Мне кажется, некорректно сравнивать ситуацию и страны, которые, как вы сказали, прислуживали Гитлеру, или, как Германия, поддержали его приход к власти, а затем была виновницей Второй мировой войны. Но это было тогда. Сегодняшнее немецкое общество не имеет к этому отношения. Да, историческая память существует, но перекладывать вину на сегодняшнее поколение немцев за то, что происходило в тридцатые и сороковые годы, мне кажется несправедливо.

Это моё личное мнение, и к нему можно относиться по-разному. Я уверен, что мнения будут различаться. Я жил в Германии, у меня много друзей в этой стране, и я знаю, как они относятся к нацистскому прошлому. Они сами чувствуют свою вину и прочее, но я хочу подчеркнуть, что сегодняшние и будущие поколения не должны быть ущемлены в правах за то, что творилось когда-то при Гитлере.

Что касается европейских элит, это отдельная тема для разговора. В Европе были выдающиеся политические деятели, такие как Шарль де Голль, Франсуа Миттеран, Жак Ширак, а в Германии — Вилли Брандт, Гельмут Коль и Герхард Шрёдер. Это люди, которые имели собственное мнение и мужество бороться за него, высказывать его и пытаться реализовать в практической работе. Сегодня таких людей практически нет. Иногда с удивлением смотришь на то, что происходит. Некоторые из них не имеют необходимого образования и занимаются явно не своим делом. Это, с точки зрения интересов граждан европейских стран, настоящая беда. Мелюзга политическая.

Отсюда появляются различные альтернативы. А для борьбы с этими альтернативами пытаются прибегать к запретам, как будто не понимают, что, запретив одно, завтра появится другая альтернатива с другим названием. Если в обществе есть потребность в продвижении определенной политической идеи, её не остановить.

Как нас учили в своё время: представьте более выигрышную программу. Сделайте так, чтобы люди вам поверили, предложите свои решения. А сейчас думают о том, что бы и где запретить. В данный момент идет какая-то возня между европейскими политическими элитами и вновь избранным президентом Трампом. Что-то изменилось со времен Байдена? Да ничего не изменилось. Они с удовольствием выполняли любой приказ со стороны Вашингтона при Байдене.

Просто Трамп им не нравится, и они активно с ним боролись, реально вмешиваясь в политическую жизнь и предвыборный процесс в Соединенных Штатах. А потом растерялись, когда Трамп вдруг выиграл. Байден ментально им больше нравился, понимаете? У Трампа другие представления о том, что такое хорошо, а что такое плохо, в том числе в гендерной политике и в некоторых других вопросах, и это им не нравится.

Но я вас уверяю, Трамп со своим характером и настойчивостью наведет порядок довольно быстро, и все они, увидите, встанут у ног хозяина и будут нежно помахивать хвостиком. Всё это встанет на свои места.

Что касается приглашения или не приглашения на мероприятия, связанные с освобождением Освенцима, это, конечно, странная и позорная вещь для тех, кто это сделал. Можно по-разному относиться к политике России сегодня, можно по-разному относиться к главе российского государства, но никто не выпрашивает приглашения. Если бы подумали, можно было бы поступить гораздо тоньше.

Если уже невозможно пригласить в силу здоровья и возраста освободителей Освенцима, то хотя бы родственников пригласили бы, или других людей, имеющих отношение к этому. Но приглашать людей, которые своим национальным героем избрали Бандеру, виновного в Холокосте и уничтожении сотен тысяч евреев, поляков и русских, это странно. Кстати, польское общество напоминает своему политическому руководству о том, кто такой был Бандера.

Сегодняшнее руководство Украины возвело Бандеру в ранг национального героя, это символ украинской государственности, и ещё действовавший когда-то глава государства рукоплескал бывшим солдатам СС, лично уничтожавшим евреев и виновным в трагедии Холокоста. Это, конечно, очень странно, но таковы реалии сегодняшнего дня в той Европе, о которой мы только что говорили.

Спасибо за нашу встречу. Для нас очень важно, чтобы не забывали об Украине. Я благодарю вас за возможность сегодня поговорить. Прежде всего, где мы находимся с точки зрения разработки дипломатического трека? У нас были встречи с президентом Трампом. Атмосфера этих встреч была продуктивной и положительной. Мы договорились, что после инаугурации он со своей командой будет работать над деталями окончания войны вместе с нашей командой.

Безусловно, без нас нельзя окончить эту войну справедливо. Нам нужен справедливый мир. Хотя о справедливости могут быть разные взгляды, важно об этом говорить. Да, у нас были несколько контактов на уровне его специализированной команды, а также с Келогом Вальцем и вице-президентом. Также был контакт с моим главным советником, главой моего офиса.

Контакты были неплохие, но все равно это касалось общих вопросов. Более подробные договоренности могут быть между мной и президентом Трампом. Я считаю, что это очень важно, и нам нужно больше работать над этим. Я понимаю, что он сейчас сфокусирован на внутренних вопросах. Он обещал своим избирателям, это его личное право, и я все это понимаю.

До международной повестки дойдет очередь, и я думаю, что наши команды будут работать над этим. Это важно. Я понимаю, что контакты между Министерством иностранных дел Украины и ЕС с их контрпартнерами в Соединенных Штатах Америки существуют, но, на мой взгляд, нужно больше усилий, чтобы достичь результата.

А для нас результат сегодня выглядит так: у нас есть общее желание, чтобы эта война закончилась. Украинцы хотят этого больше, чем кто-либо в мире. Потому что война затрагивает нас, наши жертвы, наших людей, нашу независимость. И все это постоянно под угрозой, под ударами, под ракетными обстрелами.

Вы все это знаете. Поэтому нам нужно больше контактов, более плотная работа, выстраивание действенного плана, а затем выход на те или иные дипломатические переговоры с противником, с Путиным, с русскими.

Давайте будем откровенны: разговоры Соединенных Штатов Америки на уровне разведок с русскими были постоянными. Мы знали об этом на протяжении всей полномасштабной войны. Это происходило и во время первых оккупаций, когда разведки Европы имели контакты с русскими, а также с различными регионами Глобального Юга.

Они о чем-то говорят. Мне кажется, это похоже на саперов на минном поле, которые чувствуют настроения и пытаются приблизить все стороны к окончанию войны. Но важно помнить, что в нашей истории есть моменты, которые подсказывают нам: нельзя ничего построить без Украины, когда война идет на нашей земле.

Происходит контроль войны, в котором все будут терять, прежде всего, Украина. Я помню, как это было, когда стороны говорили не предпринимать шагов, которые могут привести к эскалации. Например, я долго добивался возможности дальнобойных ударов. Мне этого не давали, потому что говорили, что это переход красных линий. Что такое переход красных линий? Если Украина будет наносить удары вглубь России, даже по военным целям, Россия может ответить. Угрожали ядерными ударами и другими месседжами. Это говорит о том, что они разговаривали между собой.

Не может просто так Соединенные Штаты Америки или кто-то из Европы сказать, что если вы будете бить по военным целям России, она может нанести ядерный удар. Откуда это? Им приснилось? Нет, они обсуждали это, и поэтому иногда возникают задержки. Вот что я имею в виду: задержка в принятии решений, что приводило к нашим потерям территорий, к нашей слабости и паузам в снабжении оружием.

Так было с системами ПВО, так было с Патриотами. Я долго работал, чтобы первые системы попали к нам. Даже истощенные системы должны были акцептироваться Соединенными Штатами Америки. Здесь вопрос точно не в деньгах, а в политическом акцептовании и политической воле. Это касалось того или иного оружия, которым владеет Соединенные Штаты Америки, будь то лицензии, права или реальные системы.

Вот о чем я говорю, когда упоминаю контроль над войной. Этот контроль не приводит ни к чему хорошему. Когда у нас была инициатива в руках, когда мы отразили врага, у нас была великая вера и мотивация. Мы хотели быстро укомплектовать бригады, нанести ответные удары, получить F-16 и сильный флот, но этого не произошло.

Медленные решения по флоту. Я не виню, у них внутри свои проблемы и вопросы, я не хочу никого винить. Но это снова говорит о том, что кто-то постоянно разговаривает. А разговоры — это компромиссы. А компромиссы — это торговля.

Эта дипломатическая торговля застряла, и да, эти компромиссы приводят к тому, что «давайте немного уменьшим градус». Например, не будем бить по энергетическим объектам России. Помните, с нами администрация вела такие разговоры? «Давайте не будем бить по энергетике России». Почему они так говорили? Это точно были какие-то разговоры? Мы же наносили удары по их энергетике после того, как они били по нашей.

Мы были без света, blackout, и вы знаете, что такое бить по нашей энергетике. Когда мы смогли ответить, нам говорили: «Не делайте этого». Почему? Потому что сейчас можно найти какие-то моменты, чтобы немного успокоиться. Может, мы сможем как-то договориться в будущем. Это говорит о том, что всегда все о чем-то говорят.

Но, по моему мнению, все, что происходило за спиной Украины, привело к нежелательному результату: к долгой войне и не самой сильной позиции Украины. Я не хочу сказать, что у русских сегодня очень сильные позиции. Они ничего не достигают на поле боя. Реально. Своих целей они так и не достигли. Но мы пока не достигли своей главной цели — закончить эту войну и вынудить Россию сделать то же самое.

Поэтому не знаю, о чем все говорят с русскими где-то, как-то тихонько, но знаю, что все же о чем-то говорят. Но без нас эта война не закончится справедливо для нас.

Русские не хотят заканчивать войну справедливо. Россияне стремятся закончить разрушение украинской свободы и независимости. Это не пафосные слова, это их желание и цель. Когда я говорю, что они не достигли своих целей, я имею в виду, что они не разрушили независимость Украины. Украина есть, она стоит, слава Богу, слава украинскому народу, армии и партнерам.

Путин точно будет бояться прямых переговоров с нами. Я думаю, что в его голове это будет восприниматься как его проигрыш, его слабость. Он будет делать все, чтобы показать, что это война, опять же, старые нарративы, что это война Запада и России. Он не может признать, что реально проигрывает Украине. Он не победил Украину, а значит, он проиграет. Признать это он не может.

Вот такая на карте страна Россия и вот такая Украина. На карте это так, и в реальности это так. Поэтому он говорит, что хочет говорить… Такие сигналы я слышу в СМИ. Он говорит, что готов говорить с Трампом, готов говорить с Америкой. Он всегда так поступал, но без нас это не приведет к результату, без нас это неправильно.

Наверное, можно подумать о каком-то формате, который будет нормальным для всех. Я думаю, что если мы с президентом Трампом обсудим план наших действий, будем понимать конкретно, как эта война может закончиться, тогда, возможно, он сможет разговаривать с русскими, если захочет, и это нормально, по моему мнению.

Иначе будет примерно так, как было с Байденом. Если вы помните, когда в Швейцарии Путин встречался с Байденом и говорил обо всем. Я не знаю, о чем они договаривались, и как они это делали. Но наши земли остались в оккупации, и, мало того, полномасштабная война потом началась.

Во-первых, я хотел бы сказать, как это видели мы оба — и я, и Трамп. Мы разговаривали с ним по телефону во время его избирательной кампании. Мы договорились, что после его победы, а он победил, одной из первых встреч будет наша обязательная встреча, на которой мы обсудим все пункты и шаги, которые нам нужно предпринять, чтобы закончить войну.

Я бы так и поступил, я бы делал то, о чем мы с ним говорили. Я считаю, что, прежде всего, наша встреча с ним важна. И этого хочет, кстати, вся Европа. Все хотят, чтобы у нас было общее видение скорого окончания войны. Я бы хотел, чтобы мы и Европу могли услышать. Для нас это очень важно, ее голос. Они нам помогают, и мы будущие члены Европейского Союза, и война на Европейском континенте.

Поэтому это тоже важно. Я считаю, что после нашего разговора с Трампом мы должны перейти к какому-то формату переговоров с русскими. Я бы хотел, чтобы за столом переговоров были, прежде всего, США, Украина и русские, потому что они воюют против нас. И, если честно, голос Европейского Союза тоже должен быть слышен. Я считаю, что это было бы справедливо и действенно. Как это выйдет, я не знаю.

В любом случае встреча Трампа и Путина повлияет на наши отношения. Я бы очень хотел, чтобы мы их не потеряли. Поддержка Трампа, поддержка Соединенных Штатов и народа Америки для нас очень важны и существенны. Они — самые большие доноры и стратегические партнеры, и без Соединенных Штатов… Вы понимаете, что может быть?

Путин может заставить весь мир чувствовать, что они проиграли. И это станет реальностью. Можно не победить Украину, но можно победить весь мир, показать, что он был прав, каким образом — безнаказанностью, что с ним нашли компромиссы. Это значит, что так можно действовать.

Это будет сигналом другим лидерам крупных государств, которые об этом думают, о том, что сделал Путин с Украиной. Они думают об этом, но не смогли еще решить, не набрали смелости, чтобы это сделать. Я считаю, что это очень опасно, если будут прямые переговоры Америки и России об Украине без Украины. Это очень опасно. У них могут быть свои отношения, но об Украине без нас это небезопасно для всех. И мы будем на это реагировать в любом случае.

Почему мы должны реагировать на все это? Потому что мы не можем позволить, чтобы за нас кто-то решил. А Путин этого хочет. Он хочет решить наш вопрос. Он глубоко вовлечен в эту войну. Он знает подробности, которые другие страны мира так не знают. Почему? Потому что он воюет против нас.

Почему об этой войне больше всего знают Украина и Россия? Потому что Россия пришла сюда и убивала нас. Они ясно знают, сколько людей они убили, что они хотят и какие у них цели. Это знают они, и мы знаем. Остальные страны могут верить или не верить. Слава Богу, Соединенные Штаты на нашей стороне и Европа. Но все равно. Только Путин знает все свои цели. И Украина, и только Украина знает, что все эти цели болезненны, и он хочет их довести до конца.

Для этого нужно дипломатично закончить войну. Но для этого нужен план. Правильные действенные действия для справедливого мира и сильная позиция Украины за столом переговоров. Вы увидите, он не хочет переговоров. Он будет срывать их. Сначала он будет говорить, что это война России с Западом. Поэтому он и разговаривает с Западом. Он будет говорить о себе.

Потом, когда, я уверен, президент Трамп скажет ему, что Украина и мы должны все вместе сидеть за столом переговоров, он будет придумывать причины, чтобы избежать возможности закончить войну. Закончить войну на Украине с Украиной за столом победы. Вопрос не в личностях. Вопрос в его позиции внутри его государства — продемонстрировать, что Украина не является субъектом, с которым он воевал с НАТО и Западом.

А почему он должен говорить с Украиной? Зачем ему это нужно? Он же воюет не с Украиной, он сражается с Западом, с Америкой. Он считает, что побеждает Америку. Вот именно так он думает. Хотя, прежде всего, на поле боя, хоть там и тяжело, это не так. И реально Украина не дала ему победить себя.

Я думаю, что посланник Трампа Келлог и еще несколько людей из его команды будут в Украине очень скоро. Для них это важно. Мы так договаривались с президентом Трампом, что команды будут работать более плотно, и так и будет.

Есть ли какой-то эффект от этого? Да, у них есть контакты, есть разговоры, есть телефонные переговоры, есть соответствующие онлайн-контакты, но вживую, я думаю, встреча состоится в ближайшее время. У меня были сигналы, что в ближайшее время команда Соединенных Штатов будет в Украине. Дата, которая была назначена на начало января, была перенесена по каким-то юридическим вопросам в Соединенных Штатах Америки. Честно говоря, я не знаю точной даты. Для нас важно, чтобы это произошло в ближайшие недели, это для нас очень важно. Я думаю, это произойдет.

Сильные санкционные шаги, которые есть у президента Трампа как оружие, он продемонстрировал в своих месседжах и других действиях по другим вопросам. Он может быть очень решительным, и тотальные санкционные меры, которые он применяет, помогают нам. Далее, сильная поддержка нашей армии и непрекращение этой помощи — это очень важно.

Я думаю, что давление на разные шаги, уменьшение цен на энергетику, введение соответствующих мер, санкции не только на энергетическую индустрию России, но и на их банковскую систему, а также принуждение Путина пойти на уступки и найти дипломатическое решение этого вопроса — это самые близкие и важнейшие шаги.

При этом для нас важно понимать, какие будут гарантии безопасности для Украины после окончания той или иной стадии этой войны. Мы все хотим закончить горячую стадию войны и перейти к дипломатии, чтобы люди жили, чтобы наши бойцы жили, чтобы гражданские не страдали.

Для нас это очень важно. Да, гарантии безопасности нам нужны, нам нужно понимание. Я бы очень не хотел быть президентом страны, которая не знает, что ее ждет, какая… Мы не хотим таких страшных сюрпризов, которые Россия может нам подкинуть. Какие она уже сделала в своей истории против нас, что она делает сейчас и что она еще может сделать.

Для нас нужны очень сильные и действенные гарантии безопасности. Я хочу понять, что мы в этом совпадаем с Соединенными Штатами Америки.

Уступки со стороны Украины? Прежде всего, я бы хотел, чтобы Марко Рубио приехал в Украину. Ему, мне кажется, очень нужно увидеть, что наделала Россия. Потому что он делал заявления, что война отбросила Украину на 100 лет назад. Я думаю, что это заявление вызывает вопросы, и я скажу вам прямо.

Безусловно, есть удары ракетами по нашему историческому наследию. Это наследие никогда не будет выглядеть так, как оно выглядело. Давайте говорить правду. Да, оно будет восстановлено, и мы знаем, что такое во всем мире, когда что-то восстанавливается талантливыми людьми, но первоначальный вид уже не вернуть. И за все это должна нести ответственность Российская Федерация, включая финансовую.

Но что эта война внесла? Какой вклад наши люди сделали? Честно говоря, на десятки лет впереди всего мира, включая Соединенные Штаты и Европу, в дронах, в этих технологиях и т.д. Я всегда говорю, и я так чувствую, что война ничего хорошего нам не дала — это факт.

Но когда мы говорим, что нас Россия или эта война отбросила на 100 лет, нужно реально признавать, какой технологический прогресс сделал украинский народ, чтобы выстоять. Не для того, чтобы покорить весь мир, нет, а чтобы выстоять, чтобы мы смогли, без той помощи, которая нам нужна была, сохранить наше государство.

И потому в морских дронах, и в дронах разного типа, и в разведывательных, и в дронах-камикадзе, и в других технологиях радиоэлектронной борьбы, и в защите городов, и в защите наших общин, и в построенной соответствующей системе такой никогда не было. Роботизированные системы, которые сегодня мы развиваем, созданы для того, чтобы не терять людей.

Большое количество мобильных огневых групп не хватает, и даже у них не хватает опыта у наших ребят, хотя они уже проходят эту войну. Это огромный вклад в будущую безопасность всего мира. Это знание, которое вносит в безопасность мира, знание и опыт, который приносит украинский народ.

Поэтому господину Рубио нужно приехать в Украину, прежде всего, чтобы увидеть, что натворила Россия, как я сказал. Но и чтобы увидеть, что украинский народ сделал для безопасности Украины и мира. Поговорите с этими людьми и, если честно, поговорить с нами.

Вы знаете нашу позицию. Мы считаем, что НАТО — это не просто желаемый союз для Украины. У нас очень прагматичный подход. Я действительно считаю, что это самые дешевые гарантии безопасности, которые может получить Украина. Самые дешевые для всех. Я бы сказал, что это выгодно для трех сторон: для Запада, прежде всего, для Соединенных Штатов, которые являются лидерами НАТО, для Украины и, если честно, для России.

Хотя я не хочу думать о том, что будет с ними, мы должны учитывать это, и я, как президент, должен думать о том, чтобы война и агрессия не повторились. С НАТО это возможно. Почему я говорю, что это дешевле? К примеру, аспект армии. Я об этом говорил. У нас 800 тысяч армии. 800 тысяч — это большой вклад как в человеческий капитал, так и в финансовый. Если ты в НАТО, то тебе не нужно миллиона армии, потому что есть контингент других стран, и в случае чего этот контингент должен объединяться.

Я уверен, что в случае чего может не наступить. Потому что любая страна понимает, что ты будешь воевать тогда действительно с тем, о чем постоянно говорит Путин. Не теоретически, а действительно. И потому ни одна из стран НАТО сегодня не в войне. То есть это прагматично дешевле.

Далее, мы говорили об этом, и Америка, если она захочет, чтобы американский контингент частично был возвращен домой, и им нужны их силы, я это слышал в риторике сегодняшней администрации, то выход очень простой и правильный с украинским континентом. Потому что, если мы в НАТО, все эти сотни тысяч людей будут обеспечивать безопасность Украине и всему Альянсу. Это опять-таки дешевле. Не тратить на свой континент такие большие деньги. Это решать Соединенным Штатам, но не тратить эти деньги в том объеме, который тратился.

Далее, это дешевле, если честно, для русских. Потому что когда русские будут постоянно поднимать этот вопрос и будут говорить о стоимости этого вопроса относительно того, кто гарантирует, что украинцы завтра не пойдут на нас войной? Они будут задавать такие вопросы и Америке, и всем. НАТО гарантирует, что если ты в НАТО, ты не можешь уйти, потому что ты втянешь всех в новую войну. И уж ты будешь виноват, потому что ты втягиваешь. Это если ты в НАТО. А если ты не в НАТО, никто никому ничего не должен.

Простите, но каждый защищает свои интересы. Я так считаю, что все это дешевле. Далее, если мы не в НАТО, мы должны сохранить максимальное количество наших войск. Мы в любом случае сохраним сильнейшую армию. Но вопрос в размере этой армии. И тогда это будут большие расходы для Европы, вы увидите это.

Эта техника, которая стоит у нас, будет стоять. Все будут понимать, что нам нужно больше, мы не в НАТО, и наши гарантии безопасности зависят от нашей армии, наших сил, нашего народа. И тогда вся Европа, не имеющая сегодня сильных армий в большинстве своем, будет милитаризована. И это очень дорого. Мы видим стоимость этой войны для нас, для русских, для всех.

Теперь представьте, что каждая страна Европы начнет глобальную милитаризацию. Все эти деньги, которые в Европе пошли на гуманитарную и социальную помощь, все забудут об этом. Я в этом уверен. Все эти деньги будут тратиться на милитаризацию. И это будет выбор не наш, не Соединенных Штатов. Это будет выбор всего европейского континента.

Поэтому НАТО, я считаю, самое дешевое, что может предложить НАТО с точки зрения политики — это проявление силы США. Я так полагаю., что не России решать, кто должен быть в НАТО, а кто не должен, а решать Соединенным Штатам Америки. Я считаю, что это большая победа для Трампа, и для союзников тоже, но прежде всего для него.

Поэтому мне кажется, что это победная стратегия из самых дешевых. Да. Или другие гарантии безопасности. Что такое другие гарантии? Как я вам сказал, это очень сильная армия Украины, сильнее, чем сейчас. И здесь можно идти в детали, можно не углубляться, я говорю и о людях, и об оружии, и о соответствующих типах ракет. И все это должно быть на территории Украины, если все это должно быть применено.

Ну и есть вопросы по контингенту. Я всегда говорил, что мы можем говорить о контингенте. Вопрос в том, чтобы все это было не искусственным, а реальным для украинского народа. А украинский народ так долго воюет, что просто словами сказать, что у тебя будет стоять кто-то во дворе или кто-то будет, какой-то контингент, без количества и без оружия, не получится. Никто в это не поверит. И русские разобьют эту идею публично тоже.

Это нельзя закрыть, потому что мы глубоко в деталях, и наши люди, из-за войны, понимают, кто в каком количестве может защитить их, их семью или нет. Поэтому связь контингента — мы можем говорить об этом вопросе, но не просто о каких-то гуманитарных миссиях. У нас есть дела с русскими, и здесь просто какой-то контингент не получится. Нет, нужны реальные силы, реальные армии других стран в каком-то составе, понятном, на том или ином направлении. Об этом мы можем говорить. Как мы можем отказываться от помощи?

Мы начали говорить о деталях иностранного контингента в Париже с президентом Трампом и президентом Макроном. Тему поднял президент Макрон. Для меня это не было новостью, потому что он уже поднимал эту тематику. Давайте говорить о контингенте на территории Украины. Я в присутствии двух лидеров сказал, что нас интересует это как часть гарантии безопасности, а не как единственная гарантия безопасности. Этого недостаточно.

Для нас нужно понимание количества и качества этого контингента. Какое количество кадровых военных? Для нас это очень важно. Реальное присутствие, а не на бумаге, что они есть, что они как-то числятся, но находятся где-то эфемерно. Мы должны знать, сколько их, где они находятся, кто главный и что они будут делать в случае опасности.

Приведу пример. У нас есть разные институты в Украине. У нас есть посольства и т.д. И есть еще какие-то институты, поддерживаемые США. Когда началось полномасштабное вторжение, все посольства уехали. Например, посольство США уехало перед вторжением. Они дали сигналы своим институтам, и все уехали, даже те институции, которые работают на украинское государство. Я был очень удивлен. И для меня, если честно, между нами говоря, это были антикоррупционные институты, которые просто покинули свои места работы.

Это говорит о том, кто у них все решает, мне кажется. И это, если честно, сегодня мы употребляем слово "беспокойство", а тогда это не было беспокойством, это было просто нечестно и предательски со стороны государственных украинских институтов, что они уехали куда-то.

Почему я привожу этот пример? Представьте себе, стоит контингент. Вопрос: кто главный? Что они будут делать, если будут русские удары? Ракеты, высадка, атака с моря, пересечение сухопутной границы? Какой у них мандат? Это очень важно. Мы пока в процессе этого диалога.

Потому что поднялся вопрос о европейскости этого контингента. Я сказал, что считаю, что контингент — это часть гарантий безопасности. Мне сложно говорить отдельно о контингенте, потому что Украину не интересуют гарантии безопасности без Соединенных Штатов Америки. То есть этого мало. Мягко говоря, этого не хватит в случае возвращения агрессии.

Поэтому если структура гарантий безопасности состоит из нескольких элементов: контингента, сильной украинской армии и т.д., какая-то поддержка внутреннего производства, технологии, производства оружия Соединенных Штатов по лицензиям Соединенных Штатов, но с использованием внутренних ресурсов Украины — для нас это важно. Инвестиции важны в этом.

Но также важно, чтобы Соединенные Штаты получали выгоду, чтобы им это было выгодно. То есть все это концепция гарантий безопасности. В этой концепции следует понять, кто что может внести и кто за что отвечает.

Потому что, в конце концов, это наша страна. И если мы говорим о гарантиях безопасности, то нам нужна уверенность в этих гарантиях безопасности.

Мы не Россия и не влияем на выборы в разных государствах, не хотим этого делать. Но выстраивать отношения со всеми лидерами, со всеми государствами для нас важно. Кого бы ни выбрал народ, мы будем это делать. Однако иногда поступают радикальные сигналы, или, по крайней мере, для нас они радикальные, пророссийские. К сожалению, с этим нужно работать.

У меня разная реакция на заморозку американской иностранной помощи организациям, которые действуют и в Украине, потому что там разная помощь. Смотрите, когда я слышу и раньше слышал, и сегодня мы слышим от Соединенных Штатов Америки, что Америка дала Украине сотни миллиардов — 177, если сказать более точно. Такая точная цифра звучала, которую поддерживали или голосовали Конгресс и другие организации.

Смотрите, я как президент воюющей страны вам говорю: мы получили больше 75 миллиардов. То есть 100 миллиардов из этих 177 или 200, говорят даже некоторые люди, мы никогда не получали. И это важно, потому что мы говорим о конкретных вещах. Мы получали это не деньгами, а оружием. Мы получили оружие на 70 с лишним миллиардов.

Есть обучение, тренировки, дополнительный транспорт, не только цена на оружие, гуманитарные программы, социальные и т.д. Но когда говорят, что Украина во время войны получила 200 миллиардов в поддержку армии, это неправда. Я не знаю, где все эти деньги. Может, это правда с точки зрения на бумаге, может, есть сотни различных программ.

Мы не спорим, мы очень благодарны за все. Но я как президент фиксирую, что мы получили более 70 миллиардов — 76, что-то такое. Это большая помощь, но это не 200. Давайте будем честными, это не 200 миллиардов.

Далее, есть помощь других институтов. Я знаю о гуманитарных программах. Для меня важна, например, энергетика. Я собирал наше правительство и сказал, где программы остановлены, где мы можем потерять. Они сказали, что в энергетике это 200 миллионов долларов. Есть, например, медицинская программа, она тоже есть, и пересечение наших границ, и по пересечению современной установки техники.

Кстати, эта техника американская, и деньги все равно американские компании получают, но, тем не менее, там где-то на 2025 год — 100 миллионов. То есть вот эти 300-400 миллионов — это то, что государство получало. Государство как государство на глазах программы. Я понимаю, и мы это закроем. Я это закрою с европейцами или с внутренним ресурсом. Для меня это важно.

Я бы обратил внимание американской стороны на то, что там, где есть какие-то ветеранские программы, медицинские программы — это не очень большие деньги, но мне кажется, что такие программы важно поддерживать во время войны. Важно, но это не то, что мы получали в бюджет. Это были прямые помощи этим организациям от американских организаций.

Эти программы остановлены, пусть их проверяют, но Украина их никогда не получала. Это прямые отношения одних гуманитарных организаций с другими. Это важно для украинских организаций. Очень важно. И еще раз подчеркиваю, спасибо за это, но мы этого не получали.

А еще есть множество гуманитарных других программ. Мне о них ничего не известно, кроме того, что это было. Наверняка президент Соединенных Штатов будет проводить аудит и скажет, что были еще какие-то миллиарды. Но я не знаю, куда они уходили. Если это так было, то когда началась война, многие разные организации, украинские, после сигнала из посольства Соединенных Штатов уехали из нашего государства. Я могу думать, что у них были разные отношения, и, наверное, эти организации финансировались теми или иными фондами.

Мы сейчас наблюдаем совершенно уникальный момент в истории. Россия впервые за долгие десятилетия официально показала свое союзничество, привлекая Иран и Северную Корею. Да, у них и раньше были относительные связи, они обменивались технологиями, оружием и т.д., тихо или не очень тихо, а здесь они привлекли их к войне.

Иран предоставляет оружие, Северная Корея — оружие и контингент. То есть это отдельный союз на сегодняшний день: Северная Корея, Россия, Иран. И это конкретный союз против Украины и всего Запада. Я считаю, что это союз против Соединенных Штатов Америки. Это очень опасный союз. Эти три страны, кроме того, что они ядерные, являются очень эскалационными государствами и точно не выступают за мир в целом.

У них сегодня объединена такая политика, они стратегические партнеры, фактически объединили свой оборонно-промышленный комплекс. И они будут распространять это, и это факт, и увеличивать производство. Они привезли к нам 12 тысяч, как вам известно, корейцев. Четыре тысячи они точно потеряли. Я не знаю, каковы их последние потери на сегодняшний день. Но то, что они потеряли боеспособность этого первого пакета северокорейцев, я не могу назвать их иначе. Потому что это пакет. Они не знают, куда они едут и воюют против страны, где никогда не были. Это пакет, это не люди. Такое отношение у них и у Северной Кореи, и у русских.

Отношение к своим людям таково. И потому это происходит. Сколько тысяч? У нас есть разная информация. Может быть, 20-25 тысяч. Или они приехали? Теперь нет. Вчера была очень сильная операция наших вооруженных сил. В Курском направлении они поразили их центральный командный пункт.

Ключевых офицеров России и Северной Кореи они лишились. Это была наша военная цель. Ракетный удар с нашей стороны был справедливым. Применялись разные виды оружия, но был нанесен комплексный удар по ним. Я думаю, что речь идет о десятках офицеров, которых они потеряли вчера.

Мы видели три бригады северокорейцев. То, что мы наблюдали, примерно так: одна бригада была уничтожена, как я вам сказал, четыре тысячи, а две другие страдают. Я не знаю, в каком количестве у них были потери, и сегодня они не пускали их в штурмы. Наверное, они могут их пустить, восстановив то, что может произойти в тот или иной день.

Мы понимаем, что они могут совершать наступательные действия, примерно понимаем, какие это могут быть моменты, направления и даты. Да, разведка работает. То есть мы готовимся к их определенным шагам.

Курская операция нам помогла в очень важном аспекте. Я думаю, что на сегодняшний день у нас был большой риск, что города Сумы и Харьков могли бы быть, если не под постоянными плотными обстрелами, то частично оккупированы. Эта операция, со временем ее будут разбирать на детали, но она точно была превентивной и очень разумной.

Она была неожиданной. Мы не проводили каких-либо совещаний и консультаций с партнерами. Мы приняли быстрое решение. Мы не распространяли информацию среди наших исследований и не делились ею с нашими войсками. Мы выбрали соответствующие бригады и малым количеством нанесли этот превентивный удар.

Это была очень сложная операция, подготовка к которой была трудной, потому что Россия видит все, что мы делаем на земле. И поэтому, представьте себе, мы это сделали, а они не ожидали операции. Это была важная, сильная и разумная операция. Сегодня Сумы и Харьков защищены. Не тотально, как прилетают ракеты, КАБы и так далее, но мы это получили. Мы сломали их планы еще одного наступления с севера нашего государства.

Вот что вышло с точки зрения курской операции. Есть минусы с точки зрения привлечения северокорейцев. Да, это правда, они учатся этой войне. Они приехали, и по сравнению с нашими военными они не готовы. Но, как и россияне, они не могут отступать, потому что их могут расстрелять свои же командиры.

Тем не менее, они учатся этой войне. В такой серьезной сухопутной операции они принимают участие. Я думаю, все эти знания они будут возвращать. Их офицерский состав, безусловно, этот опыт будет возвращать к себе. Эта война показывает нам, что наши войска переучились.

Кстати, очень интересно, что в начале войны у нас были разные тренировки на западе за границей. Все подчеркивают, что нам очень помогли партнеры. В середине войны все наши войска, которые возвращались с тренировок, переучились. Реальная война здесь, и она шагает быстрее во многих аспектах. Безусловно, за границей помогают, потому что бригады возвращались укомплектованные, хотя бы частично, то есть они с техникой, без которой у нас не было бы той техники.

Но то, что они сегодня возвращаются и должны здесь учиться еще, говорит о том, что опыт этой войны уже больше, чем любые тренировки за рубежом. Именно поэтому очень опасно, что северокорейские войска здесь, на Курщине, получают эти знания. Они реально тренируются в боевых условиях, и все это: дроны, как с ними работать, как с ними бороться, как прятаться, как обеспечить уничтожение дронов, свои дроны.

Весь этот опыт они вернут своим войскам в Северную Корею. Это происходит сейчас, и это очень опасно. Это представляет опасность для Америки, для Соединенных Штатов, для этого направления, для регионов и для многих стран.

Скажу вам откровенно, когда война начиналась, 90% нашей армии — это были кадровые офицеры. 10% составили мобилизованные люди. Мы понимаем, что во время войны есть потери с обеих сторон, и вы об этом знаете. Больше мобилизованных людей, больше было добровольцев и т.д. То есть армия сама по себе имела перемены, война вносила изменения.

Поэтому те или иные перегруппировки... Я бы не хотел говорить об инфраструктуре нашей армии, но понятно, что какие-то вещи перестраиваются, есть вызовы, и история перестраивается. Наши люди делают все, чтобы технологически мы могли заменять личный состав. Лучше терять дроны в большом количестве и роботизировать систему, чем терять людей. Война меняется.

Наши бойцы за рубежом никогда не учились целыми бригадами. Здесь нужно также говорить откровенно. Партнеры учили, как могли. Учились батальоны, но не целые бригады. Бригада может составлять пять тысяч человек. Обучение проходило для тысячи людей, пятьсот человек — по-разному. Люди потом возвращаются и входят в свой состав, состав той или иной бригады, с которой они и были. Но они возвращаются, и затем отправляются другие люди из этой бригады. То есть обучение в большинстве своем не проводилось целыми бригадами никогда. Это не только о текущем году, это в каждом году. Это большое количество — три с половиной, пять тысяч. Есть даже больше бригад. Поэтому есть то, что есть.

У нас сегодня нет сигналов о том, что помощь со стороны Соединенных Штатов Америки закончится. Это важно, спасибо. У нас нет сигнала, что помощь прекратится со стороны стран Европейского Союза. Мы благодарны и странам Европы, прежде всего Британии. Все это подтверждено нашими двусторонними контрактами, подписанными о гарантиях безопасности. Там есть деньги, соответствующая поддержка. Всё это сегодня у нас есть.

На сегодняшний день состав в процентах помощи или то, что имеет наша армия, то, что имеют наши силы обороны, состоит из внутреннего производства на 25-40%, 37% — Европа и 37% — Соединенные Штаты Америки. Поэтому, если один из этих элементов не будет работать, здесь не сложно сосчитать, на какой процент мы потеряем силу. Внутреннее производство развивается и сегодня является очень сильным помощником для нашей армии. Мало того, что внутреннее производство очень важно, потому что есть некоторые вещи, которые меняются на поле боя.

Технологические конфигурации. Их нужно решать сейчас. Нельзя здесь ожидать помощи Запада, Соединенных Штатов или Европы. Потому что сейчас сменился дрон, сменяются ребы. Ребы сменяются постоянно. Другая частота и тому подобное применение некоторых технологических элементов этой войны. Здесь мы рассчитываем на внутренние силы. Нам нужно, чтобы финансовая помощь не уменьшилась.

Финансовый инструмент, направленный от партнеров на наше отечественное производство, очень важен, чтобы эти деньги не убывали, чтобы они не были заблокированы. Пока этого я не вижу и очень рассчитываю, что так и будет до тех пор, пока мы не перейдем к дипломатическому решению окончания войны. А потом посмотрим.

Я бы хотел, чтобы мы точно понимали, что все наши действия сегодня, и это не только потому, что мы открыто разговариваем. Вы должны знать, что все наши открытые и неоткрытые действия направлены на то, чтобы закончить горячую стадию войны. Мы делаем все, чтобы закончить эту войну в этом году. Именно на это направлены все наши шаги: по оружию, по составу, по тренировкам, по производству и так далее.

Хотя я вам скажу, что когда закончится эта война, безусловно, нам нужно продолжать развивать наше внутреннее производство. Мы это будем делать в любом случае. Паузы в этом точно не будет.

У нас есть министр обороны, который четко понимает, что, не дай Бог, будут какие-то паузы в поддержке нашей армии, от дронов до ПВО. Будут не только потери среди военных, но и среди гражданского населения, будут страдать дети, будут больше ударов, будет более сильная Россия.

Он не может делать ни одной паузы в снабжении. У него есть контракт. Если институционально у него есть проблемы с подписанием контрактов, поставками, или, не дай Бог, мы видим сигналы относительно уменьшения какой-то поддержки наших Вооруженных Сил Украины... Просто, не дай Бог, я получаю какую-то информацию, что пакеты, не хочу говорить, сколько это ежедневно приходящих тысяч артиллерийского оружия, все это контракты, сигналы, что какой-то тот или иной контракт, какой-то институт, который в вертикали министра обороны, не подписывает контракты.

Не может быть никаких пауз в срочных решениях. Поэтому министр обороны имеет право делать все, чтобы не было никакого торможения в поставках. Сегодня все наши деньги в министерстве обороны, все наши деньги в нашей армии. Если там есть деньги, а какая-нибудь поставка не пришла, то, честно говоря, он должен сделать все, чтобы больше таких проблем не было. Это наша жизнь. Это самое главное. И он это делает.

Мы боремся, мы живем, мы делаем все, чтобы приблизить мир. Мы к этому ближе, чем когда-либо. Как никогда за три года войны. Мы отстояли свое государство, независимость, страну, столицу, много разных городов и сел. К сожалению, мы потеряли многие. Я очень горжусь нашими героическими людьми. Кто мог все это вообразить? Никто. Кто мог знать обо всех этих последствиях? Никто. Поэтому мы должны сделать все, чтобы жизнь Украины стабилизировалась и чтобы мир был у всех украинцев. Я думаю, что это самое главное.

Наверняка президент Соединенных Штатов будет проводить аудит и скажет, что были еще какие-то миллиарды. Но я не знаю, куда они уходили.