Что ж, мы, вероятно, ближе друг к другу, чем когда-либо за всю эту войну. И я бы сказал, что за последние три–четыре недели два специальных посланника президента Трампа — Джаред Кушнер и Стив Уиткофф — работали круглосуточно, чтобы сблизить обе стороны. И в Берлине мы сделали два ключевых вывода.

Во-первых, Европа, Украина и Соединённые Штаты едины в своей решимости добиться справедливого и прочного мира и работать вместе.

Вторая идея касалась гарантий безопасности для Украины. Так что мы почти у цели, но самые сложные 5% ещё остаются.

Я думаю, здесь ключевыми являются три принципа государственности. Первый — независимость, второй — суверенитет, и третий — территориальная целостность. Финляндия потеряла суверенитет и территориальную целостность во время Второй мировой войны, но мы сохранили свою независимость. И мы пытаемся сделать так, чтобы Украина не только сохранила свою независимость и суверенитет, но и как можно большую часть своей территории.

В отношениях с украинцами мы стараемся искать разные решения. И то, что вы видели в действиях президента Путина, довольно типично для дипломатии. Как правило, используется один язык и риторика в публичных выступлениях, но переговорщики могут проявлять большую гибкость. При этом я не думаю, что Россия изменила свою главную цель, которая, по сути, заключается в уничтожении Украины, и именно этого мы пытаемся избежать.

Я, честно говоря, много работаю с американской разведкой и довольно хорошо осведомлён о происходящем. И я согласен с оценкой Тулси Габбард о том, что решимость НАТО настолько высока, что у России нет интереса к нападению.

Возьмём, к примеру, Финляндию. У нас одна из крупнейших армий в Европе и 830-мильная граница с Россией. У нас обязательная военная служба. У нас более 60 истребителей F-18, мы только что закупили 64 F-35. У нас самая мощная артиллерия в Европе. У нас есть ракеты большой дальности — наземного, сухопутного и морского базирования. И, как я всегда говорю, мы имеем их не потому, что боимся Стокгольма или Швеции. Мы имеем их, потому что хотим иметь сдерживающий фактор против России.

Сейчас генеральный секретарь Марк Рютте стремится заручиться поддержкой увеличения расходов на оборону стран — членов НАТО, то есть тех стран, которые не обладают такой мощью вооружённых сил, как Финляндия. И я думаю, что генеральный секретарь прав в этом вопросе. Поэтому считаю, что и Тулси Габбард, и генеральный секретарь Марк Рютте правы.

Наше послание совершенно ясно. Российская экономика находится не в лучшем состоянии. Рост нулевой. Резервы исчерпаны. Высокие процентные ставки и высокая инфляция. И ситуация не улучшается.

Я думаю, что одним из факторов, сильно ударивших по российской экономике, стали американские санкции против «Лукойла» и «Роснефти». Во-вторых, Россия не преуспевает и на поле боя. За последние 1000 дней они продвинулись менее чем на один процент территории Украины. То есть они не достигают своих стратегических военных целей. И именно такие сигналы мы постоянно передаём между союзниками, включая, конечно же, Соединённые Штаты.

В то же время я считаю, что президент Трамп и его команда отлично справляются с задачей посредничества в мирном урегулировании. Это непростая задача, но мы почти у цели.

Я думаю, что баланс кнута и пряника в переговорах работает. Сейчас мы работаем над мирными переговорами. Европа приняла решение по замороженным активам, о которых вы упоминали ранее. И если мы достигнем соглашения между Европой, Соединёнными Штатами и Украиной, а Россия его отклонит, тогда и настанет время ужесточить санкции — потому что они работают.

Сложности есть со всеми тремя группами. С украинцами, европейцами и русскими. Сегодня утром я как раз получил свежую информацию от наших переговорщиков. И прорыв, который, как мне кажется, мы совершили, заключается в том, что все вопросы теперь вынесены на открытое обсуждение. Изначально была своего рода игра в прятки, когда стороны пытались запутать друг друга, прикрывались надуманными проблемами, не раскрывая своих истинных карт. Такое поведение характерно для всех участников сложных переговоров. Но за последние пару недель мы увидели, что и у украинцев, и у русских появилось четкое понимание, что является предметом торга, а что — нет.

Думаю, русские действительно хотят получить территориальный контроль над Донецком. Украинцы, что вполне объяснимо, видят в этом серьезную угрозу своей безопасности, хотя в частных беседах и признают, что в конечном итоге, вероятно, потеряют Донецк. Но это «в конечном итоге» может наступить и через год, и позже. Так что эта территориальная уступка — а вернее, эта ужасная территориальная уступка — является серьезным камнем преткновения на переговорах.

Были и другие, несколько менее значимые вопросы. Кто будет контролировать Запорожскую АЭС? Возможен ли совместный контроль? Или станция должна находиться под контролем одной из сторон? Что в конечном итоге будет с этническими русскими, которые остаются в Украине? Что будет с этническими украинцами, которые остаются в России? Что делать с украинцами, которые сейчас находятся на территориях, занятых Россией, но хотят жить в Украине? Как это организовать? И многие русские задавали схожие вопросы.

И конечно, есть вопрос о восстановлении, на котором, по понятным причинам, очень сосредоточены украинцы, и в гораздо меньшей степени — русские. Мы просто пытаемся проработать все эти моменты. Поэтому я бы сказал, что сейчас любая из сторон является препятствием. При этом я действительно считаю, что все участники, по крайней мере в последние несколько месяцев, вели переговоры добросовестно. Разумеется, часть этих вещей просачивается в прессу, потому что люди пытаются использовать рычаги пиара. Я склонен рассматривать это просто как часть игры и не осуждаю никого за выборочные утечки или заявления в духе: «Это положение слишком пророссийское» или «Это положение слишком проукраинское». Я просто вижу в этом неотъемлемую черту переговорного процесса.

Мы будем пытаться разрешить эту ситуацию. Мы будем и дальше вести переговоры. И я думаю, мы достигли определенного прогресса, но на сегодняшний день я не могу с уверенностью сказать, что мы придем к мирному урегулированию. Мне кажется, шансы на успех и на провал примерно равны.