Сергей Викторович, остаётся не так много времени до истечения ДСНВ, а США так и не представили официальную позицию по инициативе президента Путина. Как вы считаете, можно ли ожидать ответ от США в ближайшей перспективе? И если вдруг так получится, что внятного ответа так и не последует, что это меняет для России?

Мы уже говорили неоднократно, что это предложение — наше одностороннее проявление доброй воли. И для того, чтобы Соединённые Штаты поддержали наш подход, не нужно никаких переговоров, никаких консультаций. Нужно просто, чтобы США сказали: «Хорошо, и мы не будем повышать количественные уровни договора по стратегическим наступательным вооружениям в течение года, по крайней мере пока Россия придерживается этого своего одностороннего обязательства». Всё. Тут не нужны никакие иные действия.

Что касается того, ведутся ли переговоры по его продлению — нет. Я ещё раз говорю: здесь абсолютно прозрачная ситуация. Количественные уровни — они хорошо известны. Мы знаем, что есть у американцев, американцы знают, что есть у нас.

Давайте возьмём год на то, чтобы, если хотите, остыть, проанализировать ситуацию, перестать всё мерить через украинский аршин и посмотреть на ответственность великих держав за глобальную безопасность, за глобальную стабильность, прежде всего — с точки зрения недопущения ядерной войны.

Мы к этому готовы.

Это никак не связано с тем, что вот сроки поджимают, потому что объявить о том, что продлеваются количественные ограничения, можно в любой момент — до 5 февраля.

Кстати, когда продлевали нынешний ДСНВ сразу после вступления Байдена в должность, это было сделано за несколько дней до истечения первоначального срока.

А продлить сам договор гораздо сложнее, чем просто добровольно сказать, что я буду соблюдать и уважать количественные параметры.

Сергей Викторович, обращалась ли Венесуэла на фоне обострения ситуации в регионе к России с запросом о военной помощи? И, если можно, ещё одно уточнение — поступала ли просьба из Каракаса о размещении на их территории российских вооружений по аналогии с Белоруссией? Спасибо.

Нет, таких обращений к нам не было. Я считаю некорректным сравнивать наши отношения с Белоруссией, которая является частью Союзного государства, с которой у нас синхронные, скоординированные, единые позиции по всем ключевым вопросам международной безопасности, — с одной стороны, — и наши отношения с Венесуэлой, которая нам дружественная страна, стратегический всеобъемлющий партнёр, о чём мы недавно подписали соответствующий договор. Но, конечно, учитывая и географический фактор, в том числе и не в последнюю очередь, это некорректно сравнивать с тем союзом, который у нас есть с Республикой Беларусь.

В договоре, о котором я упомянул, — это совершенно новый договор, — он был подписан в мае в ходе участия президента Николаса Мадуро в мероприятиях по случаю 80-летия Победы в Великой Отечественной войне в Москве. И сейчас он находится на завершающей стадии ратификации. Он называется договором о всеобъемлющем стратегическом партнёрстве. В нём говорится о необходимости продолжать наше взаимодействие в сфере безопасности, в том числе в сфере военно-технического сотрудничества.

Мы готовы в полной мере действовать в рамках тех обязательств, которые на взаимной основе с венесуэльскими друзьями мы зафиксировали в этом договоре. Он пока ещё не вступил в силу. Между прочим, в Венесуэле завершены ратификационные процедуры. У нас осталось буквально несколько дней: уже обе палаты Государственной Думы и Совет Федерации провели необходимые слушания, так что он буквально на выходе.

И будем, как я уже сказал, строго руководствоваться теми обязательствами, которые в нём закреплены.

Но я не могу закончить комментарий по Венесуэле без упоминания нашей позиции о неприемлемости тех действий, которые предпринимают Соединённые Штаты под предлогом борьбы с наркотрафиком — уничтожая без суда и следствия, и даже не только без суда и следствия, но и без предъявления кому бы то ни было каких-либо фактов, уничтожая лодки, как они утверждают, перевозящие наркотики. Так, в общем-то, действуют не законопослушные страны, а те, кто считает себя выше закона.

И уж если на то пошло — вот тут совсем недавно были репортажи о том, насколько, сейчас я не вспомню, какое средство массовой информации, но писал об этом Коммерсант, ссылаясь на какие-то западные СМИ, — о том, что Бельгия стремительно превращается в наркогосударство, где процветают взятки, шантаж во всех сферах — от таможни до полиции, насилие, теневая экономика, базирующаяся на наркоторговле.

Всё это, конечно, наводит на мысль о том... Да, я вспомнил: ссылался Коммерсант на Daily Mail — не ахти какой источник, но если уж они об этом написали, то, наверное, у них не было причин возводить напраслину на партнёров по НАТО.

Так что чем заниматься Нигерией и Венесуэлой в плане уничтожения там наркотиков, а заодно и захвата нефтяных месторождений, наверное, Соединённым Штатам было бы сподручнее заняться искоренением этого явления в Бельгии. Тем более, что там уже есть американские войска и другие войска НАТО. Им не надо будет гоняться за какими-то лодочками по три человека в каждой.

Так что я уверен, что вот эта линия, которую сейчас администрация Трампа выбрала в отношении Венесуэлы, — она ни к чему хорошему не приведёт и не повысит репутацию Вашингтона в глазах мирового сообщества.

Сергей Викторович, вы уже неоднократно говорили о том, что мир на Украине будет достигнут только при устранении первопричин конфликта. А как известно, одна из первопричин этого конфликта — это свирепствующий на Украине неонацизм. Эту проблему, эту тему вы обсуждаете на переговорах с американскими коллегами?

Мы эту тему обозначаем регулярно. Ну вот, правда, после Анкориджа и моего телефонного разговора с Марко Рубио у нас контактов не было, и специально на эту тему на Аляске разговор мы не заводили. Но они прекрасно знают нашу позицию.

У них есть, как я уже сказал, наша позиция на бумаге. Она никакого секрета не представляет, она была озвучена президентом Путиным в июне 2024 года, когда он выступал в Министерстве иностранных дел, излагая наши принципиальные подходы — и по Украине, и по отношениям с Западом.

Среди прочих абсолютно непременных условий урегулирования — такие, как демилитаризация, снятие каких-либо угроз Российской Федерации, в том числе путём недопущения затаскивания Украины в НАТО, обеспечение прав русских и русскоязычных, Украинской православной церкви. Там есть и требование денацификации.

Это не то, что мы изобрели какую-то чуждую современной Европе вещь. Казалось бы, есть Нюрнбергский процесс, есть его результаты, которые являются частью Устава ООН, частью фундамента международной системы, созданной после Второй мировой войны. И, безусловно, вся Европа подписалась под этим.

Процесс денацификации был проведён в Германии в своё время. Покаяние. К сожалению, сейчас — в том числе, а может быть, даже начиная с Германии — мы чувствуем, что эти покаяния мало чего стоят.

Мы, кстати, я говорил об этом в своё время, ещё лет пятнадцать назад, в лучшие времена, так скажем, общаясь с немецкими коллегами, обращали внимание, что они посылают такие сигналы — не дословно, в том виде, в котором я сейчас это скажу, но смысл был очень чёткий: «Дорогие коллеги, мы за Вторую мировую войну со всеми рассчитались, мы больше никому ничего не должны и будем теперь вести себя исходя из этих оценок».

И то, что недавно канцлер Шольц, как и раньше Меркель, всё-таки как-то старались соблюдать, а Мерц неоднократно заявлял, что его цель — снова сделать Германию главной военной силой в Европе.

Я думаю, не нужно объяснять, какой сигнал посылается подобного рода заявлениями. Вновь сделать Германию главной военной силой. А она уже была ею, когда покорила больше половины Европы, поставила всю эту половину с лишним Европы под ружьё, чтобы напасть на Советский Союз.

И когда такие нацистские рецидивы случаются в стране — родине нацизма, конечно, это вызывает тревогу. Конечно, это будет требовать от нас, от всех тех, кто заинтересован в стабильном мире, принципиальности, когда будут обсуждаться окончательные параметры урегулирования.

Если всё-таки Запад осознает безысходность нынешнего сценария и поймёт, что нужно не требовать прекращения боевых действий, чтобы продолжать накачивать Украину оружием, а поступить так, как предложил президент Трамп в своё время перед Аляской, когда он сказал, что временное перемирие ничего не решит, что нужно прекращать конфликт на основе принципов устойчивого урегулирования.

Да, потом наших американских коллег Европа попыталась и небезуспешно перетащить в свой лагерь — «перемирие, поддержка Украины, ни шагу назад, ни дюйма влево». Но, тем не менее, президент Трамп это говорил, и это, в общем-то, стало основой тех пониманий, которые однозначно были согласованы в Анкоридже.

Кстати, в этом отличие республиканской администрации Дональда Трампа от своей предшественницы — администрации Байдена.

Вот, например, недавно мне попалось интервью Курта Волкера, который был представителем США по Украине при Байдене. Он сказал, что Россия никогда не согласится на мирные соглашения. Откуда он это взял — непонятно, потому что именно мы добиваемся мирного соглашения.

Он также заявил, что Путин не считает Украину легитимным и суверенным государством. На это тоже есть ответ.

Мы признавали Украину, которая не была нацистской, которая не запрещала, единственная из всех стран мира, какой-либо язык — в данном случае русский. И мы признавали Украину, которая в соответствии с декларацией о независимости была безъядерным, внеблоковым, нейтральным государством. Вот что мы признавали и как это всё выглядело.

Но Курт Волкер дальше заявляет, что Путин убеждён, что Украина должна быть частью России. Ну, я даже не буду на эту тему разговаривать. И Путин также считает Зеленского нацистом. Ну да. А где доказательство обратного?

Когда Зеленский регулярно позирует на телеэкранах, вручая награды бойцам «Азова» и других нацистских батальонов с шевронами фашистской Германии на рукавах — ну как относиться к этому человеку?

Поэтому борьба с нацизмом, денацификация Украины — это непреложное условие урегулирования. Если мы хотим, чтобы оно было долгосрочным, а мы этого хотим, мы будем этого добиваться.

Но когда никто на европейском пространстве, общаясь с Украиной, не поднимает вопросы, связанные с нацификацией страны; когда никто не затрагивает тему, за исключением Венгрии, тему национальных меньшинств; когда никто не требует от Зеленского отменить закон, запрещающий каноническую Украинскую православную церковь…

Кстати, на Аляске, когда президент Путин рассказывал о том, как мы оцениваем ситуацию на Украине Дональду Трампу, и когда он упомянул, что они приняли закон в прошлом году, направленный на запрет канонической Украинской православной церкви, президент Трамп не поверил. Он трижды переспрашивал Марко Рубио, присутствовавшего на этой беседе, так ли это, правда ли это. Марко подтвердил, что это правда. И было видно, что президент Соединённых Штатов просто обескуражен — это мягко говоря.

И, конечно, возвращаясь к Украине и её законодательству — я упомянул Венгрию. Когда всё-таки продавливали брюссельские бюрократы во главе с Урсулой фон дер Ляйен, которая теперь какую-то разведывательную структуру создаёт и будет сама ею руководить, — так вот, когда они продавливали решение о начале переговоров с Украиной о вступлении, о присоединении Киева к Европейскому Союзу, Венгрия в одиночку настояла, чтобы среди условий, которые должна выполнить Украина, прежде чем начнутся переговоры, было обозначено возобновление всех украинских обязательств в области уважения прав национальных меньшинств.

Так вот, когда сейчас комиссар ЕС по расширению говорит, что Украина уже готова, что она всё выполнила для того, чтобы начинать переговоры, — это неправда.

Ничего для удовлетворения прав национальных меньшинств, для восстановления этих прав сделано не было. Даже для венгерского меньшинства, хотя Венгрия — член ЕС и НАТО.

Не делается ничего и в отношении останков жертв Волынской резни, в отношении Польши.

Но когда Евросоюз вообще молчит на эту тему, на тему вопиющих нарушений, — единственная страна, которая поднимает эти вопросы, — это Венгрия.

А в остальном мы слышим лишь: «Мы должны быть с Украиной до последнего, до победы».

Опять эту мантру недавно воспроизводили и другие представители западноевропейского сообщества. «Должны защищать Украину всегда, потому что она отстаивает европейские ценности».

Но это явка с повинной, это саморазоблачение. Европейские ценности в понимании нынешней брюссельской бюрократии — это возрождение нацизма. Поэтому мы здесь не можем проявить слабину.

Сергей Викторович, в последнее время власти Литвы под надуманными предлогами всё чаще заигрывают с темой полного перекрытия границ и прекращения для россиян транзитов в Калининград. Какие меры предпринимаются для того, чтобы это не допустить, возможно, совместно с Минском? И как Россия ответит Литве, если она всё-таки пойдёт на этот шаг?

Да, ну вот эти малые страны, «молодые европейцы», они, конечно, — Литва и Латвия, да и Эстония в известной степени. Они, конечно, сильно переоценивают своё значение для западных европейцев, для старожилов Европейского союза.

Ну, а те, кто в Европе сохраняет здравый смысл и заботится действительно о безопасности континента, хотя таких всё меньше и меньше, — они прекрасно понимают, какую провокационную роль отвели этим прибалтийским странам прежде всего их британские кураторы. Это тоже хорошо известно.

И роль Лондона в провоцировании различных ситуаций — вот, включая недавний случай, когда ФСБ разоблачила заговор, направленный на то, чтобы вынудить одного из российских пилотов на истребителе с ракетой «Кинжал» полететь якобы по приглашению на военную базу Констанца в Румынии с явной целью организовать там сбитие этого самолёта, обвинив Россию в нападении на Североатлантический альянс. Но это мы оставляем в стороне. Тут ФСБ очень подробно всё это разоблачила, и я не знаю, как британцы будут отмываться от этого, хотя их способность быть в положении гуся, вышедшего из-под душа, она хорошо известна.

Вот знаете, была империя, которая правила практически всем миром. Сейчас этой империи уже не существует. Не существует и той доброй старой Англии, которой они привыкли кичиться. И экономической силы у них не осталось, и военная мощь тоже относительно слабенькая, включая их ядерный арсенал, которым они, собственно, на сто процентов сами распоряжаться не могут. Но вот надо как-то компенсировать. Компенсируют вот этим традиционным английским стремлением везде, ну, говоря прилично, «разделять и властвовать», а есть ещё и неприличные способы обозначить то, как они себя ведут и какие цели при этом преследуют.

Но, возвращаясь к вашему вопросу. Литва действительно — они вот совсем недавно, в дополнение к постоянным угрозам перекрыть Калининградский транзит, некоторые деятели уже не в Литве, но в Евросоюзе, подначивая прибалтов, говорят и о том, что можно Калининград сравнять с землёй. И сейчас Литва вот перекрыла границу с Белоруссией, и причём перекрыла границу, сохранив сотни фур, принадлежащих литовским перевозчикам, на территории соседней Республики Беларусь.

Вот Александр Григорьевич Лукашенко на этот счёт, как всегда, образно высказывался — это возмутительное действие. И никто в Евросоюзе, никто... Вот, дайте извините меня, но у американцев неоднократно в отношении диктаторов в Латинской Америке, в Центральной Америке было такое высказывание: «Да, этот диктатор — сукин сын, но он наш сукин сын». Вот такое же отношение европейских хозяев прибалтов к их выкрутасам.

Им отводится роль — как можно больше гнусности натворить в отношениях с Российской Федерацией и заодно спровоцировать Россию на действия, которые потом будут пытаться продать Вашингтону, прежде всего, в качестве основания для начала серьёзных боевых действий на основе пятой статьи Вашингтонского договора НАТО.

Мы это видим. Но ведь обязательства по калининградскому транзиту — это не только обязательства Литвы, это обязательства Европейского союза.

Ещё в 1994 году, когда было подписано соглашение о партнёрстве и сотрудничестве России с ЕС, в нём было зафиксировано положение о необходимости обеспечивать транзит по территории друг друга, учитывая, что мы — соседние страны. Затем, в 2002 году, было подписано отдельное соглашение о транзите. Не соглашение — это было, по-моему, совместное заявление, но оно имело эффект прямого действия.

А в 2004-м, когда Прибалтику вместе с рядом других восточноевропейских стран принимали в ЕС, было подписано заявление о расширении Евросоюза и о принципах партнёрства Евросоюза с Российской Федерацией. Там всё это закреплено.

После этого были приняты технические документы, включая документы, которые описывали внешний вид и полномочия, если хотите, так называемого временного проездного документа. Всё это было расписано до деталей, до мелочей — как контролируют в поездах проезд граждан и доставку грузов. Всё это было прописано.

Поэтому Евросоюз, конечно, должен думать о том, какая на нём лежит ответственность за поведение своих вот этих вот вышедших, выходящих из-под контроля ребят.

Я, кстати, помню, когда готовились решения о приёме в Евросоюз Латвии, Литвы и Эстонии — где-то в четвёртом году — мы говорили нашим европейским собеседникам, тогда у нас было много контактов и достаточно доверительные разговоры: уверены ли они, что эти три прибалтийские страны созрели для того, чтобы соответствовать критериям членства в Евросоюзе?

Нам говорили: «Ну, понятно, где-то они тут не дотягивают». И мы тогда спросили: «Имеет ли смысл вот таких неподготовленных претендентов сразу вот втаскивать в ЕС?» Нам сказали: «Вы знаете, мы понимаем, о чём вы говорите. Вот они после обретения независимости всё-таки сохранили всякие фобии, они помнят о том, в каком они „оккупированном“ положении находились, и у них вот эти фобии никуда не денутся. А вот мы их примем к себе — и в Евросоюз, и в НАТО — и они успокоятся».

Успокоились? Мне кажется, всё наоборот. Не только они не успокоились — они решили, что они будут сейчас музыку заказывать и в Евросоюзе, и в НАТО, по крайней мере что касается откровенно русофобских, антироссийских рапсодий. И на этом они сейчас вот стоят.

Поэтому, знаете, если нам в ответ на то, что сейчас я излагаю, Евросоюз скажет: «Да, мы с вами что-то там договорились, но вы сами вторглись на Украину» — я не сомневаюсь, что там найдутся такие желающие.

Но если они не хотят помнить, как всё развивалось с Украиной, как всё начиналось задолго до Минских договорённостей, когда ещё задолго до Крыма, когда в 2013 году, между прочим, когда президент Янукович в то время вдруг проанализировал перспективы подписания соглашения об ассоциированном партнёрстве с Евросоюзом и понял, что многие его положения поставят под угрозу торговлю, торговый режим и прочие льготы, которые Украина имела в экономических контактах с Российской Федерацией, когда он это понял и стал просить отложить подписание соглашения Украина–ЕС, намеченного тогда на конец ноября 2013 года.

И когда мы поддержали такой его подход — не потому что мы хотели бить Украину по рукам, не давать ей развивать отношения с кем-то помимо Российской Федерации. Совсем нет. Мы просто хотели, чтобы те обязательства, которые Украина имела в рамках зоны свободной торговли СНГ, в рамках отношений с Россией и которые приносили Украине существенные плоды, чтобы эти обязательства не пострадали и чтобы не было противоречий между принципами, которые лежали в основе этих отношений, и теми принципами, которые закладывались в соглашении с Евросоюзом.

И тогда президент Путин обратился к главе Еврокомиссии Жозе Мануэлу Баррозу — португальский бывший премьер-министр — и сказал: «Вот у нас есть с Украиной зона свободной торговли. Вы хотите что-то подобное тоже сделать с Украиной. А принципы, на которых строятся эти две зоны свободной торговли, — они противоречат друг другу. Поэтому давайте соберёмся втроём — Украина, Россия и Еврокомиссия — и прикинем, как можно это гармонизировать».

Ну, казалось бы, что разумнее? Баррозу через какие-то там каналы ответил, что Евросоюз не вмешивается в торговлю России с Канадой почему-то, и «вы не трогайте наши отношения с Украиной».

И потом именно Евросоюз стал стимулятором этого кризиса. Именно Евросоюз поднял Майдан, и именно Евросоюз бросил лозунг, что Украина должна быть с Европой, а не с Россией. Они прямо публично это заявляли.

Поэтому здесь не надо нас, пожалуйста, ни в чём обвинять и пытаться оправдать свой беспредел теми действиями, которые Россия предприняла уже абсолютно вынужденно, исчерпав все резервы своей доброй воли, своих добрых предложений и так далее.

Можно найти и несколько других примеров непорядочности Евросоюза. Вот, например, в 2009-м, по-моему, году или в 2010-м у Евросоюза были проблемы — ну, прежде всего у Франции — в Чаде и в Центрально-Африканской Республике. И там у них были какие-то небольшие экспедиционные силы, им не хватало воздушной поддержки. Нас тогда попросили направить туда вертолётную группу для содействия в борьбе с повстанцами, которые занимались и геноцидом, и прочие бесчинства творили. Мы эту группу направили.

А потом сказали: «Ребята, раз у нас с вами есть опыт такой (по-моему, это был 2010-й год, либо 2009-й), раз у нас есть такой опыт, давайте создадим механизм совместного кризисного реагирования на ситуации за рубежом». Мы предложили подход, согласно которому, если Россия проводит операцию, она может пригласить Евросоюз, если Евросоюз проводит операцию — он может пригласить Российскую Федерацию, тоже на паритетных началах. Всё вроде шло к тому, что договоримся.

А потом нам сказали: «Нет, вы знаете, не будет никаких паритетов. Вот есть соглашение, оно называется “Соглашение о возможности участия России в операциях Евросоюза”». Всё. Вот вам подход, основанный якобы на равноправии.

Ну и есть немало других примеров, включая так называемую Мезебергскую инициативу, когда Путин и Меркель в Мезеберге согласовали заявление о создании комитета по внешнеполитической координации, координации в области безопасности. Украина тогда вообще не упоминалась. Там упоминалось Приднестровье, и Меркель очень хотела, чтобы создание этого комитета было обусловлено прогрессом в приднестровском урегулировании. Мы записали такое положение.

Потом мы, исходя из этих договорённостей, обеспечили возобновление работы механизма «5 плюс 2» по приднестровскому урегулированию, который не собирался несколько лет, и он возобновил свою деятельность.

Но когда мы сказали Евросоюзу: «Теперь создаём комитет совместный по внешней политике и по безопасности», — они ушли от ответа, и вся эта идея была похоронена. Вот чего стоит слово, даже и подпись Евросоюза, но в данном случае — в лице канцлера Меркель.

Ну и совсем такой кричащий пример — это безвизовый режим с Европейским союзом.

Переговоры велись, по-моему, с 2004 года. Нет, раньше. Потому что в 2004 году на саммите Россия–Евросоюз ещё Романо Проди говорил, что мы через пару лет выйдем на безвиз. Пару лет прошло, потом ещё несколько «пар лет» промелькнули. Мы вырабатывали наши внутренние нормы, исходя из тех рамок, которые были с Евросоюзом согласованы.

Когда мы эти нормы завершили внутри страны, когда мы согласовали двусторонние соглашения с каждым членом Евросоюза — не осталось больше условий, которые не были бы выполнены. Евросоюз долго думал в ответ на наш вопрос: «Когда же вы отмените визовый режим?» — а потом сказал: «Ой, давайте разработаем новый документ — “Совместные шаги”».

Ну, какие-то там совсем уж технические нюансы излагались. Мы, тем не менее, включились в эту работу. Тогда ещё президент, не раз об этих временах вспоминал, — тогда ещё, ну, не то что даже вера была жива, но надежда теплилась на то, что мы имеем дело с порядочными людьми.

В итоге закрыли и эти дополнительные технические вопросы — это был 2013 год, лето. И когда мы сказали: «Ну всё, давайте объявляйте», — они ушли от официальных контактов на эту тему, от официального ответа.

В кулуарах нам шепнули: «Знаете, всё, вы уже готовы полностью, но по политическим соображениям мы не можем дать вам безвиз раньше, чем Молдове и Грузии». Украина тогда не упоминалась. Вот и всё.

Поэтому, если Евросоюз будет нам что-то вменять, что мы что-то там нарушили, — во-первых, факта ни одного нет. А во-вторых, нам есть чем успокоить наших европейских коллег.

Сергей Викторович, здравствуйте. Уже в следующем году истекает срок действия Договора о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве между Россией и Китаем. Ведутся ли переговоры о его продлении? Или же стороны — Москва и Пекин — будут вырабатывать новые соглашения с учётом изменившихся реалий?

Знаете, этот договор в полной мере сохраняет свою актуальность. Не случайно, когда первый срок действия этого договора истекал в 2021 году, президент Путин и председатель Си Цзиньпин одобрили — где-то 16 июля, по-моему, он был подписан, вступил в силу, — а в июне 2021 года, за месяц примерно до его истечения, президент Путин и председатель Си подписали документ о продлении действия этого договора на пять лет.

Вот эти пять лет сейчас истекают. В том заявлении 2021 года было сказано, что договор в полной мере сохраняет свою силу, в полной мере актуален и в полной мере отвечает интересам дальнейшего наращивания стратегического партнёрства и всестороннего взаимодействия между нашими странами. Я, честно говоря, считаю, что эта оценка сохраняет свою силу.

Но, безусловно, события развиваются стремительно. Наше стратегическое взаимодействие, многоплановое партнёрство с Китайской Народной Республикой углубляется, обретает всё новые и новые измерения. Поэтому мы, в принципе, договорились с коллегами из других ведомств посмотреть, есть ли какое-то конкретное направление, которое может быть использовано для обогащения этого договора.

Я не знаю, в какой форме это может быть. Это может быть сделано путём принятия очередного документа, который будет подтверждать и развивать положения этого договора. У нас сейчас нет каких-либо чётких решений, они, собственно, и не требуются, потому что эти решения, когда ты их кладёшь на бумагу, фиксируют ситуацию, которая уже сложилась в реальной жизни.

А в реальной жизни у нас отношения, которых никогда не было — такие они продвинутые, плотные, доверительные. И, как говорят наши китайские друзья, мы работаем во всех сферах международной жизни «плечом к плечу, спина к спине». Это непростые слова.

Так что я вас уверяю: дата 16 июля 2026 года не пройдёт незамеченной. Как конкретно будет подтверждено, развито и углублено наше взаимодействие с китайскими друзьями — этим будут заниматься администрации двух лидеров, президента и председателя, и обязательно потом будет доклад на уровне руководства.