Знаете, многие люди не считают, что НАТО нам выгодно. Мы там фактически противостоим России, не даём Украине быть раздавленной и делаем всё то, что мы делаем, — тратим огромные деньги. Это за тысячи миль отсюда. Между нами большой океан. Мы помогаем Европе, но тратим колоссальные суммы на НАТО.

Дэвид, ты был шокирован, когда я добился 5 процентов вместо 2, потому что никто другой не смог бы этого сделать, кроме меня. Но при всём при этом, знаете, мы тратим на НАТО много времени, усилий и — и денег. Мы — мы тащили НАТО на себе много лет, пока не появился я. А когда появился я, я сказал: «Что происходит?». Посмотрите. Мы, по-моему, несли на себе 100 процентов НАТО.

На самом деле, когда мы отправляем оружие, они платят за него полностью. Мы отправляем, знаете, мы говорим: отправляйте оружие — возможно, оно попадёт в Украину. Это уже на их усмотрение. Но мы отправляем оружие в НАТО, и они платят нам полностью.

Ну да, мы зарабатываем на войне, но я не хочу зарабатывать. Я хочу, чтобы война остановилась, потому что я не хочу видеть, как 30 000 человек в месяц погибают. Знаете, в прошлом месяце был рекорд. Они потеряли 30 000 между двумя странами, в основном солдат. Тридцать тысяч. А месяцем раньше они потеряли 27 000.

Знаете, вы читаете о ракетах, которые запускают, и всё это — это тоже плохо, но по сравнению с гибелью солдат это небольшое число. Это просто — это бойня, если использовать один из наших терминов из прошлого, это настоящая бойня, это ужасно.

Я имею в виду, это худшая война со времён Второй мировой. И вот что я вам скажу: к тому времени, когда это закончится, если всё будет продолжаться так же, — а было бы очень разумно и очень правильно, в интересах их обоих, если бы они пришли к соглашению. Этого нет. Меня это разочаровывает.

Что касается Зеленского. Ну, давайте скажем так. Его союзники — вся Европа, другие страны, которые участвуют в этом, и Соединённые Штаты. Я уверен, что они не станут вторгаться вновь, иначе я бы не согласился на гарантии безопасности. Я уверен, что они не станут вторгаться. Я думаю, Путин хочет заключить сделку. У меня были... двоякие ситуации. Были случаи, когда я уже обо всем договорился с Путиным, а Зеленский не пошел на сделку, что меня шокировало. Вы видели небольшой тому пример, сидя прямо на этом месте. А бывало и наоборот. Думаю, сейчас они оба хотят заключить сделку, но это мы еще увидим. Я обязан сделать всё возможное, чтобы спасти жизни. Знаете, война нам ничего не стоит. Сейчас мы зарабатываем на войне, и даже после того, как Байден потратил 350 миллиардов долларов, что, как вы знаете, является значительной суммой, я заключил сделку.

Я заключил сделку. Я заключил сделку с редкоземельными элементами. Я сказал, что хочу вернуть эти деньги, потому что Байден — дурак. Он глупый человек, и он дал вам 350 миллиардов долларов, а я сказал Украине — это одна из причин, по которой он был не в восторге от меня. Я сказал: «Я хочу вернуть эти деньги для Америки». И я заключил сделку с редкоземельными элементами, которая может принести гораздо больше, чем эти деньги, ясно? Я вернул деньги. Но этот дурак пожертвовал 350 миллиардов долларов.

Так что я делаю следующее: я продаю им оружие, и они платят за него полную цену. Я даже не продаю его им. Я продаю его НАТО. Но я делаю это не ради этого. Я делаю это, потому что хочу спасти от 25 до 30 тысяч жизней в месяц. Я не могу в это поверить. Вы берёте стадион и заполняете его 35 000 человек, умноженными на два. Это смешно. У Зеленского нет козырей. У него не было козырей с самого первого дня. У него есть только одно — президент Трамп.

Если бы не Дональд Трамп, всё обернулось бы полной катастрофой, и он это знает, и европейские лидеры это знают, и все это знают. Мы делаем всё, что в наших силах. У меня нет графика, но я думаю, что если бы я не вмешался, это могло бы перерасти в третью мировую войну. Всё шло очень плохо, очень плохо. Этого больше не повторится.

Думаю, сейчас ещё слишком рано что-либо говорить о выборах в Венесуэле, и я не хочу устанавливать для президента какие-либо крайние сроки.

Президент ежедневно, иногда по несколько раз в день, встречается с государственным секретарём и советником по национальной безопасности, поэтому, как и всегда, обсуждается широкий круг вопросов.

В настоящее время основная коммуникация с временными властями сосредоточена на обеспечении стабильности и процветания, а также на продолжении сотрудничества в энергетической сфере. Как вы все знаете, в пятницу в Белом доме находилась очень влиятельная и многочисленная группа руководителей нефтяных компаний, которые продолжали согласовывать отдельные энергетические сделки.

Мы также очень чётко дали понять — и президент очень чётко это обозначил, — что мы не хотим видеть больше судов, курсирующих из Венесуэлы в сторону Соединённых Штатов Америки, чего, честно говоря, не наблюдалось в течение последней недели.

Президент также ясно дал понять, что из Венесуэлы будут поступать только нефтяные танкеры, одобренные Соединёнными Штатами Америки. Мы продолжим конфисковывать суда, не имеющие гражданства либо не одобренные США для коммерческой деятельности.

Президент также ясно дал понять, что он совершенно не хочет видеть убийства на улицах Тегерана, и, к сожалению, именно это мы сейчас и наблюдаем. Один из представителей иранского правительства связался с членом ближайшего окружения президента, специальным посланником Уиткоффом, и выразил совершенно иную точку зрения, чем та, которую вы видите публично.

Президент вчера вечером очень чётко обозначил свою позицию. Он сказал, что хочет, чтобы Соединённые Штаты приобрели Гренландию, потому что считает: если мы этого не сделаем, то в конечном итоге она будет приобретена или, возможно, даже враждебно захвачена Китаем или Россией. Это не сулит ничего хорошего ни Соединённым Штатам, ни Европе, ни Гренландии в целом.

Не будем забывать, что это отвечает интересам не только Соединённых Штатов, но, возможно, и самой Гренландии, которая в таком случае находилась бы под защитой Соединённых Штатов Америки.

С настоящего момента любая страна, ведущая бизнес с Исламской Республикой Иран, будет облагаться тарифом в размере 25% на любые и все операции, осуществляемые с Соединёнными Штатами Америки. Настоящее распоряжение является окончательным и не подлежит обжалованию. Благодарю за внимание к данному вопросу!

Наша борьба в конце 80-х и начале 90-х годов была связана с национальными ценностями. Я родилась в деревне, и поэтому дома и в школе я могла говорить по-румынски, но в Кишинёве и во многих других местах людям было трудно говорить на родном языке, потому что, конечно, шла очень агрессивная пропаганда, и не только пропаганда, направленная на замену родного румынского языка русским.

В конце 80-х, когда режим был уже не так силён, как раньше, у нас возникло национальное движение, которое привело нас к независимости. И, конечно, обсуждалось воссоединение с Румынией, потому что Молдова раньше была частью Румынии. Но тогда мы, конечно, не можем сказать, сколько людей поддержали бы воссоединение с Румынией, потому что у нас не было референдума.

Но многие люди, судя по количеству участников движения, пришли на Национальную площадь, и на это мероприятие собрались сотни тысяч человек. Так что можно было почувствовать, что существует поддержка объединения с Румынией. Если будет референдум, я проголосую за объединение с Румынией.

Посмотрите, что сегодня происходит вокруг Молдовы. Посмотрите, что происходит в мире. И маленькой стране, такой как Молдова, становится всё труднее выживать как демократическое государство, как суверенное государство и, конечно же, противостоять России. Но как президент Молдовы я понимаю, глядя на результаты опросов, что сегодня нет большинства людей, которые поддержали бы объединение Молдовы с Румынией, но есть большинство людей, которые поддерживают интеграцию в ЕС.

Я имею в виду историю этой страны и вообще историю — можете себе представить, чему нас учили в советское время. Тот факт, что даже наш язык назывался молдавским, а не румынским, хотя он и румынский, — не имеет никакой разницы между тем, на чём говорят в Бухаресте, и тем, на чём говорят здесь. Сегодня ситуация совершенно другая.

Я имею в виду, наши дети могут читать всё, что захотят. И, конечно же, у нас другая история, другие учебники. Проблема заключалась в том, что они пытались заставить нас не говорить на нашем родном языке. И я горжусь нами, то есть нашей нацией, потому что, несмотря на то что за последние 200 лет мы почти 150 лет находились под властью русских, если я не ошибаюсь, нам удалось сохранить румынский язык. Знаете, когда вы навязываете его и пытаетесь уничтожить румынский язык, украинский язык и так далее, то, конечно, получаете такую реакцию от людей.

Но дело не только в этом. Речь идёт о том, что Россия значит и что Россия значила ещё раньше. Речь идёт не о свободе. Речь идёт не о достоинстве. Речь идёт не о правах человека. Речь идёт обо всём, что этому противоречит. Вот почему мы хотим быть частью Европы.

У нас замечательные друзья, и Великобритания оказывает нам огромную поддержку, особенно в последние несколько лет, особенно в прошлом году. Мы получили большую поддержку в области кибербезопасности.

Российский империализм — это реальность. И, конечно же, минимальный сценарий — это бывший Советский Союз. Они так и не смирились с тем, что Советский Союз в какой-то момент перестал существовать, и мы — пример того, что даже при Ельцине у власти они продолжали приднестровский конфликт.

И это был лишь один из конфликтов на территории бывших республик Советского Союза, потому что они надеялись, они всегда надеялись, что вернутся. И это всего лишь один из инструментов, с помощью которого они могут влиять на нас и препятствовать нашему продвижению вперёд. Это базовый сценарий. Но, как я уже сказала, дело не только в Молдове. Молдова не представляет для России большой ценности.

Молдова — всего лишь полигон, место, которое Россия может использовать для продвижения вперёд. Цель — Европа. Россия хочет контролировать Европу.

Я не верю, что Путин хочет мира. Именно поэтому я скептически отношусь к мирным планам. Надеюсь, я ошибаюсь, но пока не видно никаких признаков того, что Путин заинтересован в прекращении этой войны.

Я действительно считаю, что Запад должен был больше помогать Украине в первые два года войны, когда российская экономика ещё не была полностью ориентирована на войну, когда Россия была удивлена, что не захватила Киев за три дня, и так далее. Сейчас это будет гораздо сложнее. Но чтобы Россия захотела прекратить войну, она должна восполнить её экономические потери. Поэтому я считаю, что решение состоит в том, чтобы усилить давление на Запад.

Да, я вижу это именно так.

После обретения Молдовой независимости Россия нашла способ создать проблемы для независимости Молдовы. Именно тогда произошла многомесячная война между левым берегом Днестра (одной из двух главных рек страны) и правым берегом. На самом деле это была российская армия, которая долгое время находилась там во времена Советского Союза, и именно она нападала на молдаван.

Фактически сепаратизм побудил этот регион решить, что он не хочет быть частью независимой Молдовы.

Наша цель — стать частью ЕС как целостная страна и реинтегрировать страну до вступления в ЕС. Но мы также знаем, что Россия не хочет, чтобы Молдова стала членом ЕС, и Россия будет делать всё возможное. Они пытались повлиять на выборы, но потерпели неудачу. У них там всё ещё есть российская армия, и они не хотят её сворачивать.

Таким образом, главный вопрос сейчас заключается в том, как мирным путём избавиться от российской армии, чтобы мы могли осуществить реинтеграцию до вступления в ЕС. Мы ищем решения. Мы ведём переговоры с нашими партнёрами, но надеемся, что ЕС не предоставит Путину право вето в процессе интеграции Молдовы в ЕС.