создания бомбы. Или, не знаю, выберите любую тему. Часто они пробуют разные версии, пока не найдут ту, которая сработает.

Но в целом нарратив был таким: они собираются нанести превентивный удар — или, точнее, создать ядерное оружие, и если мы не остановим их сейчас, они его создадут. А обогащение — это путь к этому. Они будут продолжать обогащать уран до любого уровня. Именно обогащение стало главной темой разговоров. И это застопорило, сорвало и фактически саботировало все переговоры, потому что иранцы, по сути, заявили: мы не будем вести переговоры, если исходной точкой будет отказ от обогащения. И, опять же, это не имело никакого отношения к ядерному оружию, и иранцы, по сути, с этим соглашались.

Итак, израильтяне пришли, сдвинули эту красную линию и начали всячески подчеркивать, что они занимаются обогащением. А что это значит? Это значит, что через какое-то время у них может появиться ядерная бомба, и этим нужно заниматься уже сейчас. И дальше вся эта экосистема работала так: эксперты на телевидении, такие как Марк Левин, Шон Хэннити и другие, в тот же вечер говорили практически одно и то же. Или в Wall Street Journal или New York Times выходила статья, в которой говорилось почти то же самое.

Однако если заглянуть в засекреченные разведывательные данные, ничего подобного там не было.

И я думаю, именно поэтому, в целом, в преддверии этой последней итерации многим ключевым лицам, принимающим решения, не дали возможности прийти и изложить президенту свою точку зрения.

В целом, поскольку наша оценка, по сути, не изменилась, мы передавали эти данные по разведывательным каналам. Все читают примерно одни и те же разведданные, но то, как они в итоге доносятся до президента, может очень сильно отличаться в зависимости от того, кто именно их доносит и каким образом. И если нет четкой, оформленной позиции со стороны разведсообщества, если кто-то вроде директора Национальной разведки Габбард не приходит и не говорит: «Господин президент, вот полный массив разведданных и вот что он означает», — тогда вам не хватает объективной оценки ситуации.

Или, по крайней мере, не была проведена полноценная проверка, чтобы оценить достоверность того, что говорили израильтяне. И этот процесс, на мой взгляд, во второй итерации был в значительной степени подавлен. Перед 12-дневной войной и «Полуночным молотом» были настоящие дебаты и оживленные обсуждения. Но во втором раунде, на мой взгляд, — и я уверен, что другие с этим не согласятся, — все велось уже очень узкой группой советников вокруг президента.

Это правда. Я думаю, круг его общения был очень узким и очень тесным. И, как мне кажется, все они действовали согласованно. И, как мне кажется, многие из них получали информацию именно из той экосистемы, которую я описал. И я думаю, что мы оказались бы в совершенно другой ситуации, если бы обсудили реальную разведкартину и наши собственные интересы.

Тезисы израильского правительства, распространяемые через Fox News и Wall Street Journal, — это и есть та самая экосистема, а потом приезжают израильские чиновники и, по сути, либо заранее, либо уже постфактум, говорят то же самое — например, что обогащение урана даст им возможность получить ядерную бомбу за определенный промежуток времени.

Я не знаю точно, как часто израильтяне напрямую общались с президентом. Казалось, что Биньямин Нетаньяху — и это, разумеется, было публично — бывал в Белом доме. Семь раз. Довольно часто. Да, довольно часто. И другие его представители, Дермер и прочие, тоже были там, звонили. То есть с их стороны шло очень активное взаимодействие. И, опять же, когда мы слышали — или вы слышали — то, что они говорили, это не находило отражения в разведывательных каналах.

Даже в той разведывательной информации, которой мы делились с израильтянами и которую, во многих случаях, израильтяне предоставляли нам. Таким образом, существовал явный разрыв между разведданными, которые получал президент, и теми решениями, которые он принимал.

Послушайте, израильтяне очень сильны тактически. У них очень компетентная разведывательная служба, и в сфере разведки у них действительно многому можно научиться. Да. Они очень профессиональны. Они очень хороши. Однако, когда мы получаем информацию, невероятно важно понимать, что она может передаваться нам не только для информирования, но и для того, чтобы на нас повлиять.

И, как мне кажется, особенно в тех случаях, когда информация из Израиля поступает напрямую от высокопоставленных чиновников к нашим высокопоставленным чиновникам, это предупреждение звучит недостаточно часто. И во многом это связано с бюрократической практикой, но, думаю, в значительной степени и с тем, что мы чувствуем себя очень комфортно с израильтянами: многие из них имеют двойное гражданство, они говорят так же, как и мы, не воспринимаются как чужаки. И мы как бы переходим в более доверительный режим, принимая многое из того, что они говорят, забывая о том, что у них есть собственные интересы.

В конечном счёте у нас есть собственные цели. Хотя, я бы сказал, зачастую у нас одна и та же цель. Знаете, с тактической точки зрения это действительно очень, очень похоже, когда речь идёт о борьбе с «Хезболлой», когда речь идёт о борьбе с терроризмом — безусловно.

Но когда речь заходит о нашей стратегической цели в войне, которая будет иметь последствия для нашей страны, для региона, для глобальных поставок энергоносителей, я думаю, большинство людей в Пентагоне и в разведсообществе сейчас скажут, что у нас с израильтянами на самом деле разные цели. Я не думаю, что наша цель чётко определена, потому что мы избегаем смены режима. Израильтяне не избегают смены режима. Они хотят полностью уничтожить нынешний режим. И, похоже, у них нет плана на то, что будет потом.

Я считаю, что мы, американцы, по праву хотим чётко сформулированной цели и конечного результата войны. Думаю, это восходит ещё к войне во Вьетнаме. Американцы хотят знать, почему мы идём на войну, каков её конечный результат, и в целом они могут это поддержать, если это чётко определено. С Ираном всё обстоит иначе. С Израилем всё иначе. Думаю, во многих случаях, опять же, поскольку многие из них говорят по-английски, культурно они кажутся нам очень близкими, но у израильтян гораздо выше терпимость к тому, как и почему они идут на войну, и к самой готовности вести войну.

Израильтяне совершенно спокойно относятся к тому, что Иран погружается в хаос. Если это означает, что аятолла и Корпус стражей исламской революции больше не смогут им угрожать, а финансирование «Хезболлы» будет прекращено, то полный хаос в Иране не обязательно выглядит для них чем-то плохим.

Для нас же — для мировой энергетики, Ормузского пролива, наших партнёров в странах Персидского залива, для проблемы массовой миграции в Европе — это серьёзная проблема.

Так что если мы действительно хотим смены режима, хотим, чтобы народ восстал, и хотим, чтобы это произошло естественным образом, то агрессивное преследование аятоллы было последним, что нам следовало делать. Опять же, я не являюсь поклонником бывшего верховного лидера, например, Хаменеи, однако он сдерживал их ядерную программу. Он препятствовал созданию ядерного оружия. Если его устранить, если агрессивно убить, люди сплотятся вокруг этого режима.

И следующий аятолла, который придёт — а я думаю, что это так, судя по всем имеющимся у нас данным о его сыне, — будет более радикальным, потому что ему придётся показать народу, что он способен дать отпор. И внутри Ирана всегда существовало напряжение между КСИР — Корпусом стражей исламской революции — и духовенством, которое управляет страной. Между ними существует, я бы сказал, устойчивое напряжение, соперничество.

Руководство КСИР — это люди Касема Сулеймани. Это те парни, которых тренировал Сулеймани. Большинство из них получили свой опыт ещё во время ирано-иракской войны. Многие из них оттачивали своё мастерство, воюя с нами в Ираке. Они оттачивали своё мастерство, сражаясь с ИГИЛ в Ираке и Сирии. Они создали «Хезболлу». Они вооружали и обучали «Хезболлу». Так что эти парни на самом деле очень серьёзные, жёсткие, готовы воевать и хотят воевать.

Таким образом, убив аятоллу, мы дали бы им больше власти, потому что теперь внутри страны они могли бы сказать: «Эй, все вы, кто думал, что с американцами можно вести переговоры, вы лохи, с ними надо воевать». Поэтому я думаю, что чем дольше это будет продолжаться, тем больше переговорщиков и тем больше умеренных будет убито — как, например, мы только что убили Али Лариджани, который был своего рода сторонником сделки.

Повторюсь, я не питаю никакой симпатии к Корпусу стражей исламской революции, я не питаю никакой симпатии к иранцам.

Я боролся с их марионетками. Я имею в виду, я надел наручники на бесчисленное количество из них или делал вещи куда серьёзнее. Я охотился на иранцев. Я служил в специальных подразделениях, которые боролись с иранцами и их марионетками. Это очень серьёзные люди. Конечно, они не супермены, они просто люди. Американцы тоже люди, но они серьёзные. И если вы дадите Корпусу стражей исламской революции повод взять под контроль ещё больше людей, и если они получат поддержку народа, потому что, опять же, вы убиваете аятоллу, они могут сказать: «Эй, предыдущий был слишком умеренным».

Посмотрите, к чему это привело. Это дало нам ещё больше контроля. Я понимаю. А иранский народ скажет: «Ну вообще-то, мне не нравится, когда меня бомбят американцы и израильтяне». Возможно, нам действительно стоит прислушаться к Корпусу стражей исламской революции.

К сожалению, израильтян ничто не может остановить. Мы продолжаем называть их равноправными партнёрами, лучшими партнёрами, которые у нас когда-либо были. Но в конечном итоге израильтяне ничего бы не смогли сделать без нас. И опять же, очевидно, если мы заявили, что наша цель — просто лишить их возможности даже обогащать уран, лишить их баллистики и военно-морского флота, все эти тактические задачи, если мы скажем, что это наша цель, — тогда можно прийти к выводу, что в интересах Израиля — всё больше и больше укреплять свои позиции. Именно это они и делают сейчас.

Знаете, когда израильтяне его убили, думаю, я, возможно, оговорился, сказав, что мы его убили. Нет, мы его не убивали. Это сделали израильтяне. Да, именно они действительно его поразили. Но, как мне кажется, Иран на данном этапе войны рассматривает всё именно так — нравится нам это или нет. Я думаю, они считают, что мы и израильтяне — это одно и то же. Мы сами так это описали, потому что израильтяне не смогли бы ничего этого сделать без нас, и именно поэтому отношения так сильно испортились. Если у них цели отличаются от наших, то зачем мы позволяем им развязывать войну?