Есть риск, что Россия пойдёт дальше. И даже если кто-то в это не очень верит, я просто не понимаю, зачем это проверять. Потому что цена очень высока. Если ты ошибаешься — а любой человек может ошибаться, нет людей, которые не ошибаются, ошибаются только те, кто ничего не делает, — то риск огромный для Европы, для любого государства.

Что касается агрессии России, она продолжится. И кто это выдержит? То, что выдерживает Украина. Поэтому я считаю, что у премьер-министра Бабиша может быть любое своё мнение, но в этом контексте — помогать Украине или нет — на мой взгляд, разумно выбирать помощь Украине.

Потому что Украина — это Европа. Украина защищает себя справедливо. На нас напали. И поэтому даже в моральном аспекте, я считаю, правильно поддерживать Украину. Вопрос в объёме — в каком объёме, что ты можешь дать, — это другой вопрос. Но, на мой взгляд, сегодня правильно поддерживать Украину, которая исповедует европейские ценности, которая очень дружна с Чехией.

Чехи это прекрасно понимают. Мы даже понимаем друг друга по языкам. И я уверен, что это только сблизит нас.

Понятно, что мир помогает Украине и объединился вокруг Украины, а не вокруг России. То есть весь мир признаёт — даже те страны, которые не помогают Украине, — что Россия является агрессором.

Будет окончание войны, и люди будут вспоминать, кто был на какой стороне. Будет восстановление Украины. И я уверен, что сюда приедет бизнес восстанавливать Украину. И Чехия тоже должна хотеть это делать. Бизнес, который приходит в Украину, занимается восстановлением. Это хорошо для обеих сторон.

И, конечно, мы очень рассчитываем на такое сотрудничество.

Насколько я знаю, с премьер-министром Бабишем мы знакомы, наверное, не очень хорошо, но у нас были возможности для встреч. Мне кажется, я встречался с ним ещё в 2019 году, это было давно. А затем на коалиции Willing, коалиции желающих, присутствовал премьер-министр.

И я благодарен, кстати, что он представлял Чехию, что он присутствовал. Это тоже сигнал поддержки. Такие шаги — шаги навстречу друг другу — только укрепляют отношения между нашими странами. Я, кстати, пользуясь случаем, приглашаю его в Украину.

Для нас важно общаться. Мы обсудили с президентом, и я думаю, важно разговаривать и с премьер-министром. А, возможно, и наш премьер-министр приедет на встречу с Чехией.

Безусловно, каждая подобная деталь важна в защите неба. Потому что защита неба — это целая инфраструктура. Это мобильные огневые группы, системы радиоэлектронной борьбы, дроны-перехватчики, авиация, безусловно, и различные форматы ПВО.

Что касается авиации, это не только F-16. Есть и другие варианты — лёгкомоторные самолёты и так далее. L-159 мы рассматриваем как одну из деталей, которая может помочь Украине уничтожать иранские «Шахеды». Прежде всего — именно для борьбы с этим большим количеством дронов. Можно использовать и для других задач, но в первую очередь — для этого.

И поэтому мы хотели бы получить эти самолёты как можно раньше. Мы будем заниматься подбором соответствующих самолётов и других моделей. Но если Чехия сможет нам предоставить эти самолёты, то следующим шагом, я знаю, что чешский производитель в этом заинтересован, мы пройдём испытания с L-159, а затем с новейшими моделями этого направления сможем подписать контракт.

Это будет очень выгодно чешскому производителю. Мы проводили консультации. Я думаю, что Чехия хотела бы продавать эти новые самолёты.

Мы хотели бы и присутствия Европы на том или ином этапе нынешних переговоров, потому что частью нашей гарантии безопасности является членство в Европейском союзе, а также коалиция желающих. Но прежде нам нужно встретиться втроём. Как минимум мы должны иметь возможность в том или ином формате контактировать с Российской Федерацией, с лидером России.

Без такого формата, на мой взгляд, исходя из того, что я вижу, наша команда не сможет договориться по территориальным вопросам. Последняя миля всегда очень сложна. И мы не знаем, это ли уже тот момент, когда мы очень близки к результату, или нет — сложно сказать.

По моему мнению, мы рассчитываем на гарантии безопасности от Америки, и соответствующий документ готов. По моему мнению, мы также рассчитываем на формат гарантий безопасности от Европы — там почти всё готово. Но это всё ещё не акцептовано парламентами или Конгрессом Соединённых Штатов Америки, а также парламентами соответствующих европейских государств.

Поэтому вопрос в том, является ли это действительно последней милей и осталось совсем немного, или же нам ещё предстоит работать со многими странами, чтобы получить уверенность в наличии сильных гарантий безопасности.

Также важен prosperity package — пакет восстановления Украины. Он важен прежде всего для нас, он важен для Америки и для всей Европы. И, безусловно, для Чехии как страны Европейского союза, о чём мы говорили. И для бизнеса.

Любому инвестору потенциально важно услышать, что в Украине будут гарантии безопасности и что война не начнётся снова. Хочется приехать, инвестировать, восстанавливать страну. Это нормальное желание, абсолютно трезвое видение процессов. Поэтому над экономическим пакетом ещё нужно работать.

На сегодняшний день существует 20-пунктный план по окончанию войны. И именно в нём находятся те болезненные вопросы, о которых вы сказали, — территориальные вопросы. Эти вопросы, ещё раз подчёркиваю, я не считаю, что кто-то, кроме лидеров, сможет решить.

Я слышал обсуждение этого в политических кругах, некоторые политики поднимали этот вопрос. Я напрямую от президента Трампа этого не слышал. А это его гарантии безопасности и Конгресс Соединённых Штатов Америки.

То есть я понимаю, что существует цена гарантий безопасности со стороны Соединённых Штатов Америки, и вопрос заключается именно в этой цене.

В 20-пунктном плане мы говорим о том, что для нас желателен 2027 год. Мы отмечаем, что нам нужна чёткая дата, чёткий срок. Безусловно, это важная гарантия, которая должна быть отражена в 20-пунктном плане.

Я не говорю, что это будет именно 1 января 2027 года. На сегодняшний день это рабочая дата. Мы говорим, что технически будем готовы. Но на что согласятся партнёры — я сегодня за них сказать не могу.

Поэтому 20 пунктов плана важны ещё и потому, что он должен быть подписан не только Америкой, Украиной и Россией. Здесь очень важно слово европейцев, потому что эти 20 пунктов предполагают наше членство в Европейском союзе.

Война идёт в Украине не неделю. Есть люди, которые воюют с 2014 года. Есть люди, которые жили у нас с 2014 года и знали, что где-то там АТО — так это тогда называлось, — и что это касается не всей Украины, а, соответственно, только тех, кто находится на фронте.

Безусловно, большое количество людей переосмыслило многие вещи после полномасштабного вторжения. Безусловно, есть люди, которые до сих пор живут в другом настроении.

Они уехали во время полномасштабного вторжения. Они уехали за границу. Совершенно разные люди уехали. Кто-то бежал от войны, кто-то уехал, потому что в первые дни многие выезжали. А кто-то уехал со временем. Кто-то был в панике. Кто-то потерял здесь семью и больше не хотел с этим жить. Психологически было очень сложно.

Мы должны понимать, что война принесла нам горе. Мы не можем одинаково относиться к этой войне. Всем людям эта война принесла горе. Но людей, которые теряли своих близких, родных, нельзя просто ставить рядом и сравнивать. И потому война ничего, кроме ощущения смертельной боли, она ничего, кроме этого, не принесла. Это ощущение.

Я не смотрю на это как на миллионы уехавших. Я смотрю на это как на большое испытание и на то, что миллионы людей остались. И именно потому, что миллионы людей остались, осталась Украина.

Большое количество людей сегодня стоит на фронте. Большое количество людей было ранено и было убито. И потому сложно говорить. Позитива от войны нет. Есть единственное чувство — уважение к тем, кто в Украине и кто её сохранил.

И я думаю, что такие уехавшие ребята могли бы, безусловно, помочь. Но при этом то, что я вижу на фронте: человек доверяет тому, кто рядом с тобой. Он знает, что они держат какое-то направление. И он знает, что если его здесь подведёт один, два, три человека и они побегут, то он может погибнуть, потому что он останется один.

И потому очень важно не только количество людей, но и то, чтобы они понимали, что они делают на фронте. Чтобы они понимали, какая это ответственность — не только за государство, но и за человека, который рядом с тобой. Он не может остаться в одиночестве.

И потому иногда говорят: вот, тех, кто убежал, надо сейчас забрать и отправить на фронт. Я понимаю эти эмоции, они есть у всех. Но надо спросить парня, который там, на фронте, сможет ли он доверять этому человеку или не сможет.

То есть это вопрос, на который просто нельзя ответить однозначно, потому что разные люди и разные причины.

Я считаю, что там есть молодые люди, которые могли бы быть здесь и помогать Украине, помогать армии. Я думаю, что это важно. Но наша внутренняя коммуникация здесь туда может не доходить. Поэтому очень важно, чтобы все этого хотели.

Однажды мне один европейский лидер сказал: «Слушай, я тебя прошу, я сам твоим людям здесь ничего не могу сказать, потому что общество меня не поддержит. Общество разделяет поддержку тех людей, которые уехали из-за войны. Но украинцев здесь очень много, и нам уже тяжело. Не мог бы ты приглашать их в Украину?»

Я ему сказал, что могу приглашать их в Украину. Я могу это сделать. Но как это сработает? Если человек бежал от войны… Кстати, были разные случаи. Были люди, которые бежали от войны, а затем вернулись и стали защищать государство. Были те, кто увозил свои семьи, а затем возвращался на фронт.

Поэтому я по-разному отношусь к тем, кто уехал, потому что многие потом вернулись. Бежали в первый день, во второй, в третий, а через месяц возвращались и уходили на фронт. Есть разные случаи.

Но, безусловно, мы должны понимать: чем больше наших молодых, физически способных людей мобилизационного возраста, которые уехали за границу, вернутся сюда, тем точно будет легче нашей армии, легче нашим людям, легче Украине.