Сегодня Европа дает нам деньги. И я благодарен им за это.

Во-вторых, PURL — одна из программ, в рамках которой мы закупаем у американцев ПВО. Это финансирует Европа. И мы должны уважать эту программу и то, что Европа её финансирует.

Достаточно ли этого? По-разному. Есть государства, о которых можно сказать, что они дают достаточно, потому что они выделяют много средств для одной страны. А есть те, кто дает очень мало. А есть еще и те, кто блокирует помощь. Этим странам достаточно было бы и ничего не делать, а они, наоборот, делают плохо. То есть достаточно ли финансирования в целом? Нет. Но Европа в большинстве своем за Украину и помогает украинцам. Это правда. Нужно ли нам больше? Сто процентов, потому что у нас нет такого же количества оружия, как у Российской Федерации.

А когда мы говорим о людях, то здесь европейцы могут помочь, если мы переведем нашу армию — или когда мы переведем нашу армию — с мобилизации на контракты. То же самое, что делает Путин. Он платит каждому человеку деньги за контракт. Мы тоже хотим, но у нас недостаточно средств. Вот где европейцы могут помочь. Вот эту программу европейцы пока что не финансируют.

Американцы фактически поддерживают российскую позицию. Я их спрашивал. Они говорят, что не поддерживают российскую позицию, а лишь видят в этом способ решения. Логика такая: если мы выйдем из Донбасса, потому что этого хочет Россия, американцы дадут гарантии безопасности. Сначала выход, потом гарантия. Они предлагают одновременные решения.

По моему мнению, справедливо было бы сначала получить гарантии безопасности, а уже затем, с более сильной позиции, говорить о компромиссах с Россией.

Разведданные мы продолжаем получать и от американцев, и от европейцев. Если говорить о Соединённых Штатах, то на том же уровне продолжаем получать по программе PURL то, что у нас заказано для армии. Скажу откровенно, были моменты, когда средства поступали с задержкой. В этом контексте нужно поблагодарить американцев по ряду позиций номенклатуры.

Они обеспечивали поддержку в момент поступления траншей, снабжение происходило. Были и периоды замедления — это правда. Что касается ПВО и ракет, их просто не хватает в мире, к сожалению. Лицензии на производство соответствующих ракет сегодня есть у Германии, ранее, насколько мы понимаем, такие лицензии имела Япония. Мы тоже хотели бы иметь такую возможность, но пока её нет. Это могло бы ускорить процесс.

Если сравнивать объёмы помощи, то безвозмездной помощи сейчас почти нет, хотя Конгресс проголосовал за дополнительные 400 миллионов долларов для Украины. Кроме того, американцы предоставляли нам энергетический пакет поддержки. По сути, это была помощь в формате donation — они действительно помогали. На сегодня ситуация выглядит так.

Точных цифр я не знаю. Мы точно получаем разведданные от Франции и других европейских государств по тем направлениям, по которым у нас есть запрос. Мы также получаем разведданные от американцев на том же уровне, что и раньше. Американцы всегда давали нам много информации, хотя не всю, которую хотели бы получать наши вооружённые силы. Здесь нельзя их в чём-то обвинять.

Речь идёт о предупреждениях по атакам: крылатые ракеты, САS, баллистика, дроны — информацию мы получаем и от европейских, и от американских партнёров. У нас были запросы по дальнобойным целям. Я не могу сейчас сравнить это с тем, что было раньше, потому что у нас и прежде не было соответствующего оружия собственного производства. По ряду целей мы не всегда получали всё. Это правда. Но я не хочу, чтобы это звучало как обвинение. В целом мы получаем ответы по таким направлениям на прежнем уровне.

Мы ожидаем международный контингент. Франция и Великобритания могут предоставить около 10 тысяч военнослужащих — по бригаде каждая. Бригады бывают разными, в нашем понимании это около 5 тысяч человек в одной бригаде. Когда мы подписывали декларацию с участниками коалиции желающих, понимали, что эти две страны уже готовы предоставить по одной бригаде.

Есть также сигналы от некоторых других государств, которые готовы усилить Украину своим присутствием на уровне контингента.

Мы объясняем нашу позицию. Мы не делим страну на восток и запад. Мы говорим о рисках — где они возможны, где проходит линия фронта. Ближе к линии фронта мы хотели бы видеть контингент.

Условно говоря, поляки не подтверждали своё присутствие. Но если бы Польша предложила разместить свои силы, например, во Львове, нам это не нужно. Мы так не работаем. В таком случае лучше, чтобы Польша предоставила логистические возможности — для самолётов, для ПВО. В конечном итоге мы бы подошли к вопросу, чтобы с территории соседнего государства можно было сбивать военные воздушные цели, если что-то произойдёт. В этом мы заинтересованы больше.

Что касается контингента — безусловно, на первой линии никто стоять не хочет. Конечно, украинцы хотели бы, чтобы на первой линии вместе с нами стояли партнёры. Это логично.

Когда я говорил о первой линии и, например, о Польше или наших балтийских соседях, я говорил: хорошо, если речь идёт о первой линии, я понимаю, что сейчас у вас нет ответа, но если вы считаете Беларусь для себя риском — я имею в виду направление Украина–Беларусь — почему бы тогда вашим войскам не стоять на этой первой линии? Там нет такой опасности, как у нас на востоке, но для нас важно понимать, что у нас есть партнёры, на которых можно рассчитывать. Тогда мы могли бы разместить свой сильный контингент, своих лучших военных на других направлениях.

Что они ответили? Пока ничего. Всё зависит, честно говоря, от технической составляющей. Когда мы говорим о «бэкстопе» со стороны Соединённых Штатов, это не означает обязательного присутствия их войск в большом количестве. Нет. Это может быть ПВО, координация, разведка, готовность поддержать с воздуха и так далее. Это уже серьёзные гарантии.

Вопрос не только в количестве людей. Хотя это, конечно, не помешало бы. Двести тысяч — вряд ли. Я говорил, что всё возможно, но я не вижу контингент в 100 тысяч. В это я не очень верю. Пятьдесят тысяч — это уже очень хорошо. Это правда, это серьёзно. Но если, например, в море будет стоять десяток серьёзных военных кораблей партнёров плюс наши морские дроны, то иногда решает не количество людей, а количество самолётов или кораблей. Всё зависит от конфигурации.

Но у нас пока нет ответов. Таких ответов нет. И, безусловно, я думаю, все боятся давать такие ответы и задавать такие вопросы. Потому что, когда мы говорим о гарантиях безопасности, вопрос всегда один: что будут делать партнёры, если или когда это произойдёт?

Пока это не зафиксировано на бумаге, мы можем лишь обсуждать это. На мой взгляд, сегодня рано давать окончательный ответ. Он должен быть юридически оформлен и закреплён в документах.

Это важно для Украины. Важно для партнёров — какой у них будет мандат, как их военные будут действовать в случае опасности. И это важно, на мой взгляд, для русских. Они должны знать: если в документе написано, что будет так, значит, будет так.

Мы участвуем в переговорах, потому что поддерживаем мирный трек и хотим окончания войны. Мы точно поддерживаем инфраструктуру переговоров, организованную Соединёнными Штатами. Сегодня, по сути, кроме них никто не может организовать хотя бы какой-то разговор, какой-то диалог на трёхстороннем уровне.

Мы определённо хотим результатов. Во-первых, возвращены пленные. Да, не все, и речь уже не о сотнях, а о тысячах. Этого всё равно недостаточно, но процесс идёт. Во-вторых, диалог привёл к тому, что американцы подтвердили готовность предоставить гарантии безопасности. Сегодня это звучит привычно, но ещё полгода назад на бумаге реальных гарантий не было. Сейчас они уже существуют. Да, нужно уточнить механизмы, но то, что есть, выглядит сильнее, чем у некоторых стран, имеющих договорённости с США.

Также начался разговор о реконструкции. Потому что когда все обещают — не факт, что все выполнят. И вопрос не в том, чтобы рассчитывать на кого-то, а в том, что страна не может после войны и перехода от военной к рыночной экономике остаться без средств. Это серьёзный внутренний вызов. Я считаю, что мы этого не заслуживаем. Мы должны защитить независимость во время войны и защитить Украину в мирное время.

Для этого нужно восстановление и партнёрские договорённости. Без этих разговоров — и трёхсторонних, и двусторонних — этого бы не было. Поэтому есть позитив, несмотря на то что всё ещё не подписано и не доведено до конца.

Что касается русских, они затягивают время, но на некоторые вещи идут. Я бы сказал, что они идут на это, чтобы не раздражать американцев. Например, мы обсуждаем мониторинг ceasefire. И сегодня русские уже исходят из того, что мониторинг будет возглавлять американская сторона. Американцы с этим согласны. Пока нет согласия по участию европейцев, но это вопрос времени.

На мой взгляд, присутствие европейцев желательно. Но важно уже то, что это не формат «мы потом с русскими как-то сами разберёмся». Американцы участвуют в мониторинге прекращения огня. Эти вопросы фактически решены, хотя формально ещё не подписаны.

Мы приблизились и к вопросу территорий. Американцы и русские говорят: если хотите, чтобы война закончилась завтра, выйдите из Донбасса. Это действительно так формулируется. И если хотите, чтобы завтра всё закончилось, забудьте о станции. А станция — это не только деньги и энергетика. Это вопрос территориальной целостности.

Американцы фактически поддерживают российскую позицию. Я их спрашивал. Они говорят, что не поддерживают российскую позицию, а лишь видят в этом способ решения. Логика такая: если мы выйдем из Донбасса, потому что этого хочет Россия, американцы дадут гарантии безопасности. Сначала выход, потом гарантия. Они предлагают одновременные решения.

По моему мнению, справедливо было бы сначала получить гарантии безопасности, а уже затем, с более сильной позиции, говорить о компромиссах с Россией — любых, включая территориальные. Компромиссы могут быть разными. Я это подчёркивал американцам. Сегодня вопрос земли — это один вопрос, но я уверен: как только мы найдём решение по земле, появится что-то ещё. Россия затягивает время.

Не вести переговоры мы не можем и не имеем права. Есть шанс, что американцы дожмут русских. Но нельзя давить больше на нас, чем на русских, потому что агрессоры — они.

Я понимаю логику: короткий путь — это давить на того, кому сложнее. Это неприятно признавать, но это понятно. Мы точно не проигрываем эту войну. Это важно. Мы должны продолжать. Я много раз говорил: ресурсы важны. Люди — это не ресурс, но кроме людей всё остальное — это ресурсы, и мы их теряем. Нам нужен финансовый ресурс. Нам очень сложно. Каждый день у нас не строятся мосты, не развивается инфраструктура — наоборот, она разрушается. Нам действительно очень тяжело.

Сейчас мы думаем над главным — что делать дальше, как усилить местную власть, потому что зима, энергетика. Это серьёзные вызовы. Мы должны помогать регионам. Им самим очень трудно. Кто-то справляется лучше, кто-то хуже, но всем сложно. Это большой вызов.

У нас нет столько ПВО, сколько нужно. Поэтому мы работаем по разным направлениям, чтобы усилить себя. Но нельзя сказать, что мы проигрываем войну. Честно — мы её точно не проигрываем. Вопрос в том, победим ли мы — да, это вопрос, и это очень дорогой вопрос. Именно поэтому наше предложение простое: давайте останемся там, где стоим. Прекращение огня. Переход к диалогу. А дальше — как получится в процессе диалога.

Это может быть вопрос моего времени, может быть вопрос следующих руководителей государства. Мы видели разные исторические примеры. Это может занять месяц, два или десять лет. Но страна будет развиваться, войны не будет, и люди не будут погибать.

Война — это больше, чем территория. Есть вещи, которые связаны с тем, действительно ли стороны хотят закончить войну. Это ключевой момент. Выход Украины из Донбасса создаёт больше вопросов, чем ответов — не только для украинцев, но и для русских, и для американцев.

Для нас это уже потеря, потому что это оборонительные рубежи. Это потеря части физических гарантий безопасности, которые уже существуют и не зависят ни от кого. Что дальше? Вопрос. Гарантии безопасности — что именно? Американцы говорят: всё нормально, мы дадим. Дадим что? Раз, два, три, четыре, пять? Вопрос не только в оружии. Нужны реальные, прочные рубежи.

Даже в этом случае мы не выйдем из Донбасса. Вопрос в том, чего хочет Путин. Здесь важен трёхсторонний формат. Путин говорит с Трампом, потом мы получаем информацию от Соединённых Штатов. Мы отвечаем американцам, а они передают русским. Американцы создают атмосферу для диалога — за счёт своей силы и умения находить слова для обеих сторон.

Но мы не получаем прямой, чёткой информации друг от друга. Мы можем встретиться завтра и понять, что война закончена. А можем встретиться и понять, что война продолжается, и русские просто тянут время, ожидая изменения политической ситуации.

Такие вещи должны обсуждаться на уровне лидеров. Для страны, которая имеет миллионы квадратных километров территории, вопрос не может быть в пяти тысячах квадратных километров. Иногда партнёры говорят: обменяйте пять тысяч на пять тысяч. Но дело не в этом. Для государства с такой территорией это не вопрос площади. Путин не был на всех своих миллионах квадратных километров. Ради ещё пятисот или тысячи? Это не про землю. Это про другое — про то, каким будет окончание войны.

Если нас заставят просто выйти с нашей территории — это риск для всех. Для 200 тысяч людей, которые там живут, и для сотен тысяч, которые туда вернуся. Что им сказать? Что вы больше не можете здесь жить, потому что зайдут русские? Какова будет их реакция?

Даже если американцы скажут: русские не зайдут, но вы должны выйти. Как это возможно? Зачем мы тогда выходим? Никто не может ответить на этот простой вопрос. Если они не зайдут — зачем мы выходим?

Нам говорят: потому что это будет свободная экономическая зона. Почему только здесь? Потому что нужно восстановление. А другие территории не нужно восстанавливать? Если мы отходим на 20, 30, 40 километров — пусть и они отходят на 20, 30, 40. Соединённые Штаты в целом нормально относятся к такой логике.

Выборов пока не будет. Это невозможно. На моём месте никто бы не принял такое решение — я имею в виду адекватный человек. Зачем? Что это вообще даёт стране во время войны? Никто не хочет выборов во время войны. Все опасаются деструктива, раскола общества. Раскол всё равно будет — будет. Не будет так, что есть пять человек, которые очень цивилизованно относятся друг к другу, ничего не говорят, не спорят, не делают шагов в регионах. Такого не будет.

Государство во время выборов сфокусировано на выборах. Государство во время войны может быть сфокусировано исключительно на войне — это приоритет номер один. Есть и другая жизнь, но без этого её не будет. Если мы меняем фокус с войны на выборы, я считаю, что это заблуждение. Я откровенно говорю об этом нашим партнёрам. Когда они говорят: вы просто не хотите выборов, — я отвечаю, что в целом мне сегодня всё равно на выборы. Это не приоритет. Это не та книга, которую я хочу сейчас читать.

Выборы могут быть окей, даже если нас под каким-либо давлением заставят их проводить. Но что нам? Нам дадут два месяца ceasefire? Я сразу сказал: дайте зимой два месяца прекращения огня. В самые сложные зимние дни — на выборы. Дайте два месяца. Будет свет. Люди с уважением отнесутся к своему выбору. Даже если законодательно будет сложно — потом пусть решают, легитимно это или нет. Конституционный суд или кто-то ещё. Но дайте условия. Нам этого не дали. Какие тогда вопросы? Я так к этому отношусь.

Внутренняя политика следующая: русские хотят, давайте честно, просто меня заменить. Я думаю, что это дело украинцев. И они достаточно прямы, чтобы так и говорить.

В кино я не хожу, в театр не хожу. Я два года жил в бункере. Ну как жил — ночевал там, но работал здесь. С первого дня войны я понимал, что нас всех в бункер не загнать. Да, ночью — в бункер, разговаривать, работать, а утром возвращаться сюда. Как и люди ходят в бомбоубежища, в метро. Но главное, что русским нас в бункер не загнать. Это должно нас отличать от них. Потому что они, даже если ходят по Москве, в реальности живут в бункере.

Первое — это справедливость. Так не должно быть. Просто так не может быть. Они — зло, если коротко. Мы к этому не причастны. Они пришли и это неправильно. Поэтому всё должно закончиться справедливо.

Второе — это гордость. За людей, за государство, за тех, кто погиб. Я горжусь тем, что есть такая страна и такие люди. Я горжусь тем, что я президент, но прежде всего горжусь тем, что мы есть, что мы существуем.

Третье — это вера. Наши люди верят. Особенно те, кто стал глубже понимать историю. С этой войной люди стали больше читать, больше узнавать об Украине. Это чувство достоинства — хочется знать больше. И есть вера, что в этот раз мы отстоим своё государство. Если нам удастся — а дай Бог, чтобы удалось — это будет надолго. Может быть, навсегда. Но надолго.

Как завершится война, как будут давить или не давить — это отдельный вопрос. Но у нас есть эта вера. И, может быть, это звучит банально, но мы любим Украину. Это факт. Кто-то любит небо, кто-то свою деревню, свой дом, людей вокруг.

Миллионы уехали. Миллионы, к сожалению. Кто-то нашёл себя за границей. Но я уверен, что большинство, даже если публично говорит, что им хорошо там, внутри хотят домой. Хотят вернуться. Потому что любят Украину.