Сергей Довлатов
Жизнь коротка
Часть 1.
Левицкий раскрыл глаза и сразу начал припоминать какую-то забытую вчерашнюю метафору… «Полнолуние мятной таблетки»?.. «Банановый изгиб полумесяца»?.. Что-то в этом роде, хоть и значительнее по духу.
Метафоры являлись ночью, когда он уже лежал в постели. Записывать их маэстро ленился. Раньше они хранились в памяти до утра. Сейчас, как правило, он не без удовольствия забывал их. Сохранялось легкое облачко нереализованной метафоры. Упущенный шанс маленького словесного приключения.
Левицкий кинул взгляд на белый, амбулаторного цвета столик. Заметил огромный, дорической конфигурации торт. Начал пересчитывать тонкие витые свечи.
Господи, подумал Левицкий, еще один день рождения.
Эту фразу стоило приберечь для репортеров:
«Господи! Еще один день рождения! Какая приятная неожиданность — семьдесят лет!»
Он представил себе заголовки:
«Русский писатель отмечает семидесятилетие на чужбине». «Книги юбиляра выходят повсюду, за исключением Москвы». И наконец: «О Господи, еще один день рождения!»…
Левицкий принял душ, оделся. Захватил почту. Жена, видимо, уехала за подарками. Герлинда — нечто среднее между родственницей и прислугой — обняла его. Маэстро прервал ее словами:
— Ты упомянута в завещании.
Это была их старая шутка.
Она спросила:
— Чай или кофе?
— Пожалуй, кофе.
— Какой желаете?
— Коричневый, наверное.
Потом он расслышал:
— Вас ожидает дама.
Быстро спросил:
— Не с косой?
— Привезла вам какую-то редкость. Я думаю — книгу. Сказала — инкунабула.
Левицкий, улыбаясь, произнес:
— De ses mains tombe’ le livre,
Dans lequel elle n’avait rien lu.
(«Из рук ее выпала непрочитанная книга…»)
Регина Гаспарян сидела в холле больше часа. Правда, ей дали кофе с булочками. Тем не менее все это было довольно унизительно. Могли бы пригласить в гостиную. Благоговение в ней перемешивалось с обидой.
В сумочке ее лежало нечто, размером чуть поболее миниатюрного дамского браунинга «Элита-16».
Регина Гаспарян происходила из благородной обрусевшей семьи. Отец ее был довольно известным преподавателем училища Штиглица. Будучи армянином, сел по делу космополитов. В пятидесятом году следователь Чуев бил его по физиономии альбомом репродукций Дега.
Мать ее была квалифицированной переводчицей. Знала Кашкина. Встречалась с Ритой Ковалевой. Месяц сопровождала Колдуэлла в его турне по Закавказью. Славилась тяжелым характером и экзотической восточной красотой.
В юности Регина была типичной советской школьницей. Участвовала в самодеятельности. Играла Зою Космодемьянскую. Отец, реабилитированный при Хрущеве, называл ее в шутку Зойка Комсомодеянская.
Наступила оттепель. В доме известного художника Гаспаряна собирались молодые люди. В основном поэты. Здесь их подкармливали, а главное — терпеливо выслушивали. Среди них выделялись Липский и Брейн.
Все они понемногу ухаживали за красивой, начитанной, стройной Региной. Посвящали ей стихи. В основном шутливые, юмористические. Брейн писал ей из Сочи в начале Даманского кризиса:
Жди меня, и я вернусь, только очень жди,
Жди, когда наводят грусть желтые вожди…
Наступили семидесятые годы. Оттепель, как любят выражаться эмигрантские журналисты, сменилась заморозками. Лучшие друзья уезжали на Запад.
Регина Гаспарян колебалась очень недолго. У ее мужа-физика была хорошая, так сказать, объективная профессия. Сама Регина кончила Иняз. Восьмилетняя дочь ее немного говорила по-английски. У матери были дальние родственники в Чикаго.
Семья начала готовиться к отъезду. И тут у Регины возникла неотступная мысль о Левицком.
Романы Левицкого уже давно циркулировали в самиздате. Его считали крупнейшим русским писателем в изгнании. Его даже упоминала советская литературная энциклопедия. Правда, с использованием бранных эпитетов.
#довлатов
Жизнь коротка
Часть 1.
Левицкий раскрыл глаза и сразу начал припоминать какую-то забытую вчерашнюю метафору… «Полнолуние мятной таблетки»?.. «Банановый изгиб полумесяца»?.. Что-то в этом роде, хоть и значительнее по духу.
Метафоры являлись ночью, когда он уже лежал в постели. Записывать их маэстро ленился. Раньше они хранились в памяти до утра. Сейчас, как правило, он не без удовольствия забывал их. Сохранялось легкое облачко нереализованной метафоры. Упущенный шанс маленького словесного приключения.
Левицкий кинул взгляд на белый, амбулаторного цвета столик. Заметил огромный, дорической конфигурации торт. Начал пересчитывать тонкие витые свечи.
Господи, подумал Левицкий, еще один день рождения.
Эту фразу стоило приберечь для репортеров:
«Господи! Еще один день рождения! Какая приятная неожиданность — семьдесят лет!»
Он представил себе заголовки:
«Русский писатель отмечает семидесятилетие на чужбине». «Книги юбиляра выходят повсюду, за исключением Москвы». И наконец: «О Господи, еще один день рождения!»…
Левицкий принял душ, оделся. Захватил почту. Жена, видимо, уехала за подарками. Герлинда — нечто среднее между родственницей и прислугой — обняла его. Маэстро прервал ее словами:
— Ты упомянута в завещании.
Это была их старая шутка.
Она спросила:
— Чай или кофе?
— Пожалуй, кофе.
— Какой желаете?
— Коричневый, наверное.
Потом он расслышал:
— Вас ожидает дама.
Быстро спросил:
— Не с косой?
— Привезла вам какую-то редкость. Я думаю — книгу. Сказала — инкунабула.
Левицкий, улыбаясь, произнес:
— De ses mains tombe’ le livre,
Dans lequel elle n’avait rien lu.
(«Из рук ее выпала непрочитанная книга…»)
Регина Гаспарян сидела в холле больше часа. Правда, ей дали кофе с булочками. Тем не менее все это было довольно унизительно. Могли бы пригласить в гостиную. Благоговение в ней перемешивалось с обидой.
В сумочке ее лежало нечто, размером чуть поболее миниатюрного дамского браунинга «Элита-16».
Регина Гаспарян происходила из благородной обрусевшей семьи. Отец ее был довольно известным преподавателем училища Штиглица. Будучи армянином, сел по делу космополитов. В пятидесятом году следователь Чуев бил его по физиономии альбомом репродукций Дега.
Мать ее была квалифицированной переводчицей. Знала Кашкина. Встречалась с Ритой Ковалевой. Месяц сопровождала Колдуэлла в его турне по Закавказью. Славилась тяжелым характером и экзотической восточной красотой.
В юности Регина была типичной советской школьницей. Участвовала в самодеятельности. Играла Зою Космодемьянскую. Отец, реабилитированный при Хрущеве, называл ее в шутку Зойка Комсомодеянская.
Наступила оттепель. В доме известного художника Гаспаряна собирались молодые люди. В основном поэты. Здесь их подкармливали, а главное — терпеливо выслушивали. Среди них выделялись Липский и Брейн.
Все они понемногу ухаживали за красивой, начитанной, стройной Региной. Посвящали ей стихи. В основном шутливые, юмористические. Брейн писал ей из Сочи в начале Даманского кризиса:
Жди меня, и я вернусь, только очень жди,
Жди, когда наводят грусть желтые вожди…
Наступили семидесятые годы. Оттепель, как любят выражаться эмигрантские журналисты, сменилась заморозками. Лучшие друзья уезжали на Запад.
Регина Гаспарян колебалась очень недолго. У ее мужа-физика была хорошая, так сказать, объективная профессия. Сама Регина кончила Иняз. Восьмилетняя дочь ее немного говорила по-английски. У матери были дальние родственники в Чикаго.
Семья начала готовиться к отъезду. И тут у Регины возникла неотступная мысль о Левицком.
Романы Левицкого уже давно циркулировали в самиздате. Его считали крупнейшим русским писателем в изгнании. Его даже упоминала советская литературная энциклопедия. Правда, с использованием бранных эпитетов.
#довлатов
👍2
Часть 2.
Даже биографию Левицкого все знали. Он был сыном видного меньшевистского деятеля. Закончил Горный институт в Петербурге. Выпустил книгу стихов «Пробуждение», которая давно уже числилась библиографической редкостью. Эмигрировал с родителями в девятнадцатом году. Учился на историко-литературном отделении в Праге. Жил во Франции. Увлекался коллекционированием бабочек. Первый роман напечатал в «Современных записках». Год тренировал боксеров в фабричном районе Парижа. На похоронах Ходасевича избил циничного Георгия Иванова. Причем буквально на краю могилы.
Гитлера Левицкий ненавидел. Сталина — тем более. Ленина называл «смутьяном в кепочке». Накануне оккупации перебрался в Соединенные Штаты. Перешел на английский язык, который, впрочем, знал с детства. Стал единственным тогда русско-американским прозаиком.
Всю жизнь он ненавидел хамство, антисемитизм и цензуру. Года за три до семидесятилетнего юбилея возненавидел Нобелевский комитет.
Все знали о его чудачествах. О проведенной мелом линии через три комнаты его гостиничного номера в Швейцарии. (Жене и кухарке запрещалось ступать на его территорию.) О многолетнем безнадежном иске против соседа, который чересчур увлекался музыкой Вагнера. О его вечеринках с угощением, изготовленным по древнегреческим рецептам. О его дуэли с химиком Булавенко, усевшимся в подпитии на клавиши рояля. О его знаменитом высказывании: «Где-то в Сибири должна быть художественная литература…»
И так далее.
О его высокомерии ходили легенды. Так же, как и о его недоступности. Что, по существу, одно и то же. Знаменитому швейцарскому писателю, добивавшемуся встречи, Левицкий сказал по телефону:
«Заходите после двух — лет через шесть…»
О чем говорить, если даже знакомство с кухаркой Левицкого почиталось великой удачей…
В общем, Регину Гаспарян спросили:
— Что ты собираешься делать на Западе?
В ответ прозвучало:
— Многое будет зависеть от разговора с Левицким.
Я думаю, она хотела стать писательницей. Суждениям друзей не очень верила. Обращаться к советским знаменитостям не хотела. Ей не давала покоя кем-то сказанная фраза:
«Шапки долой, господа! Перед вами — гений!»
Кто это сказал? Когда? О ком?..
Накануне отъезда Регина позвонила трем знакомым книжным спекулянтам. Первого звали Савелий. Он сказал:
— «Пробуждение» — это, мать, дохлый номер.
— В смысле?
— Вариант типа «я извиняюсь».
— То есть?
— Операция — «туши свет».
— Если можно, выражайтесь попроще.
— Товар вне прейскуранта.
— Что это значит?
— Это значит — цены фантастические.
— Например?
— Как говорится — от и до.
— Не понимаю.
— От трех и до пяти. Как у Чуковского.
— От трех и до пяти — чего? Сотен?
— Ну.
— А у Чуковского — от двух.
— Так цены же растут…
Регина позвонила другому с фамилией или кличкой — Шмыгло. Он сказал:
— Что это за Левицкий? И что это еще за «Пробуждение»? Не желаете ли Сименона?..
Третий спекулянт ответил:
— Юношеский сборник Левицкого у меня есть. К сожалению, он не продается. Готов обменять его на четырехтомник Мандельштама.
В результате состоялся долгий тройной обмен. Регина достала кому-то заграничный слуховой аппарат. Кого-то устроили по блату в Лесотехническую академию. Кому-то досталось смягчение приговора за вымогательство и шантаж. Еще кому-то — финская облицовочная плитка. На последнем этапе фигурировал четырехтомник Мандельштама. (Под редакцией Филиппова и Струве.)
Через месяц Регина держала перед собой тонкую зеленоватую книжку. Издательство «Гиперборей». Санкт-Петербург. 1916 год. Иван Левицкий. «Пробуждение».
Регина знала, что у самого Левицкого нет этой книги. Об этом шла речь в его знаменитом интервью по «Голосу Америки». Левицкого спросили:
— Ваше отношение к юношеским стихам?
— Они забыты. Это были эскизы моих же последующих романов. Их не существует. Последним экземпляром знаменитый горец растопил буржуйку у себя на даче в Кунцеве.
Зимой Регина получила разрешение на выезд. Дальше было всякое. Отвратительная сцена на таможне. Три месяца нищеты в Ладисполе. Душное нью-йоркское лето, когда они с мужем боялись ночью выйти из гостиницы. Первая контора, откуда ее уволили с формулировкой «излишнее рвение». Несколько рассказов в эмигрантской газете, за которые ей уплатили по тридцать долларов. Затем стремительное восхождение мужа — его неожиданно пригласила фирма «Эксон». А значит, собственный домик, поездки в Европу, разговоры о налогах…
Прошло лет шесть. Регина выпустила первую книгу. Она вызвала положительную реакцию. Кстати, одним из рецензентов был я.
#довлатов
Даже биографию Левицкого все знали. Он был сыном видного меньшевистского деятеля. Закончил Горный институт в Петербурге. Выпустил книгу стихов «Пробуждение», которая давно уже числилась библиографической редкостью. Эмигрировал с родителями в девятнадцатом году. Учился на историко-литературном отделении в Праге. Жил во Франции. Увлекался коллекционированием бабочек. Первый роман напечатал в «Современных записках». Год тренировал боксеров в фабричном районе Парижа. На похоронах Ходасевича избил циничного Георгия Иванова. Причем буквально на краю могилы.
Гитлера Левицкий ненавидел. Сталина — тем более. Ленина называл «смутьяном в кепочке». Накануне оккупации перебрался в Соединенные Штаты. Перешел на английский язык, который, впрочем, знал с детства. Стал единственным тогда русско-американским прозаиком.
Всю жизнь он ненавидел хамство, антисемитизм и цензуру. Года за три до семидесятилетнего юбилея возненавидел Нобелевский комитет.
Все знали о его чудачествах. О проведенной мелом линии через три комнаты его гостиничного номера в Швейцарии. (Жене и кухарке запрещалось ступать на его территорию.) О многолетнем безнадежном иске против соседа, который чересчур увлекался музыкой Вагнера. О его вечеринках с угощением, изготовленным по древнегреческим рецептам. О его дуэли с химиком Булавенко, усевшимся в подпитии на клавиши рояля. О его знаменитом высказывании: «Где-то в Сибири должна быть художественная литература…»
И так далее.
О его высокомерии ходили легенды. Так же, как и о его недоступности. Что, по существу, одно и то же. Знаменитому швейцарскому писателю, добивавшемуся встречи, Левицкий сказал по телефону:
«Заходите после двух — лет через шесть…»
О чем говорить, если даже знакомство с кухаркой Левицкого почиталось великой удачей…
В общем, Регину Гаспарян спросили:
— Что ты собираешься делать на Западе?
В ответ прозвучало:
— Многое будет зависеть от разговора с Левицким.
Я думаю, она хотела стать писательницей. Суждениям друзей не очень верила. Обращаться к советским знаменитостям не хотела. Ей не давала покоя кем-то сказанная фраза:
«Шапки долой, господа! Перед вами — гений!»
Кто это сказал? Когда? О ком?..
Накануне отъезда Регина позвонила трем знакомым книжным спекулянтам. Первого звали Савелий. Он сказал:
— «Пробуждение» — это, мать, дохлый номер.
— В смысле?
— Вариант типа «я извиняюсь».
— То есть?
— Операция — «туши свет».
— Если можно, выражайтесь попроще.
— Товар вне прейскуранта.
— Что это значит?
— Это значит — цены фантастические.
— Например?
— Как говорится — от и до.
— Не понимаю.
— От трех и до пяти. Как у Чуковского.
— От трех и до пяти — чего? Сотен?
— Ну.
— А у Чуковского — от двух.
— Так цены же растут…
Регина позвонила другому с фамилией или кличкой — Шмыгло. Он сказал:
— Что это за Левицкий? И что это еще за «Пробуждение»? Не желаете ли Сименона?..
Третий спекулянт ответил:
— Юношеский сборник Левицкого у меня есть. К сожалению, он не продается. Готов обменять его на четырехтомник Мандельштама.
В результате состоялся долгий тройной обмен. Регина достала кому-то заграничный слуховой аппарат. Кого-то устроили по блату в Лесотехническую академию. Кому-то досталось смягчение приговора за вымогательство и шантаж. Еще кому-то — финская облицовочная плитка. На последнем этапе фигурировал четырехтомник Мандельштама. (Под редакцией Филиппова и Струве.)
Через месяц Регина держала перед собой тонкую зеленоватую книжку. Издательство «Гиперборей». Санкт-Петербург. 1916 год. Иван Левицкий. «Пробуждение».
Регина знала, что у самого Левицкого нет этой книги. Об этом шла речь в его знаменитом интервью по «Голосу Америки». Левицкого спросили:
— Ваше отношение к юношеским стихам?
— Они забыты. Это были эскизы моих же последующих романов. Их не существует. Последним экземпляром знаменитый горец растопил буржуйку у себя на даче в Кунцеве.
Зимой Регина получила разрешение на выезд. Дальше было всякое. Отвратительная сцена на таможне. Три месяца нищеты в Ладисполе. Душное нью-йоркское лето, когда они с мужем боялись ночью выйти из гостиницы. Первая контора, откуда ее уволили с формулировкой «излишнее рвение». Несколько рассказов в эмигрантской газете, за которые ей уплатили по тридцать долларов. Затем стремительное восхождение мужа — его неожиданно пригласила фирма «Эксон». А значит, собственный домик, поездки в Европу, разговоры о налогах…
Прошло лет шесть. Регина выпустила первую книгу. Она вызвала положительную реакцию. Кстати, одним из рецензентов был я.
#довлатов
👍2
Часть 3.
Все эти годы она добивалась знакомства с Левицким. Через Гордея Булаховича познакомилась с его восьмидесятилетней кузиной. Но к этому времени та успела поссориться со знаменитым родственником. Конкретно, они заспорили — где именно стояла баня в родовом поместье Левицких — Ховрино.
Регина обращалась к Янсону, протоиерею Константину, дочери Зайцева — Ольге Борисовне.
Старый писатель Янсон ответил:
«Левицкий сказал обо мне Эдмунду Уилсону, что я, извините, говно…»
Отец Константин написал ей:
«Левицкий не христианин. Он слишком эгоистичен для этого. Адресочком его, виноват, не располагаю…»
Зайцева-Рейнольдс прислала какой-то берлинский адрес и записку:
«Последний раз я видела этого несносного мальчика в тридцать четвертом году. Мы встретились на премьере „Тангейзера“. Он, помнится, сказал:
— Такое впечатление, что неожиданно запели ожившие картонные доспехи.
С тех пор мы не виделись. Боюсь, что его адрес мог измениться».
И все-таки Регина получила его швейцарский адрес. Как выяснилось, адрес был у издателя Поляка. Регина написала Левицкому короткое письмо. Тот откликнулся буквально через две недели:
«Адрес вы знаете. После шести я работаю. Так что приходите утром. И, пожалуйста, без цветов, которые имеют обыкновение вянуть. Постскриптум: не споткнитесь о мои ботинки, которые я ночью выставляю за дверь».
Сидя в холле, Регина задумалась. Почему этот человек живет в отеле? Может быть, ему претит идея собственности? Надо бы задать ему этот вопрос. И еще — что Левицкий думает о Солженицыне? Ведь они такие разные…
— Здравствуйте, Иван Владимирович!
— Мое почтение, — ответил рослый, коротко стриженный господин.
Затем он, не садясь, поинтересовался:
— Выпьете что-нибудь?
— У меня кофе… А вы?
Левицкий улыбнулся и медленно продекламировал:
Я пью неразбавленный виски,
Пью водку с зернистой икрой,
А друг мой, писатель Левицкий,
Лишь бабочек мучить герой…
— Это стихи одного моего приятеля.
И затем, после двух секунд молчания:
— Чем, сударыня, могу быть вам полезен?
Регина слегка наклонилась вперед:
— Надо ли говорить, что я ваша давняя поклонница. Особенно ценю «Далекий берег», «Шар», «Происхождение танго». Все это я прочитала еще дома. Риск лишь увеличивал эстетическое наслаждение…
— Да, — кивнул Левицкий, — я знаю. Это что-то вроде Поль де Кока или Мопассана. Читаешь в детстве с риском быть застигнутым… Извините, чем могу служить?
Регина чуть смутилась. Главное, не делать пауз… А он и вправду женоненавистник…
— Я знаю, что у вас сегодня день рождения.
— Спасибо, что напомнили. Еще один день рождения. Приятная неожиданность — семьдесят лет.
Левицкий вдруг перешел на шепот. Глаза его странно округлились.
— Запомните главное, — сказал он, — жизнь коротка…
Регина, преодолевая смущение, выговорила:
— Разрешите кое-что преподнести вам… Я надеюсь… Я уверена… Короче — вот…
Левицкий принял маленькую желтую бандероль. Вскрыл ее, достав из кармана маникюрные ножницы. Теперь он держал в руках свою книгу. Старинный шрифт, отклеившийся корешок, тридцать восемь листков ужасной промышленной бумаги.
Он раскрыл шестую страницу. Прочитал заглавие — «Тропинки сна». Вот он, знакомый неграмотный перенос — «смущение». Да еще с непропечатавшимся хвостиком у «ща».
— О Господи, — сказал Левицкий, — чудо! Где вы это достали? Я был уверен, что экземпляров не существует. Я разыскивал их по всему миру…
— Возьмите, — сказала Регина, — и еще…
Она достала из сумки рукопись в узком конверте. Левицкий учтиво ждал. Давно разработанным усилием он подавил страдальческую гримасу на лице. Потом спросил:
— Это ваше?
Регина отвечала с должной небрежностью:
— Это мои последние рассказы. Не лучшие, увы. Хотелось бы… Если это возможно… Короче, ваше мнение… Буквально в двух словах…
— Вас интересует письменный отзыв?
— Да, знаете ли, буквально три слова… Независимо от…
— Я пришлю вам открытку.
— Замечательно. Мой адрес на последней странице.
Левицкий привстал:
— А теперь извините меня. Процедуры.
Звякнув ложечкой, Регина отодвинула чашку. «Мог бы поинтересоваться, где я остановилась…»
Левицкий поцеловал ей руку:
— Спасибо. Боюсь, мои юношеские стихи не заслуживали ваших хлопот.
Он кивнул и направился в сторону лифта. Регина, нервно закуривая, пошла к вертящейся двери.
Левицкий поднялся на третий этаж. У порога своего номера остановился. Вынул из конверта рукопись. Оторвал клочок бумаги с адресом. Сунул его в карман байковых штанов. Приподнял никелированный отвес мусоропровода. Подержал на ладони маленькую книжку и затем торжествующе уронил ее в гулкую черноту. Туда же, задевая стенки мусоропровода, полетела рукопись. Он успел заметить название «Лето в Карлсбаде». Мгновенно родился текст:
«Прочитал ваше теплое ясное „Лето“ — дважды. В нем есть ощущение жизни и смерти. А также — предчувствие осени. Поздравляю…»
Он зашел в свой номер. Тотчас позвонил кухарке и сказал:
— Сыграем в акулину?
#довлатов
Все эти годы она добивалась знакомства с Левицким. Через Гордея Булаховича познакомилась с его восьмидесятилетней кузиной. Но к этому времени та успела поссориться со знаменитым родственником. Конкретно, они заспорили — где именно стояла баня в родовом поместье Левицких — Ховрино.
Регина обращалась к Янсону, протоиерею Константину, дочери Зайцева — Ольге Борисовне.
Старый писатель Янсон ответил:
«Левицкий сказал обо мне Эдмунду Уилсону, что я, извините, говно…»
Отец Константин написал ей:
«Левицкий не христианин. Он слишком эгоистичен для этого. Адресочком его, виноват, не располагаю…»
Зайцева-Рейнольдс прислала какой-то берлинский адрес и записку:
«Последний раз я видела этого несносного мальчика в тридцать четвертом году. Мы встретились на премьере „Тангейзера“. Он, помнится, сказал:
— Такое впечатление, что неожиданно запели ожившие картонные доспехи.
С тех пор мы не виделись. Боюсь, что его адрес мог измениться».
И все-таки Регина получила его швейцарский адрес. Как выяснилось, адрес был у издателя Поляка. Регина написала Левицкому короткое письмо. Тот откликнулся буквально через две недели:
«Адрес вы знаете. После шести я работаю. Так что приходите утром. И, пожалуйста, без цветов, которые имеют обыкновение вянуть. Постскриптум: не споткнитесь о мои ботинки, которые я ночью выставляю за дверь».
Сидя в холле, Регина задумалась. Почему этот человек живет в отеле? Может быть, ему претит идея собственности? Надо бы задать ему этот вопрос. И еще — что Левицкий думает о Солженицыне? Ведь они такие разные…
— Здравствуйте, Иван Владимирович!
— Мое почтение, — ответил рослый, коротко стриженный господин.
Затем он, не садясь, поинтересовался:
— Выпьете что-нибудь?
— У меня кофе… А вы?
Левицкий улыбнулся и медленно продекламировал:
Я пью неразбавленный виски,
Пью водку с зернистой икрой,
А друг мой, писатель Левицкий,
Лишь бабочек мучить герой…
— Это стихи одного моего приятеля.
И затем, после двух секунд молчания:
— Чем, сударыня, могу быть вам полезен?
Регина слегка наклонилась вперед:
— Надо ли говорить, что я ваша давняя поклонница. Особенно ценю «Далекий берег», «Шар», «Происхождение танго». Все это я прочитала еще дома. Риск лишь увеличивал эстетическое наслаждение…
— Да, — кивнул Левицкий, — я знаю. Это что-то вроде Поль де Кока или Мопассана. Читаешь в детстве с риском быть застигнутым… Извините, чем могу служить?
Регина чуть смутилась. Главное, не делать пауз… А он и вправду женоненавистник…
— Я знаю, что у вас сегодня день рождения.
— Спасибо, что напомнили. Еще один день рождения. Приятная неожиданность — семьдесят лет.
Левицкий вдруг перешел на шепот. Глаза его странно округлились.
— Запомните главное, — сказал он, — жизнь коротка…
Регина, преодолевая смущение, выговорила:
— Разрешите кое-что преподнести вам… Я надеюсь… Я уверена… Короче — вот…
Левицкий принял маленькую желтую бандероль. Вскрыл ее, достав из кармана маникюрные ножницы. Теперь он держал в руках свою книгу. Старинный шрифт, отклеившийся корешок, тридцать восемь листков ужасной промышленной бумаги.
Он раскрыл шестую страницу. Прочитал заглавие — «Тропинки сна». Вот он, знакомый неграмотный перенос — «смущение». Да еще с непропечатавшимся хвостиком у «ща».
— О Господи, — сказал Левицкий, — чудо! Где вы это достали? Я был уверен, что экземпляров не существует. Я разыскивал их по всему миру…
— Возьмите, — сказала Регина, — и еще…
Она достала из сумки рукопись в узком конверте. Левицкий учтиво ждал. Давно разработанным усилием он подавил страдальческую гримасу на лице. Потом спросил:
— Это ваше?
Регина отвечала с должной небрежностью:
— Это мои последние рассказы. Не лучшие, увы. Хотелось бы… Если это возможно… Короче, ваше мнение… Буквально в двух словах…
— Вас интересует письменный отзыв?
— Да, знаете ли, буквально три слова… Независимо от…
— Я пришлю вам открытку.
— Замечательно. Мой адрес на последней странице.
Левицкий привстал:
— А теперь извините меня. Процедуры.
Звякнув ложечкой, Регина отодвинула чашку. «Мог бы поинтересоваться, где я остановилась…»
Левицкий поцеловал ей руку:
— Спасибо. Боюсь, мои юношеские стихи не заслуживали ваших хлопот.
Он кивнул и направился в сторону лифта. Регина, нервно закуривая, пошла к вертящейся двери.
Левицкий поднялся на третий этаж. У порога своего номера остановился. Вынул из конверта рукопись. Оторвал клочок бумаги с адресом. Сунул его в карман байковых штанов. Приподнял никелированный отвес мусоропровода. Подержал на ладони маленькую книжку и затем торжествующе уронил ее в гулкую черноту. Туда же, задевая стенки мусоропровода, полетела рукопись. Он успел заметить название «Лето в Карлсбаде». Мгновенно родился текст:
«Прочитал ваше теплое ясное „Лето“ — дважды. В нем есть ощущение жизни и смерти. А также — предчувствие осени. Поздравляю…»
Он зашел в свой номер. Тотчас позвонил кухарке и сказал:
— Сыграем в акулину?
#довлатов
👍2😢1
О. Генри
Джефф Питерс как персональный магнит
Часть 1.
Джефф Питерс делал деньги самыми разнообразными способами. Этих способов было у него никак не меньше, чем рецептов для изготовления рисовых блюд у жителей Чарлстона, штат Южная Каролина.
Больше всего я люблю слушать его рассказы о днях его молодости, когда он торговал на улицах мазями и порошками от кашля, жил впроголодь, дружил со всем светом и на последние медяки играл в орлянку с судьбой.
– Попал я однажды в поселок Рыбачья Гора, в Арканзасе, рассказывал он. – На мне был костюм из оленьей шкуры, мокасины, длинные волосы и перстень с тридцатикаратовым брильянтом, который я получил от одного актера в Тексаркане. Не знаю, что он сделал с тем перочинным ножиком, который я дал ему в обмен на этот перстень.
В то время я был доктор Воф-Ху, знаменитый индейский целитель. В руках у меня не было ничего, кроме великолепного снадобья: «Настойки для Воскрешения Больных». Настойка состояла из живительных трав, случайно открытых красавицей Та-ква-ла, супругой вождя племени Чокто. Красавица собирала зелень для украшения национального блюда – вареной собаки, ежегодно подаваемой во время пляски на Празднестве Кукурузы, – и наткнулась на эту траву.
В городке, где я был перед этим, дела шли неважно: у меня оставалось всего пять долларов. Прибыв на Рыбачью Гору, я пошел в аптеку, и там мне дали взаймы шесть дюжин восьмиунцевых склянок с пробками. Этикетки и нужные припасы были у меня в чемодане. Жизнь снова показалась мне прекрасной, когда я достал себе в гостинице номер, где из крана текла вода, и бутылки с «Настойкой для Воскрешения Больных» дюжинами стали выстраиваться передо мной на столе.
– Шарлатанство? Нет, сэр. В склянках была не только вода. К ней я примешал хинина на два доллара, да на десять центов анилиновой краски. Много лет спустя, когда я снова проезжал по тем местам, люди просили меня дать им еще порцию этого снадобья.
В тот же вечер я нанял тележку и открыл торговлю на Главной улице. Рыбачья Гора, хоть и называлась Горой, но была расположена в болотистой, малярийной местности; и я поставил диагноз, что населению как раз не хватает легочно-сердечной и противозолотушной микстуры. Настойка разбиралась так шибко, как мясные бутерброды на вегетарианском обеде. Я уже продал две дюжины склянок по пятидесяти центов за штуку, как вдруг почувствовал, что кто-то тянет меня за фалды. Я знал, что это значит. Быстро спустившись с тележки, я сунул пять долларов в руку субъекту с немецкой серебряной звездой на груди.
– Констебль, – говорю я, – какой прекрасный вечер!
А он спрашивает:
– Имеется ли у вас городской патент на право продажи этой нелегальной бурды, которую вы из любезности зовете лекарством? Получили ли вы бумагу от города?
– Нет, не получал, – говорю я, – так как я не знал, что это город. Если мне удастся найти его завтра, я достану себе и патент.
– Ну, а до той поры я вынужден прикрыть вашу торговлю, говорит полисмен.
Я перестал торговать и, вернувшись в гостиницу, рассказал хозяину все, что случилось.
– У нас, на Рыбачьей Горе, вам не дадут развернуться, сказал он. – Ничего у вас не выйдет. Доктор Хескинс – зять мэра, единственный доктор на весь город, и власти никогда не допустят, чтобы какой-то самозванный целитель отбивал у него практику.
– Да я не занимаюсь медициной, – говорю я. – У меня патент от управления штата на розничную торговлю, а когда с меня требуют особое свидетельство от города я беру его, вот и все.
На следующее утро иду я в канцелярию мэра, но мне говорят, что он еще не приходил, а когда придет, неизвестно. Поэтому доктору Воф-Ху ничего не оставалось, как снова вернуться в гостиницу, грустно усесться в кресло, закурить сигару и ждать.
#генри
Джефф Питерс как персональный магнит
Часть 1.
Джефф Питерс делал деньги самыми разнообразными способами. Этих способов было у него никак не меньше, чем рецептов для изготовления рисовых блюд у жителей Чарлстона, штат Южная Каролина.
Больше всего я люблю слушать его рассказы о днях его молодости, когда он торговал на улицах мазями и порошками от кашля, жил впроголодь, дружил со всем светом и на последние медяки играл в орлянку с судьбой.
– Попал я однажды в поселок Рыбачья Гора, в Арканзасе, рассказывал он. – На мне был костюм из оленьей шкуры, мокасины, длинные волосы и перстень с тридцатикаратовым брильянтом, который я получил от одного актера в Тексаркане. Не знаю, что он сделал с тем перочинным ножиком, который я дал ему в обмен на этот перстень.
В то время я был доктор Воф-Ху, знаменитый индейский целитель. В руках у меня не было ничего, кроме великолепного снадобья: «Настойки для Воскрешения Больных». Настойка состояла из живительных трав, случайно открытых красавицей Та-ква-ла, супругой вождя племени Чокто. Красавица собирала зелень для украшения национального блюда – вареной собаки, ежегодно подаваемой во время пляски на Празднестве Кукурузы, – и наткнулась на эту траву.
В городке, где я был перед этим, дела шли неважно: у меня оставалось всего пять долларов. Прибыв на Рыбачью Гору, я пошел в аптеку, и там мне дали взаймы шесть дюжин восьмиунцевых склянок с пробками. Этикетки и нужные припасы были у меня в чемодане. Жизнь снова показалась мне прекрасной, когда я достал себе в гостинице номер, где из крана текла вода, и бутылки с «Настойкой для Воскрешения Больных» дюжинами стали выстраиваться передо мной на столе.
– Шарлатанство? Нет, сэр. В склянках была не только вода. К ней я примешал хинина на два доллара, да на десять центов анилиновой краски. Много лет спустя, когда я снова проезжал по тем местам, люди просили меня дать им еще порцию этого снадобья.
В тот же вечер я нанял тележку и открыл торговлю на Главной улице. Рыбачья Гора, хоть и называлась Горой, но была расположена в болотистой, малярийной местности; и я поставил диагноз, что населению как раз не хватает легочно-сердечной и противозолотушной микстуры. Настойка разбиралась так шибко, как мясные бутерброды на вегетарианском обеде. Я уже продал две дюжины склянок по пятидесяти центов за штуку, как вдруг почувствовал, что кто-то тянет меня за фалды. Я знал, что это значит. Быстро спустившись с тележки, я сунул пять долларов в руку субъекту с немецкой серебряной звездой на груди.
– Констебль, – говорю я, – какой прекрасный вечер!
А он спрашивает:
– Имеется ли у вас городской патент на право продажи этой нелегальной бурды, которую вы из любезности зовете лекарством? Получили ли вы бумагу от города?
– Нет, не получал, – говорю я, – так как я не знал, что это город. Если мне удастся найти его завтра, я достану себе и патент.
– Ну, а до той поры я вынужден прикрыть вашу торговлю, говорит полисмен.
Я перестал торговать и, вернувшись в гостиницу, рассказал хозяину все, что случилось.
– У нас, на Рыбачьей Горе, вам не дадут развернуться, сказал он. – Ничего у вас не выйдет. Доктор Хескинс – зять мэра, единственный доктор на весь город, и власти никогда не допустят, чтобы какой-то самозванный целитель отбивал у него практику.
– Да я не занимаюсь медициной, – говорю я. – У меня патент от управления штата на розничную торговлю, а когда с меня требуют особое свидетельство от города я беру его, вот и все.
На следующее утро иду я в канцелярию мэра, но мне говорят, что он еще не приходил, а когда придет, неизвестно. Поэтому доктору Воф-Ху ничего не оставалось, как снова вернуться в гостиницу, грустно усесться в кресло, закурить сигару и ждать.
#генри
👍3
Часть 2.
Немного погодя подсаживается ко мне молодой человек в синем галстуке и спрашивает, который час.
– Половина одиннадцатого, – говорю я, – а вы Энди Таккер. Я знаю некоторые ваши делишки. Ведь это вы создали в Южных штатах «Универсальную посылку Купидон». Погодите-ка, что в ней было. Да, да, обручальный перстень с чилийским брильянтом, кольцо для венчания, машинка для растирания картофеля, склянка успокоительных капель и портрет Дороти Вернон – все за пятьдесят центов.
Энди был польщен, что я помню его. Это был талантливый уличный жулик, и, что важнее всего, он уважал свое ремесло и довольствовался тремястами процентов чистой прибыли. Он имел много предложений перейти на нелегальную торговлю наркотиками, но никому не удавалось совратить его с прямого пути.
Мне нужен был компаньон, мы переговорили друг с другом и согласились работать вместе. Я сообщил ему о положении вещей на Рыбачьей Горе, как трудны здесь финансовые операции ввиду вторжения в политику касторки. Энди прибыл только что с утренним поездом. У него у самого дела была не блестящи, и он намеревался открыть в этом городе публичную подписку для сбора пожертвований на постройку нового броненосца в городе Эврика-Спрингс. Было о чем потолковать, и мы вышли на крыльцо.
На следующее утро в одиннадцать, когда я сидел в номере один-одинешенек, является ко мне какой-то дядя Том и просит, чтобы доктор пожаловал на квартиру к судье Бэнксу, который, как выяснилось, и был мэром, – он тяжело захворал.
– Я не доктор, – говорю я, – почему вы не позовете доктора?
– Ах, господин, – говорит дядя Том, – доктора Хоскина уехала из города за двадцать миль… в деревню… его вызвали к больному. Он один врач на весь город, а судья Бенкса очень плоха… Он послал меня. Пожалуйста, идите к нему. Он очень, очень просит.
– Как человек к человеку, я, пожалуй, пойду и осмотрю его, как человек человека, – говорю я, кладу к себе в карман флакон «Настойки для Воскрешения Больных» и направляюсь в гору к особняку мэра. Отличный дом, лучший в городе: мансарда, прекрасная крыша и две чугунные собаки на лужайке.
Мэр Бэнкс в постели; из-под одеяла торчат только бакенбарды да кончики ног. Он издает такие утробные звуки, что, будь это в Сан-Франциско, все подумали бы, что землетрясение, и кинулись бы спасаться в парки. У кровати стоит молодой человек и держит кружку воды.
– Доктор, – говорит мэр, – я ужасно болен. Помираю. Не можете ли вы мне помочь?
– Мистер мэр, – говорю я, – я не могу назвать себя подлинным учеником Эс Ку Лаппа. Я никогда не изучал в университете медицинских наук и пришел к вам просто, как человек к человеку, посмотреть, чем я могу помочь.
– Я глубоко признателен вам, – отвечает больной. Доктор Воф-Ху, это мой племянник, мистер Бидл. Он пытался облегчить мою боль, но безуспешно. О господи! Ой, ой, ой! – завопил он вдруг.
Я кланяюсь мистеру Бидлу, подсаживаюсь к кровати и щупаю пульс у больного.
– Позвольте посмотреть вашу печень, то есть язык, говорю я. Затем поднимаю ему веки и долго вглядываюсь в зрачки.
– Когда вы заболели? – спрашиваю я.
– Меня схватило… ой, ой… вчера вечером, – говорит мэр. – Дайте мне чего-нибудь, доктор, спасите, облегчите меня!
– Мистер Фидл, – говорю я, – приподнимите-ка штору.
– Не Фидл, а Бидл, – поправляет меня молодой человек. А что, дядя Джеймс, – обращается он к судье, – не думаете ли вы, что вы могли бы скушать яичницу с ветчиной?
– Мистер мэр, – говорю я, приложив ухо к его правой лопатке и прислушиваясь, – вы схватили серьезное сверхвоспаление клавикулы клавикордиала.
– Господи боже мой, – застонал он, – нельзя ли что-нибудь втереть, или вправить, или вообще что-нибудь?
Я беру шляпу и направляюсь к двери.
– Куда вы? – кричит мэр. – Не покинете же вы меня одного умирать от этих сверхклавикордов?
– Уж из одного сострадания к ближнему, – говорит Бидл, вы не должны покидать больного, доктор Хоа-Хо…
– Доктор Воф-Ху, – поправляю я и затем, возвратившись к больному, откидываю назад мои длинные волосы.
– Мистер мэр, – говорю я, – вам осталась лишь одна надежда. Медикаменты вам не помогут. Но существует другая сила, которая одна стоит всех ваших снадобий, хотя и они стоят недешево.
– Какая же это сила – спрашивает он.
– Пролегомены науки, – говорю я. – Победа разума над сарсапариллой. Вера в то, что болезни и страдания существуют только в нашем организме, когда вы чувствуете, что вам нездоровится. Признайте себя побежденным. Демонстрируйте!
– О каких это параферналиях вы говорите, доктор? спрашивает мэр. – Уж не социалист ли вы?
– Я говорю о великой доктрине психического финансирования, о просвещенном методе подсознательного лечения абсурда и менингита внушением на расстоянии, об удивительном комнатном спорте, известном под названием персонального магнетизма.
– И вы можете это проделать, доктор? – спрашивает мэр.
– Я один из Единых Сенедрионов и Явных Монголов Внутреннего Храма, – говорю я. – Хромые начинают говорить, а слепые ходить, как только я сделаю пассы. Я – медиум, колоратурный гипнотизер и спиртуозный контролер человеческих душ. На последних сеансах в Анн-Арборе покойный председатель Уксусно-Горького общества мог только при моем посредстве возвращаться на землю для бесед со своей сестрой Джейн. Правда, в настоящее время я, как вы знаете, продаю с тележки лекарства для бедных и не занимаюсь магнетической практикой, так как не хочу унижать свое искусство слишком низкой оплатой: много ли возьмешь с бедноты!
– Возьметесь ли вы вылечить гипнотизмом меня? – спрашивает мэр.
#генри
Немного погодя подсаживается ко мне молодой человек в синем галстуке и спрашивает, который час.
– Половина одиннадцатого, – говорю я, – а вы Энди Таккер. Я знаю некоторые ваши делишки. Ведь это вы создали в Южных штатах «Универсальную посылку Купидон». Погодите-ка, что в ней было. Да, да, обручальный перстень с чилийским брильянтом, кольцо для венчания, машинка для растирания картофеля, склянка успокоительных капель и портрет Дороти Вернон – все за пятьдесят центов.
Энди был польщен, что я помню его. Это был талантливый уличный жулик, и, что важнее всего, он уважал свое ремесло и довольствовался тремястами процентов чистой прибыли. Он имел много предложений перейти на нелегальную торговлю наркотиками, но никому не удавалось совратить его с прямого пути.
Мне нужен был компаньон, мы переговорили друг с другом и согласились работать вместе. Я сообщил ему о положении вещей на Рыбачьей Горе, как трудны здесь финансовые операции ввиду вторжения в политику касторки. Энди прибыл только что с утренним поездом. У него у самого дела была не блестящи, и он намеревался открыть в этом городе публичную подписку для сбора пожертвований на постройку нового броненосца в городе Эврика-Спрингс. Было о чем потолковать, и мы вышли на крыльцо.
На следующее утро в одиннадцать, когда я сидел в номере один-одинешенек, является ко мне какой-то дядя Том и просит, чтобы доктор пожаловал на квартиру к судье Бэнксу, который, как выяснилось, и был мэром, – он тяжело захворал.
– Я не доктор, – говорю я, – почему вы не позовете доктора?
– Ах, господин, – говорит дядя Том, – доктора Хоскина уехала из города за двадцать миль… в деревню… его вызвали к больному. Он один врач на весь город, а судья Бенкса очень плоха… Он послал меня. Пожалуйста, идите к нему. Он очень, очень просит.
– Как человек к человеку, я, пожалуй, пойду и осмотрю его, как человек человека, – говорю я, кладу к себе в карман флакон «Настойки для Воскрешения Больных» и направляюсь в гору к особняку мэра. Отличный дом, лучший в городе: мансарда, прекрасная крыша и две чугунные собаки на лужайке.
Мэр Бэнкс в постели; из-под одеяла торчат только бакенбарды да кончики ног. Он издает такие утробные звуки, что, будь это в Сан-Франциско, все подумали бы, что землетрясение, и кинулись бы спасаться в парки. У кровати стоит молодой человек и держит кружку воды.
– Доктор, – говорит мэр, – я ужасно болен. Помираю. Не можете ли вы мне помочь?
– Мистер мэр, – говорю я, – я не могу назвать себя подлинным учеником Эс Ку Лаппа. Я никогда не изучал в университете медицинских наук и пришел к вам просто, как человек к человеку, посмотреть, чем я могу помочь.
– Я глубоко признателен вам, – отвечает больной. Доктор Воф-Ху, это мой племянник, мистер Бидл. Он пытался облегчить мою боль, но безуспешно. О господи! Ой, ой, ой! – завопил он вдруг.
Я кланяюсь мистеру Бидлу, подсаживаюсь к кровати и щупаю пульс у больного.
– Позвольте посмотреть вашу печень, то есть язык, говорю я. Затем поднимаю ему веки и долго вглядываюсь в зрачки.
– Когда вы заболели? – спрашиваю я.
– Меня схватило… ой, ой… вчера вечером, – говорит мэр. – Дайте мне чего-нибудь, доктор, спасите, облегчите меня!
– Мистер Фидл, – говорю я, – приподнимите-ка штору.
– Не Фидл, а Бидл, – поправляет меня молодой человек. А что, дядя Джеймс, – обращается он к судье, – не думаете ли вы, что вы могли бы скушать яичницу с ветчиной?
– Мистер мэр, – говорю я, приложив ухо к его правой лопатке и прислушиваясь, – вы схватили серьезное сверхвоспаление клавикулы клавикордиала.
– Господи боже мой, – застонал он, – нельзя ли что-нибудь втереть, или вправить, или вообще что-нибудь?
Я беру шляпу и направляюсь к двери.
– Куда вы? – кричит мэр. – Не покинете же вы меня одного умирать от этих сверхклавикордов?
– Уж из одного сострадания к ближнему, – говорит Бидл, вы не должны покидать больного, доктор Хоа-Хо…
– Доктор Воф-Ху, – поправляю я и затем, возвратившись к больному, откидываю назад мои длинные волосы.
– Мистер мэр, – говорю я, – вам осталась лишь одна надежда. Медикаменты вам не помогут. Но существует другая сила, которая одна стоит всех ваших снадобий, хотя и они стоят недешево.
– Какая же это сила – спрашивает он.
– Пролегомены науки, – говорю я. – Победа разума над сарсапариллой. Вера в то, что болезни и страдания существуют только в нашем организме, когда вы чувствуете, что вам нездоровится. Признайте себя побежденным. Демонстрируйте!
– О каких это параферналиях вы говорите, доктор? спрашивает мэр. – Уж не социалист ли вы?
– Я говорю о великой доктрине психического финансирования, о просвещенном методе подсознательного лечения абсурда и менингита внушением на расстоянии, об удивительном комнатном спорте, известном под названием персонального магнетизма.
– И вы можете это проделать, доктор? – спрашивает мэр.
– Я один из Единых Сенедрионов и Явных Монголов Внутреннего Храма, – говорю я. – Хромые начинают говорить, а слепые ходить, как только я сделаю пассы. Я – медиум, колоратурный гипнотизер и спиртуозный контролер человеческих душ. На последних сеансах в Анн-Арборе покойный председатель Уксусно-Горького общества мог только при моем посредстве возвращаться на землю для бесед со своей сестрой Джейн. Правда, в настоящее время я, как вы знаете, продаю с тележки лекарства для бедных и не занимаюсь магнетической практикой, так как не хочу унижать свое искусство слишком низкой оплатой: много ли возьмешь с бедноты!
– Возьметесь ли вы вылечить гипнотизмом меня? – спрашивает мэр.
#генри
👍3
Часть 3.
– Послушайте, – говорю я, – везде, где я бываю, я встречаю затруднения с медицинскими обществами. Я не занимаюсь практикой, но для спасения вашей жизни я, пожалуй, применю к вам психический метод, если вы, как мэр, посмотрите сквозь пальцы на отсутствие у меня разрешения.
– Разумеется, – говорит он. – Только начинайте скорее, доктор, а то я снова чувствую жестокие приступы боли.
– Мой гонорар двести пятьдесят долларов, – говорю я, – излечение гарантирую в два сеанса.
– Хорошо, – говорит мэр, – заплачу. Полагаю, что моя жизнь стоит этих денег.
Я присел у кровати и стал смотреть на него в упор.
– Теперь, – сказал я, – отвлеките ваше внимание от вашей болезни. Вы здоровы. У вас нет ни сердца, ни ключицы, ни лопатки, ни мозгов – ничего. Бы не испытываете боли. Признайтесь, что вы ошиблись, считая себя больным. Ну, а теперь вы, не правда ли, чувствуете, что боль, которой у вас никогда не бывало, постепенно уходит от вас.
– Да, доктор, черт возьми, мне и в самом деле стало как будто легче, – говорит мэр. – Пожалуйста, продолжайте врать, что я будто бы здоров и будто бы у меня нет этой опухоли в левом боку. Я уверен, что еще немного, и меня можно будет приподнять в постели и дать мне колбасы с гречишной булкой.
Я сделал еще несколько пассов.
– Ну, – говорю я, – теперь воспалительное состояние прошло. Правая лопасть перигелия уменьшилась. Вас клонит ко сну. Ваши глаза слипаются. Ход болезни временно прерван. Теперь вы спите.
Мэр медленно закрывает глаза и начинает похрапывать.
– Заметьте, мистер Тидл, – говорю я, – чудеса современной науки.
– Бидл, – говорит он. – Но когда же вы назначите второй сеанс для излечения дядюшки, доктор Пу-Пу?
– Воф-Ху, – говорю я. – Я буду у вас завтра в одиннадцать утра. Когда он проснется, дайте ему восемь капель скипидара и три фунта бифштекса. Всего хорошего.
На следующее утро я пришел в назначенное время.
– Ну, что, мистер Ридл, – сказал я, как только он ввел меня в спальню, – каково самочувствие вашего дядюшки.
– Кажется, ему гораздо лучше, – отвечает молодой человек.
Цвет лица и пульс у мэра были в полном порядке. Я сделал второй сеанс, и он заявил, что последние остатки боли у него улетучились.
– А теперь, – говорю я, – вам следует день-другой полежать в постели, и вы совсем поправитесь. Ваше счастье, что я очутился здесь, на вашей Рыбачьей Горе, мистер мэр, так как никакие средства, известные в корнукопее и употребляемые официальной медициной, не могли бы вас спасти. Теперь же, когда медицинская ошибка обнаружена, когда доказано, что ваша боль самообман, поговорим о более веселых материях – например, о гонораре в двести пятьдесят долларов. Только, пожалуйста, без чеков. Я с такой же неохотой расписываюсь на обороте чека, как и на его лицевой стороне.
– Нет, нет, у меня наличные, – говорит мэр, доставая из-под подушки бумажник; он отсчитывает пять бумажек по пятидесяти долларов и держит их в руке.
– Бидл, – говорит он, – возьмите расписку. Я пишу расписку, и мэр дает мне деньги. Я тщательно прячу их во внутренний карман.
– А теперь приступите к исполнению ваших обязанностей, сержант, – говорит мэр, ухмыляясь совсем как здоровый.
Мистер Бидл кладет руку мне на плечо.
– Вы арестованы, доктор Воф-Ху, или, вернее, Питерс, говорит он, – за незаконные занятия медициной без разрешения властей штата.
– Кто вы такой? – спрашиваю я.
– Я вам скажу, кто он такой, – говорит мэр, приподнимаясь на кровати как ни в чем не бывало. – Он сыщик, состоящий на службе в Медицинском обществе штата. Он шел за вами по пятам, выслеживал вас в пяти округах и явился ко мне третьего дня, и мы вместе придумали план, чтобы вас изловить. Полагаю, что отныне ваша практика в наших местах кончена раз навсегда, господин шарлатан. Ха, ха, ха! Какую болезнь вы нашли у меня? Ха, ха, ха! Во всяком случае не размягчение мозга?
– Сыщик! – говорю я.
– Именно, – отвечает Бидл. – Мне придется сдать вас шерифу.
– Ну, это мы еще посмотрим! – говорю я, хватаю его за горло и чуть не выбрасываю из окна. Но он вынимает револьвер, сует мне его в подбородок, и я успокаиваюсь. Затем он надевает на меня наручники и вытаскивает из моего кармана только что полученные деньги.
– Я свидетельствую, – говорит он, – что это те самые банкноты, которые мы с вами отметили, судья Бэнкс. Я вручу их в полицейском участке шерифу, и он пришлет вам расписку. Им придется фигурировать в деле в качестве вещественного доказательства.
– Ладно, мистер Бидл, – говорит мэр, – А теперь, доктор Воф-Ху, – продолжает он, обращаясь ко мне, – почему вы не воспользуетесь своим магнетизмом и не сбросите с себя кандалы?
– Пойдемте, сержант, – говорю я с достоинством. – Нечего делать, надо покориться судьбе. – А затем, оборачиваясь к старому Бэнксу и потрясая кандалами, говорю:
– Мистер мэр, недалеко то время, когда вы убедитесь, что персональный магнетизм огромная сила, которая сильнее вашей власти. Вы увидите, что победит она.
И она действительно победила.
Когда мы дошли до ворот, я говорю сыщику:
– А теперь, Энди, сними-ка с меня наручники, а то перед прохожими неловко…
Что? Ну да, конечно, это был Энди Таккер. Весь план был его изобретением: так-то мы и добыли денег для дальнейшего совместного бизнеса.
#генри
– Послушайте, – говорю я, – везде, где я бываю, я встречаю затруднения с медицинскими обществами. Я не занимаюсь практикой, но для спасения вашей жизни я, пожалуй, применю к вам психический метод, если вы, как мэр, посмотрите сквозь пальцы на отсутствие у меня разрешения.
– Разумеется, – говорит он. – Только начинайте скорее, доктор, а то я снова чувствую жестокие приступы боли.
– Мой гонорар двести пятьдесят долларов, – говорю я, – излечение гарантирую в два сеанса.
– Хорошо, – говорит мэр, – заплачу. Полагаю, что моя жизнь стоит этих денег.
Я присел у кровати и стал смотреть на него в упор.
– Теперь, – сказал я, – отвлеките ваше внимание от вашей болезни. Вы здоровы. У вас нет ни сердца, ни ключицы, ни лопатки, ни мозгов – ничего. Бы не испытываете боли. Признайтесь, что вы ошиблись, считая себя больным. Ну, а теперь вы, не правда ли, чувствуете, что боль, которой у вас никогда не бывало, постепенно уходит от вас.
– Да, доктор, черт возьми, мне и в самом деле стало как будто легче, – говорит мэр. – Пожалуйста, продолжайте врать, что я будто бы здоров и будто бы у меня нет этой опухоли в левом боку. Я уверен, что еще немного, и меня можно будет приподнять в постели и дать мне колбасы с гречишной булкой.
Я сделал еще несколько пассов.
– Ну, – говорю я, – теперь воспалительное состояние прошло. Правая лопасть перигелия уменьшилась. Вас клонит ко сну. Ваши глаза слипаются. Ход болезни временно прерван. Теперь вы спите.
Мэр медленно закрывает глаза и начинает похрапывать.
– Заметьте, мистер Тидл, – говорю я, – чудеса современной науки.
– Бидл, – говорит он. – Но когда же вы назначите второй сеанс для излечения дядюшки, доктор Пу-Пу?
– Воф-Ху, – говорю я. – Я буду у вас завтра в одиннадцать утра. Когда он проснется, дайте ему восемь капель скипидара и три фунта бифштекса. Всего хорошего.
На следующее утро я пришел в назначенное время.
– Ну, что, мистер Ридл, – сказал я, как только он ввел меня в спальню, – каково самочувствие вашего дядюшки.
– Кажется, ему гораздо лучше, – отвечает молодой человек.
Цвет лица и пульс у мэра были в полном порядке. Я сделал второй сеанс, и он заявил, что последние остатки боли у него улетучились.
– А теперь, – говорю я, – вам следует день-другой полежать в постели, и вы совсем поправитесь. Ваше счастье, что я очутился здесь, на вашей Рыбачьей Горе, мистер мэр, так как никакие средства, известные в корнукопее и употребляемые официальной медициной, не могли бы вас спасти. Теперь же, когда медицинская ошибка обнаружена, когда доказано, что ваша боль самообман, поговорим о более веселых материях – например, о гонораре в двести пятьдесят долларов. Только, пожалуйста, без чеков. Я с такой же неохотой расписываюсь на обороте чека, как и на его лицевой стороне.
– Нет, нет, у меня наличные, – говорит мэр, доставая из-под подушки бумажник; он отсчитывает пять бумажек по пятидесяти долларов и держит их в руке.
– Бидл, – говорит он, – возьмите расписку. Я пишу расписку, и мэр дает мне деньги. Я тщательно прячу их во внутренний карман.
– А теперь приступите к исполнению ваших обязанностей, сержант, – говорит мэр, ухмыляясь совсем как здоровый.
Мистер Бидл кладет руку мне на плечо.
– Вы арестованы, доктор Воф-Ху, или, вернее, Питерс, говорит он, – за незаконные занятия медициной без разрешения властей штата.
– Кто вы такой? – спрашиваю я.
– Я вам скажу, кто он такой, – говорит мэр, приподнимаясь на кровати как ни в чем не бывало. – Он сыщик, состоящий на службе в Медицинском обществе штата. Он шел за вами по пятам, выслеживал вас в пяти округах и явился ко мне третьего дня, и мы вместе придумали план, чтобы вас изловить. Полагаю, что отныне ваша практика в наших местах кончена раз навсегда, господин шарлатан. Ха, ха, ха! Какую болезнь вы нашли у меня? Ха, ха, ха! Во всяком случае не размягчение мозга?
– Сыщик! – говорю я.
– Именно, – отвечает Бидл. – Мне придется сдать вас шерифу.
– Ну, это мы еще посмотрим! – говорю я, хватаю его за горло и чуть не выбрасываю из окна. Но он вынимает револьвер, сует мне его в подбородок, и я успокаиваюсь. Затем он надевает на меня наручники и вытаскивает из моего кармана только что полученные деньги.
– Я свидетельствую, – говорит он, – что это те самые банкноты, которые мы с вами отметили, судья Бэнкс. Я вручу их в полицейском участке шерифу, и он пришлет вам расписку. Им придется фигурировать в деле в качестве вещественного доказательства.
– Ладно, мистер Бидл, – говорит мэр, – А теперь, доктор Воф-Ху, – продолжает он, обращаясь ко мне, – почему вы не воспользуетесь своим магнетизмом и не сбросите с себя кандалы?
– Пойдемте, сержант, – говорю я с достоинством. – Нечего делать, надо покориться судьбе. – А затем, оборачиваясь к старому Бэнксу и потрясая кандалами, говорю:
– Мистер мэр, недалеко то время, когда вы убедитесь, что персональный магнетизм огромная сила, которая сильнее вашей власти. Вы увидите, что победит она.
И она действительно победила.
Когда мы дошли до ворот, я говорю сыщику:
– А теперь, Энди, сними-ка с меня наручники, а то перед прохожими неловко…
Что? Ну да, конечно, это был Энди Таккер. Весь план был его изобретением: так-то мы и добыли денег для дальнейшего совместного бизнеса.
#генри
👍4🔥3
Генри Слизар
Вождь
Мбойна, вождь племени аолори, не выказал страха при виде приближающегося к острову корабля. Но не только налагаемые высоким статусом обязательства помогали ему сохранять бесстрастное лицо: он единственный из соплеменников видел белых людей и раньше – в деревне полвека назад, будучи еще ребенком.
Когда корабль причалил, один из белых, ученый муж с короткой серебристой бородой, приблизился к вождю, подняв руку в жесте дружбы. Речь его была сбивчива, но говорил он на языке отцов Мбойна.
– Мы пришли с миром, – сказал он. – Мы проделали долгий путь, чтобы найти вас. Я Морган, а это мои товарищи, Хендрикс и Кэрью, мы люди науки.
– Тогда говори! – грозно прорычал Мбойна, не желая проявлять слабость перед своим племенем.
– Была большая война, – сказал Морган, тревожно поглядывая на воинов, обступивших своего вождя. – Белые люди по ту сторону воды метали друг в друга могучие молнии. Своим оружием они отравили воздух, море и собственные тела. Но мы верили, что в мире есть последние убежища для человечества, которые война не тронула смертоносными пальцами. Твой остров, о великий вождь, – одно из таких убежищ, и мы пришли у тебя поселиться. Но сперва мы должны кое-что сделать и смиренно просим тебя проявить терпение.
Они принесли с корабля странные металлические коробочки с крохотными окошками. Белые нерешительно шагнули к вождю и его соплеменникам, направив странные устройства в их сторону. Кто-то из людей племени отшатнулся, кто-то угрожающе поднял копье.
– Не бойтесь, – сказал Морган, – это всего лишь игрушки нашей науки. Видите, они не производят звука, когда их глаза оглядывают вас. Но посмотрите.
Белые люди наставили коробочки на себя, и устройства принялись яростно щелкать.
– Великая магия, – прошептали члены племени с благоговением на лицах.
– Великая магия, – с трепетом повторил Мбойна, склонившись перед белыми богами и доказательством их божественной природы – щелкающими коробочками.
Белых людей с почестями отвели в деревню, и после приличествующей церемонии они были обезглавлены, омыты и поданы к вечерней трапезе.
Три дня и три ночи члены племени прославляли свою смышленость танцами и яркими кострами, ибо они тоже стали богами. Магические коробочки щелкали теперь и для них.
#слизар
Вождь
Мбойна, вождь племени аолори, не выказал страха при виде приближающегося к острову корабля. Но не только налагаемые высоким статусом обязательства помогали ему сохранять бесстрастное лицо: он единственный из соплеменников видел белых людей и раньше – в деревне полвека назад, будучи еще ребенком.
Когда корабль причалил, один из белых, ученый муж с короткой серебристой бородой, приблизился к вождю, подняв руку в жесте дружбы. Речь его была сбивчива, но говорил он на языке отцов Мбойна.
– Мы пришли с миром, – сказал он. – Мы проделали долгий путь, чтобы найти вас. Я Морган, а это мои товарищи, Хендрикс и Кэрью, мы люди науки.
– Тогда говори! – грозно прорычал Мбойна, не желая проявлять слабость перед своим племенем.
– Была большая война, – сказал Морган, тревожно поглядывая на воинов, обступивших своего вождя. – Белые люди по ту сторону воды метали друг в друга могучие молнии. Своим оружием они отравили воздух, море и собственные тела. Но мы верили, что в мире есть последние убежища для человечества, которые война не тронула смертоносными пальцами. Твой остров, о великий вождь, – одно из таких убежищ, и мы пришли у тебя поселиться. Но сперва мы должны кое-что сделать и смиренно просим тебя проявить терпение.
Они принесли с корабля странные металлические коробочки с крохотными окошками. Белые нерешительно шагнули к вождю и его соплеменникам, направив странные устройства в их сторону. Кто-то из людей племени отшатнулся, кто-то угрожающе поднял копье.
– Не бойтесь, – сказал Морган, – это всего лишь игрушки нашей науки. Видите, они не производят звука, когда их глаза оглядывают вас. Но посмотрите.
Белые люди наставили коробочки на себя, и устройства принялись яростно щелкать.
– Великая магия, – прошептали члены племени с благоговением на лицах.
– Великая магия, – с трепетом повторил Мбойна, склонившись перед белыми богами и доказательством их божественной природы – щелкающими коробочками.
Белых людей с почестями отвели в деревню, и после приличествующей церемонии они были обезглавлены, омыты и поданы к вечерней трапезе.
Три дня и три ночи члены племени прославляли свою смышленость танцами и яркими кострами, ибо они тоже стали богами. Магические коробочки щелкали теперь и для них.
#слизар
👍3🔥1
Боб Куросака
Кто во что горазд
По давней традиции семестр начинался в полной неразберихе. Курсовые журналы где-то затерялись; студенты бесцельно бродили по лекционному залу. Время от времени мою лекцию прерывало аханье, и к выходу, краснея, неуверенно пробирался очередной студент, наконец-то сообразив, что здесь читают курс дифференциальных уравнений, а не введение в философию.
Я рассказал, какие нужны учебники и какие будут самостоятельные работы, а потом произнес обычную фразу: «У кого есть вопросы?» Если бы вопросов не оказалось, я успел бы на автобус 11.20, идущий в Уивертаун; тогда можно было бы поиграть в гольф.
Поднялся какой-то студент; обе руки он держал в карманах.
— Профессор, а зачем нам этот курс вообще?
Аудитория тревожно загудела, нервно зашаркала ногами.
— Кто вы такой, молодой человек? — осведомился я.
— Бэроун, сэр. Фрэнк Бэроун.
— Так вот, мистер Бэроун, по требованию университетской программы все студенты, специализирующиеся в математике, обязаны пройти минимум…
— Это-то я знаю! — прервал он меня, но тут же поспешно добавил: — Сэр.
Я с улыбкой кивнул.
— Вот что меня интересует, — продолжал он. — Есть ли хоть какая-то практическая польза от изучения абстрактных понятий? Мне нужно совсем другое: руководство в том, как стать полезным членом общества.
Я сделал вывод, что студент сбежал с философского факультета, но тем временем его низкий грудной голос и уверенные манеры уже покорили всю аудиторию. Прочие студенты ждали, что я отвечу. Я прокашлялся.
— Мистер Бэроун, — начал я, — что вы хотите вынести из университета?
— Еще не знаю, сэр. Я думал, два года учебы в колледже помогут мне выбрать профессию, но они не помогли. Понимаете, мне не приходится зарабатывать себе на жизнь.
Он заявил это так же просто, как мы с вами могли бы сказать: «У меня разболелись зубы».
— Откуда же вы берете средства к существованию, мистер Бэроун?
— Да вот, сэр, такой у меня… дар.
— Ах, так, — съехидничал я. — Очевидно, прикосновение Мидаса?
Тотчас же я раскаялся в своем ехидстве. Лицо Бэроуна побагровело. Он поделился со мной величайшей тайной, а я сделал из него посмешище.
— Гораздо лучше, профессор! — воскликнул он. — Смотрите!
Бэроун повел рукой в мою сторону. Лекторская кафедра бесшумно взмыла вверх и воспарила над моей макушкой. Кто-то вскрикнул. Я обернулся к аудитории и увидел, как Бэроун делает знак хорошенькой сокурснице. В тот же миг она попыталась прикрыть наготу общей тетрадью.
— Мистер Бэроун! — повысил я голос. — Достаточно!
— Нет еще, профессор!
Он замахал руками и стиснул пальцы, словно ловил бабочку. Когда он разжал кулаки, оттуда вылетел рой летучих мышей, которые беспорядочно закружились по залу. Студентки с визгом нырнули под стулья.
Надо было остановить Бэроуна. Я набрал побольше воздуху в легкие и загремел:
— Прекратить!
Неожиданно зал стих; все замерли. В напряженной тишине слышался лишь шорох мышиных крыльев да всхлипывание обнаженной девушки. Все глаза были устремлены на меня, даже глаза Бэроуна. Что ж, не ударю лицом в грязь.
Я повел бровью в сторону кафедры, и она мягко опустилась. Быстрый взмах руки вернул девушке одежду.
Я сцепил пальцы и сосредоточился. Потом, разжав кулаки, выпустил соколов. Они очистили воздух от летучих мышей и, вернувшись ко мне в ладони, послушно исчезли.
Аудитория превратилась в сплошной разинутый рот. Надо было разрядить обстановку.
— Есть еще вопросы?
Студенты молча покачали головами. Только Бэроун не шевельнулся.
— Прекрасно. К следующему разу прочтите страницы учебника с третьей по семнадцатую включительно. Решите все задачи на семнадцатой странице. Вы свободны.
Аудитория расходилась медленно. Бэроун, который покидал зал последним, замешкался у двери. Он оглянулся через плечо. На несколько секунд наши взгляды скрестились. Затем, словно приняв какое-то решение, он мрачно кивнул. Зубы его сверкнули в мимолетной улыбке, и он вышел, напевая песенку.
Я перевел дыхание и собрал свои конспекты. Выходя, я посмотрел на часы. 11:30.
Может, успею на следующий автобус — в 1:15.
#куросака
Кто во что горазд
По давней традиции семестр начинался в полной неразберихе. Курсовые журналы где-то затерялись; студенты бесцельно бродили по лекционному залу. Время от времени мою лекцию прерывало аханье, и к выходу, краснея, неуверенно пробирался очередной студент, наконец-то сообразив, что здесь читают курс дифференциальных уравнений, а не введение в философию.
Я рассказал, какие нужны учебники и какие будут самостоятельные работы, а потом произнес обычную фразу: «У кого есть вопросы?» Если бы вопросов не оказалось, я успел бы на автобус 11.20, идущий в Уивертаун; тогда можно было бы поиграть в гольф.
Поднялся какой-то студент; обе руки он держал в карманах.
— Профессор, а зачем нам этот курс вообще?
Аудитория тревожно загудела, нервно зашаркала ногами.
— Кто вы такой, молодой человек? — осведомился я.
— Бэроун, сэр. Фрэнк Бэроун.
— Так вот, мистер Бэроун, по требованию университетской программы все студенты, специализирующиеся в математике, обязаны пройти минимум…
— Это-то я знаю! — прервал он меня, но тут же поспешно добавил: — Сэр.
Я с улыбкой кивнул.
— Вот что меня интересует, — продолжал он. — Есть ли хоть какая-то практическая польза от изучения абстрактных понятий? Мне нужно совсем другое: руководство в том, как стать полезным членом общества.
Я сделал вывод, что студент сбежал с философского факультета, но тем временем его низкий грудной голос и уверенные манеры уже покорили всю аудиторию. Прочие студенты ждали, что я отвечу. Я прокашлялся.
— Мистер Бэроун, — начал я, — что вы хотите вынести из университета?
— Еще не знаю, сэр. Я думал, два года учебы в колледже помогут мне выбрать профессию, но они не помогли. Понимаете, мне не приходится зарабатывать себе на жизнь.
Он заявил это так же просто, как мы с вами могли бы сказать: «У меня разболелись зубы».
— Откуда же вы берете средства к существованию, мистер Бэроун?
— Да вот, сэр, такой у меня… дар.
— Ах, так, — съехидничал я. — Очевидно, прикосновение Мидаса?
Тотчас же я раскаялся в своем ехидстве. Лицо Бэроуна побагровело. Он поделился со мной величайшей тайной, а я сделал из него посмешище.
— Гораздо лучше, профессор! — воскликнул он. — Смотрите!
Бэроун повел рукой в мою сторону. Лекторская кафедра бесшумно взмыла вверх и воспарила над моей макушкой. Кто-то вскрикнул. Я обернулся к аудитории и увидел, как Бэроун делает знак хорошенькой сокурснице. В тот же миг она попыталась прикрыть наготу общей тетрадью.
— Мистер Бэроун! — повысил я голос. — Достаточно!
— Нет еще, профессор!
Он замахал руками и стиснул пальцы, словно ловил бабочку. Когда он разжал кулаки, оттуда вылетел рой летучих мышей, которые беспорядочно закружились по залу. Студентки с визгом нырнули под стулья.
Надо было остановить Бэроуна. Я набрал побольше воздуху в легкие и загремел:
— Прекратить!
Неожиданно зал стих; все замерли. В напряженной тишине слышался лишь шорох мышиных крыльев да всхлипывание обнаженной девушки. Все глаза были устремлены на меня, даже глаза Бэроуна. Что ж, не ударю лицом в грязь.
Я повел бровью в сторону кафедры, и она мягко опустилась. Быстрый взмах руки вернул девушке одежду.
Я сцепил пальцы и сосредоточился. Потом, разжав кулаки, выпустил соколов. Они очистили воздух от летучих мышей и, вернувшись ко мне в ладони, послушно исчезли.
Аудитория превратилась в сплошной разинутый рот. Надо было разрядить обстановку.
— Есть еще вопросы?
Студенты молча покачали головами. Только Бэроун не шевельнулся.
— Прекрасно. К следующему разу прочтите страницы учебника с третьей по семнадцатую включительно. Решите все задачи на семнадцатой странице. Вы свободны.
Аудитория расходилась медленно. Бэроун, который покидал зал последним, замешкался у двери. Он оглянулся через плечо. На несколько секунд наши взгляды скрестились. Затем, словно приняв какое-то решение, он мрачно кивнул. Зубы его сверкнули в мимолетной улыбке, и он вышел, напевая песенку.
Я перевел дыхание и собрал свои конспекты. Выходя, я посмотрел на часы. 11:30.
Может, успею на следующий автобус — в 1:15.
#куросака
👍4
Генри Слизар
Эрзац
Часть 1.
На восьмой год конфликта существовало тысяча шестьсот Станций Мира – вклад немногих оставшихся обитателей Американского континента; тысяча шестьсот противоатомных убежищ, где кочевой воин мог найти кров, питание и питье. И все же за пять жутких месяцев блужданий по пустошам Юты, Колорадо и Нью-Мексико сержант Тод Хэлстед оставил все надежды найти хотя бы одно. Он казался идеальной боевой машиной в своей освинцованной алюминиевой броне, но вот плоть внутри поблескивающего корпуса была слаба, и немыта, и уже устала от одинокого, монотонного труда – искать друга, чтобы объединиться, или врага, чтобы убить.
Тод был ракетоносцем третьего класса: это звание означало, что его долг – быть живой пусковой площадкой для четырех ракет с водородными боеголовками на спине, чьи фитили должен зажигать ракетоносец второго класса после приказа и отсчета ракетоносца первого класса. Тод потерял две трети своего отряда уже несколько месяцев назад; один начал хихикать и воткнул штык себе в горло; другого застрелила шестидесятилетняя фермерша, сопротивляясь его отчаянным романтическим авансам.
И вот однажды утром, убедившись, что вспышка света на востоке – это солнце, а не вражеский атомный взрыв, он плелся по пыльной дороге и увидел за маревом от жары квадратное белое здание среди голых серых деревьев. Он повернул на заплетающихся ногах и скоро понял, что это все-таки не мираж рукотворной пустыни, а Станция Мира. В ее дверях манил и улыбался беловласый человек с лицом Санта-Клауса, который помог ему войти.
– Слава богу, – сказал Тод, падая на стул. – Слава богу. Я уже практически сдался…
Веселый старик хлопнул в ладоши, тут же вбежали двое мальчиков с волосами как орлиные гнезда. Засуетились вокруг, словно работники заправки, снимая с него шлем, сапоги, открепляя оружие. Они обмахивали его, разминали запястья, наложили прохладную мазь на лоб; спустя несколько минут его глаза закрылись, и на грани сна он чувствовал на щеке ласковую руку, а очнулся уже без отросшей за месяцы бороды.
– Ну вот, – сказал старший по станции, довольно потирая руки. – Что, уже лучше, солдат?
– Намного, – сказал Тод, оглядывая скудно обставленную, но все же уютную комнату. – Как тут у вас война, гражданский?
– Тяжело, – ответил старик уже не так весело. – Но мы стараемся, помогаем бойцам чем можем. Ты расслабься, солдат, скоро принесут поесть и попить. Ничего особенного – сейчас у нас запас эрзац-продовольствия низкий. Но мы берегли новую химическую ветчину, можем поделиться. Кажется, она из древесной коры, но на вкус терпимо.
– А сигареты есть? – спросил Тод. Ему протянули коричневый цилиндр.
– Боюсь, тоже эрзац: обработанные опилки. Зато горит.
Тод закурил. Едкий дым обжег горло и легкие; он закашлялся и потушил сигарету.
– Уж простите, – с грустью сказал старший. – Лучше у нас ничего нет. Все, все теперь эрзац: сигареты, еда, питье… на войне никому не легко.
#слизар
Эрзац
Часть 1.
На восьмой год конфликта существовало тысяча шестьсот Станций Мира – вклад немногих оставшихся обитателей Американского континента; тысяча шестьсот противоатомных убежищ, где кочевой воин мог найти кров, питание и питье. И все же за пять жутких месяцев блужданий по пустошам Юты, Колорадо и Нью-Мексико сержант Тод Хэлстед оставил все надежды найти хотя бы одно. Он казался идеальной боевой машиной в своей освинцованной алюминиевой броне, но вот плоть внутри поблескивающего корпуса была слаба, и немыта, и уже устала от одинокого, монотонного труда – искать друга, чтобы объединиться, или врага, чтобы убить.
Тод был ракетоносцем третьего класса: это звание означало, что его долг – быть живой пусковой площадкой для четырех ракет с водородными боеголовками на спине, чьи фитили должен зажигать ракетоносец второго класса после приказа и отсчета ракетоносца первого класса. Тод потерял две трети своего отряда уже несколько месяцев назад; один начал хихикать и воткнул штык себе в горло; другого застрелила шестидесятилетняя фермерша, сопротивляясь его отчаянным романтическим авансам.
И вот однажды утром, убедившись, что вспышка света на востоке – это солнце, а не вражеский атомный взрыв, он плелся по пыльной дороге и увидел за маревом от жары квадратное белое здание среди голых серых деревьев. Он повернул на заплетающихся ногах и скоро понял, что это все-таки не мираж рукотворной пустыни, а Станция Мира. В ее дверях манил и улыбался беловласый человек с лицом Санта-Клауса, который помог ему войти.
– Слава богу, – сказал Тод, падая на стул. – Слава богу. Я уже практически сдался…
Веселый старик хлопнул в ладоши, тут же вбежали двое мальчиков с волосами как орлиные гнезда. Засуетились вокруг, словно работники заправки, снимая с него шлем, сапоги, открепляя оружие. Они обмахивали его, разминали запястья, наложили прохладную мазь на лоб; спустя несколько минут его глаза закрылись, и на грани сна он чувствовал на щеке ласковую руку, а очнулся уже без отросшей за месяцы бороды.
– Ну вот, – сказал старший по станции, довольно потирая руки. – Что, уже лучше, солдат?
– Намного, – сказал Тод, оглядывая скудно обставленную, но все же уютную комнату. – Как тут у вас война, гражданский?
– Тяжело, – ответил старик уже не так весело. – Но мы стараемся, помогаем бойцам чем можем. Ты расслабься, солдат, скоро принесут поесть и попить. Ничего особенного – сейчас у нас запас эрзац-продовольствия низкий. Но мы берегли новую химическую ветчину, можем поделиться. Кажется, она из древесной коры, но на вкус терпимо.
– А сигареты есть? – спросил Тод. Ему протянули коричневый цилиндр.
– Боюсь, тоже эрзац: обработанные опилки. Зато горит.
Тод закурил. Едкий дым обжег горло и легкие; он закашлялся и потушил сигарету.
– Уж простите, – с грустью сказал старший. – Лучше у нас ничего нет. Все, все теперь эрзац: сигареты, еда, питье… на войне никому не легко.
#слизар
👍3
Часть 2.
Тод вздохнул и откинулся на спинку. Когда в дверь вошла женщина с подносом, он выпрямился и первым делом его глаза уставились на еду. Он даже не заметил, как она красива, как ее рваное, чуть ли не прозрачное платье облегает округлые груди и бедра. Когда она наклонилась, протягивая дымящуюся миску со странно пахнущим бульоном, ее светлые пряди пролились водопадом и задели его щеку. Он поднял глаза, поймал ее взгляд; она скромно его опустила.
– После этого вам станет лучше, – сказала она хриплым голосом, и ее движения чуть притупили его аппетит, разжигая совсем другой голод. Прошло четыре года с тех пор, как он видел такую женщину. Их война отняла первыми, бомбами и радиоактивной пылью, – всех девушек, что остались, когда мужчины спаслись в сравнительной безопасности сражений. Он попробовал бульон и скривился, но съел все до капли. Говядина на основе древесины была жесткой и жевалась с трудом, но все лучше консервов, к которым он уже привык. Хлеб на вкус отдавал водорослями, но его он мазал маслянистым зловонным маргарином и жевал большими кусками.
– Я устал, – произнес он наконец. – Я бы поспал.
– Да, разумеется, – ответил старший по станции. – Сюда, солдат, сюда.
Он последовал в комнатушку без окон, где из всей мебели была только ржавая металлическая койка. Сержант устало упал поперек брезентового матраса, старший тихо прикрыл за собой дверь. Но Тод знал, что не уснет, несмотря на сытый желудок. Разум слишком переполнялся, кровь бежала по венам слишком быстро, тело слишком изнывало по женщине.
Затем дверь открылась и вошла она.
Она ничего не сказала. Подошла к койке и села рядом. Наклонилась и поцеловала его в губы.
– Меня зовут Элеанора, – шепнула она, и он грубо ее схватил. – Нет, подожди, – сказала она, игриво отбиваясь от его объятий. Встала и отошла в угол комнаты.
Он наблюдал, как она выскальзывает из одежды. Когда она стянула платье через голову, светлые волосы соскользнули, кудри перекосило на лбу. Она хихикнула и поправила парик. Потом потянулась за спину и расстегнула лифчик; тот упал на пол, обнажая плоскую волосатую грудь. Она уже собиралась раздеться до конца, когда сержант закричал и бросился к двери; она поймала его за руку и шептала слова любви и мольбы. Он со всей силы ударил существо, и оно упало на пол, заливаясь горькими слезами, и юбка высоко задралась на мускулистых волосатых ногах. Сержант не задерживался, чтобы забрать броню или оружие; отправился из Станции Мира в задымленную пустошь, где невооруженных и отчаявшихся ждала смерть.
#слизар
Тод вздохнул и откинулся на спинку. Когда в дверь вошла женщина с подносом, он выпрямился и первым делом его глаза уставились на еду. Он даже не заметил, как она красива, как ее рваное, чуть ли не прозрачное платье облегает округлые груди и бедра. Когда она наклонилась, протягивая дымящуюся миску со странно пахнущим бульоном, ее светлые пряди пролились водопадом и задели его щеку. Он поднял глаза, поймал ее взгляд; она скромно его опустила.
– После этого вам станет лучше, – сказала она хриплым голосом, и ее движения чуть притупили его аппетит, разжигая совсем другой голод. Прошло четыре года с тех пор, как он видел такую женщину. Их война отняла первыми, бомбами и радиоактивной пылью, – всех девушек, что остались, когда мужчины спаслись в сравнительной безопасности сражений. Он попробовал бульон и скривился, но съел все до капли. Говядина на основе древесины была жесткой и жевалась с трудом, но все лучше консервов, к которым он уже привык. Хлеб на вкус отдавал водорослями, но его он мазал маслянистым зловонным маргарином и жевал большими кусками.
– Я устал, – произнес он наконец. – Я бы поспал.
– Да, разумеется, – ответил старший по станции. – Сюда, солдат, сюда.
Он последовал в комнатушку без окон, где из всей мебели была только ржавая металлическая койка. Сержант устало упал поперек брезентового матраса, старший тихо прикрыл за собой дверь. Но Тод знал, что не уснет, несмотря на сытый желудок. Разум слишком переполнялся, кровь бежала по венам слишком быстро, тело слишком изнывало по женщине.
Затем дверь открылась и вошла она.
Она ничего не сказала. Подошла к койке и села рядом. Наклонилась и поцеловала его в губы.
– Меня зовут Элеанора, – шепнула она, и он грубо ее схватил. – Нет, подожди, – сказала она, игриво отбиваясь от его объятий. Встала и отошла в угол комнаты.
Он наблюдал, как она выскальзывает из одежды. Когда она стянула платье через голову, светлые волосы соскользнули, кудри перекосило на лбу. Она хихикнула и поправила парик. Потом потянулась за спину и расстегнула лифчик; тот упал на пол, обнажая плоскую волосатую грудь. Она уже собиралась раздеться до конца, когда сержант закричал и бросился к двери; она поймала его за руку и шептала слова любви и мольбы. Он со всей силы ударил существо, и оно упало на пол, заливаясь горькими слезами, и юбка высоко задралась на мускулистых волосатых ногах. Сержант не задерживался, чтобы забрать броню или оружие; отправился из Станции Мира в задымленную пустошь, где невооруженных и отчаявшихся ждала смерть.
#слизар
👍4
Деймон Найт
Будет ли прах славить Тебя?
Часть 1.
Настал день гнева. Небо возопило трубами – мучительно, призывно. Всюду со стоном поднялись сухие камни и рассыпались в песок. Затем раскололось небо, и во всполохе явился престол из белого пламени – в радуге, что горела зеленым.
Били на горизонте молнии. Кругом престола парили семь величественных фигур – все в белом, с золотыми поясами; и каждая несла в гигантской руке чашу, что дымили в небе.
И раздался из сияния на престоле глас:
– Идите и вылейте семь чаш гнева Божия на землю (Откровение 16:1).
И спикировал первый ангел, и вылил из чаши поток тьмы, что клубился по голой земле. И была тишина.
Тогда второй ангел слетел на землю, и метался туда и сюда с полной чашей, и, наконец, вернулся к престолу и воззвал:
– Господи, мою чашу должно пролить в море. Но где же море?
И вновь была тишина. Ибо лишь сухие осыпающиеся скалы тянулись под небом без конца и края; а где были океаны, там остались лишь изборожденные полости в камне, сухие и пустые, как и все прочее.
И воззвал третий ангел:
– Господи, моя чаша – для рек и источников вод.
И воззвал четвертый ангел:
– Господи, так позволь опустошить мою.
И опустошил свою чашу на солнце; и вмиг оно разгорелось, страшное сияние испуская; и парил сей ангел, проливая свет на землю. Немного погодя же он сдался и вернулся к престолу. И вновь настало молчание.
Затем раздался с престола глас:
– Да будет так.
Не летела птица под всем широким куполом небес. Не рыскало и не ползало ничто живое по лику земли; и не было там ни дерева, ни травинки.
И молвил глас:
– Это день назначенный. Сойдем.
И прошел Бог по земле, как в былые времена. Вид его был столбом дыма. И шли за нем семеро белых ангелов с чашами, ропща. Одни они были под серо-желтыми небесами.
– Мертвые избежали нашего гнева, – молвил Господь Иегова. – Но не избежать им суда.
Иссохшая долина, где они стояли, была садом Эдемским, где первому мужчине и первой женщине дали плод, наказав его не есть. На восток лежал путь, куда прогнали грешников. Поодаль на запад виднелась зазубренная махина горы Арарат, где причалил ковчег после очищающего Потопа.
#найт
Будет ли прах славить Тебя?
Часть 1.
Настал день гнева. Небо возопило трубами – мучительно, призывно. Всюду со стоном поднялись сухие камни и рассыпались в песок. Затем раскололось небо, и во всполохе явился престол из белого пламени – в радуге, что горела зеленым.
Били на горизонте молнии. Кругом престола парили семь величественных фигур – все в белом, с золотыми поясами; и каждая несла в гигантской руке чашу, что дымили в небе.
И раздался из сияния на престоле глас:
– Идите и вылейте семь чаш гнева Божия на землю (Откровение 16:1).
И спикировал первый ангел, и вылил из чаши поток тьмы, что клубился по голой земле. И была тишина.
Тогда второй ангел слетел на землю, и метался туда и сюда с полной чашей, и, наконец, вернулся к престолу и воззвал:
– Господи, мою чашу должно пролить в море. Но где же море?
И вновь была тишина. Ибо лишь сухие осыпающиеся скалы тянулись под небом без конца и края; а где были океаны, там остались лишь изборожденные полости в камне, сухие и пустые, как и все прочее.
И воззвал третий ангел:
– Господи, моя чаша – для рек и источников вод.
И воззвал четвертый ангел:
– Господи, так позволь опустошить мою.
И опустошил свою чашу на солнце; и вмиг оно разгорелось, страшное сияние испуская; и парил сей ангел, проливая свет на землю. Немного погодя же он сдался и вернулся к престолу. И вновь настало молчание.
Затем раздался с престола глас:
– Да будет так.
Не летела птица под всем широким куполом небес. Не рыскало и не ползало ничто живое по лику земли; и не было там ни дерева, ни травинки.
И молвил глас:
– Это день назначенный. Сойдем.
И прошел Бог по земле, как в былые времена. Вид его был столбом дыма. И шли за нем семеро белых ангелов с чашами, ропща. Одни они были под серо-желтыми небесами.
– Мертвые избежали нашего гнева, – молвил Господь Иегова. – Но не избежать им суда.
Иссохшая долина, где они стояли, была садом Эдемским, где первому мужчине и первой женщине дали плод, наказав его не есть. На восток лежал путь, куда прогнали грешников. Поодаль на запад виднелась зазубренная махина горы Арарат, где причалил ковчег после очищающего Потопа.
#найт
👍2
Часть 2.
И молвил Господь могучим голосом:
– Да будет открыта книга жизни; да восстанут мертвые из могил и из морских пучин.
Далеко разнесся его глас под угрюмым небом. И вновь вознеслись и опали сухие скалы; но не явились мертвые. Лишь кружился прах, словно он один остался от всех земных миллиардов, живых и мертвых.
Первый ангел держал в руках раскрытую книгу. После долгого молчания он закрыл ее, и был на лице его страх; и пропала книга из рук его.
Другие ангелы роптали и вздыхали. Произнес один:
– Господь, страшен звук тишины, когда наши уши должны наполняться стенаниями.
И молвил Господь:
– Это назначенный час. И все ж один день на небесах есть тысяча лет на Земле. Гавриил, ответь, сколько дней минуло со Дня по человеческому летоисчислению.
Открыл первый ангел книгу и произнес:
– Господи, по человеческому летоисчислению со Дня минул один день.
Ангелы принялись потрясенно перешептываться.
И, отворотившись от них, молвил Господь:
– Лишь один день: мгновение. И все же они не восстают.
Пятый ангел смочил губы и спросил:
– Господь наш, разве вы не Бог? Могут ли быть секреты, сокрытые от Творца всего сущего?
– Спокойствие! – ответил Иегова, и зарокотал гром к мрачным горизонтам. – В свое время я еще сделаю эти камни свидетелями (Иисус Навин, 24:27). Идемте дальше.
И блуждали они по иссохших горам и чрез пустые каньоны морей. И молвил Господь:
– Михаил, ты был назначен пастырем людей. Какими были их последние дни?
Остановились они у израненной махины Везувия, что за тысячелетия божественного небрежения извергалась дважды, похоронив заживо тысячи.
И ответил второй ангел:
– Господи, когда я видел их в последний раз, они готовились к великой войне.
– Велики же их беззакония, – произнес Иегова. – Какие народы готовились к войне?
И ответил второй ангел:
– Господи, назывались они Англия, и Россия, и Китай, и Америка.
– Отправимся же тогда в Англию.
На другой стороне высохшего дола, что звался Ла-Маншем, лежал голый каменный остров, осыпающийся и безлюдный. И камни всюду были хрупки и ветхи. И разгневался Господь, и возопил:
– Да заговорят камни!
И взорвались серые скалы в прах, раскрыв пещеры и переходы, аки коридоры опустевшего муравейника. И мерцал кое-где яркий металл, разлитый изящно, но без порядка, словно плавился и тек подобно воде.
Возроптали Ангелы; но молвил Господь:
– Погодите. Это не все.
И вновь повелел:
– Говорите!
И вновь поднялись скалы, обнажив чертоги еще глубже. И в молчании Господь и ангелы встали кругом той ямы и взглянули на то, что мерцало в глуби.
На стене самой нижней палаты кто-то выбил ряд букв. А когда машину в той палате уничтожили, раскаленный металл заполнил буквы на стене, и теперь сияли они во тьме, подобно серебру.
И прочел Господь слова:
МЫ БЫЛИ ЗДЕСЬ. А ГДЕ БЫЛ ТЫ?
#найт
И молвил Господь могучим голосом:
– Да будет открыта книга жизни; да восстанут мертвые из могил и из морских пучин.
Далеко разнесся его глас под угрюмым небом. И вновь вознеслись и опали сухие скалы; но не явились мертвые. Лишь кружился прах, словно он один остался от всех земных миллиардов, живых и мертвых.
Первый ангел держал в руках раскрытую книгу. После долгого молчания он закрыл ее, и был на лице его страх; и пропала книга из рук его.
Другие ангелы роптали и вздыхали. Произнес один:
– Господь, страшен звук тишины, когда наши уши должны наполняться стенаниями.
И молвил Господь:
– Это назначенный час. И все ж один день на небесах есть тысяча лет на Земле. Гавриил, ответь, сколько дней минуло со Дня по человеческому летоисчислению.
Открыл первый ангел книгу и произнес:
– Господи, по человеческому летоисчислению со Дня минул один день.
Ангелы принялись потрясенно перешептываться.
И, отворотившись от них, молвил Господь:
– Лишь один день: мгновение. И все же они не восстают.
Пятый ангел смочил губы и спросил:
– Господь наш, разве вы не Бог? Могут ли быть секреты, сокрытые от Творца всего сущего?
– Спокойствие! – ответил Иегова, и зарокотал гром к мрачным горизонтам. – В свое время я еще сделаю эти камни свидетелями (Иисус Навин, 24:27). Идемте дальше.
И блуждали они по иссохших горам и чрез пустые каньоны морей. И молвил Господь:
– Михаил, ты был назначен пастырем людей. Какими были их последние дни?
Остановились они у израненной махины Везувия, что за тысячелетия божественного небрежения извергалась дважды, похоронив заживо тысячи.
И ответил второй ангел:
– Господи, когда я видел их в последний раз, они готовились к великой войне.
– Велики же их беззакония, – произнес Иегова. – Какие народы готовились к войне?
И ответил второй ангел:
– Господи, назывались они Англия, и Россия, и Китай, и Америка.
– Отправимся же тогда в Англию.
На другой стороне высохшего дола, что звался Ла-Маншем, лежал голый каменный остров, осыпающийся и безлюдный. И камни всюду были хрупки и ветхи. И разгневался Господь, и возопил:
– Да заговорят камни!
И взорвались серые скалы в прах, раскрыв пещеры и переходы, аки коридоры опустевшего муравейника. И мерцал кое-где яркий металл, разлитый изящно, но без порядка, словно плавился и тек подобно воде.
Возроптали Ангелы; но молвил Господь:
– Погодите. Это не все.
И вновь повелел:
– Говорите!
И вновь поднялись скалы, обнажив чертоги еще глубже. И в молчании Господь и ангелы встали кругом той ямы и взглянули на то, что мерцало в глуби.
На стене самой нижней палаты кто-то выбил ряд букв. А когда машину в той палате уничтожили, раскаленный металл заполнил буквы на стене, и теперь сияли они во тьме, подобно серебру.
И прочел Господь слова:
МЫ БЫЛИ ЗДЕСЬ. А ГДЕ БЫЛ ТЫ?
#найт
👍3
Фредерик Браун
Просто смешно!
Мистер Везеруокс допил вторую чашку кофе. В его голосе, когда он заговорил, чувствовалась твердая решимость.
— Моя дорогая, — сказал он, — обрати, наконец, самое серьезное внимание на то, чтобы в нашем доме больше не появлялось подобных небылиц.
— Хорошо, Джесон. Я просто не заметила…
— Разумеется, не заметила. Но ведь за то, что читает твой сын, отвечаешь в конце концов ты.
— Постараюсь быть более внимательной, Джесон. Я не видела, как он принес этот журнал, действительно не имела никакого представления, что…
— И я, конечно, пребывал бы в таком же блаженном неведении, если бы вчера вечером случайно не заглянул к нему под подушку. «Утопические истории»!
Кончики усов мистера Везеруокса задрожали от негодования.
— Такая абсурдная, безответственная писанина! — сказал он. — Путешествия в другие галактики через — гиперпространство! Одному богу известно, что это должно означать. Машины времени, телепортация, телекинез! Дичь какая-то. Просто смешно. Вместо того чтобы разумно употребить время на…
— Успокойся, мой дорогой, — сказала жена с легким оттенком нетерпения, — отныне я еще строже буду следить за тем, что читает Джеральд. Я с тобой совершенно согласна.
— Спасибо, моя дорогая, — удовлетворенно сказал мистер Везеруокс. — Мы не должны допускать, чтобы наши дети засоряли себе голову подобным вздором.
Он взглянул на часы, поспешно поднялся и, поцеловав жену, отправился на службу.
Выйдя из квартиры, он шагнул в антигравитационную шахту и медленно спустился с высоты двухсот этажей на улицу, где к нему тут же подкатило одно из дежуривших здесь атомных такси.
— К Лунному Порту! — приказал он роботу-водителю.
Откинувшись на мягкую спинку сиденья, мистер Везеруокс закрыл глаза и сосредоточился на телепатическом выпуске последних известий. Он надеялся услышать что-нибудь новое о Четвертой Экспедиции на Марс, но это была всего лишь обычная передача из Центрального Института Бессмертия.
#браун
Просто смешно!
Мистер Везеруокс допил вторую чашку кофе. В его голосе, когда он заговорил, чувствовалась твердая решимость.
— Моя дорогая, — сказал он, — обрати, наконец, самое серьезное внимание на то, чтобы в нашем доме больше не появлялось подобных небылиц.
— Хорошо, Джесон. Я просто не заметила…
— Разумеется, не заметила. Но ведь за то, что читает твой сын, отвечаешь в конце концов ты.
— Постараюсь быть более внимательной, Джесон. Я не видела, как он принес этот журнал, действительно не имела никакого представления, что…
— И я, конечно, пребывал бы в таком же блаженном неведении, если бы вчера вечером случайно не заглянул к нему под подушку. «Утопические истории»!
Кончики усов мистера Везеруокса задрожали от негодования.
— Такая абсурдная, безответственная писанина! — сказал он. — Путешествия в другие галактики через — гиперпространство! Одному богу известно, что это должно означать. Машины времени, телепортация, телекинез! Дичь какая-то. Просто смешно. Вместо того чтобы разумно употребить время на…
— Успокойся, мой дорогой, — сказала жена с легким оттенком нетерпения, — отныне я еще строже буду следить за тем, что читает Джеральд. Я с тобой совершенно согласна.
— Спасибо, моя дорогая, — удовлетворенно сказал мистер Везеруокс. — Мы не должны допускать, чтобы наши дети засоряли себе голову подобным вздором.
Он взглянул на часы, поспешно поднялся и, поцеловав жену, отправился на службу.
Выйдя из квартиры, он шагнул в антигравитационную шахту и медленно спустился с высоты двухсот этажей на улицу, где к нему тут же подкатило одно из дежуривших здесь атомных такси.
— К Лунному Порту! — приказал он роботу-водителю.
Откинувшись на мягкую спинку сиденья, мистер Везеруокс закрыл глаза и сосредоточился на телепатическом выпуске последних известий. Он надеялся услышать что-нибудь новое о Четвертой Экспедиции на Марс, но это была всего лишь обычная передача из Центрального Института Бессмертия.
#браун
👍5
Брук Боландер
Наши когти крушат галактики
Часть 1.
Эта история не о том, как он меня убил. Ещё чего не хватало.
***
Если желаете такого дерьма, далеко ходить не надо. Тему насилия мусолит половина человеческих СМИ, поставляя заботливо подробные описания зарёванных женщин, которых подвергли надругальствам, сделали жертвами, бросили ползать в грязи. Потрошители, насильники, маньяки-преследователи, серийные убийцы. Вымышленные и реальные, их имена гигантскими буквами печатаются на киноафишах и рекламах в метро, рассказ о мёртвых — удобные ступеньки, чтобы злодеи карабкались к славе. Герои получают имена. Убийцы получают имена. Жертвам достаются фотографии крупным планом: вскрытые при аутопсии грудные клетки, окровавленные обрубки на месте крыльев... и озадаченные коронеры, озадаченно звонящие ещё более озадаченному руководству местных музеев. Жертв разрезают, жертв обсуждают, но они никогда не получают ни имён, ни историй, остающихся в памяти публики.
Так что, нет. Я не стану описывать, где и как он застал меня врасплох, кто (а никто) настолько насолил ему в детстве, что это вылилось в такие ужасы и всё более неуравновешенное поведение, которое копы списывали на безобидные чудачества милого юноши из хорошей семьи. Никакой драки в лесах, никакой крови под ногтями, никаких рек, запертых сундуков и визитных карточек в горле. Темно там было, скверно, я молила, сестёр звала на мёртвом языке, позабытом ещё в те времена, когда львиные невесты Вавилона мягкой кошачьей поступью прохаживались за городскими воротами. Вот. Больше вы от меня ничего не получите, и это я ещё сама щедрость. Ваши сраные благодарности оставьте при себе.
#боландер
Наши когти крушат галактики
Часть 1.
Эта история не о том, как он меня убил. Ещё чего не хватало.
***
Если желаете такого дерьма, далеко ходить не надо. Тему насилия мусолит половина человеческих СМИ, поставляя заботливо подробные описания зарёванных женщин, которых подвергли надругальствам, сделали жертвами, бросили ползать в грязи. Потрошители, насильники, маньяки-преследователи, серийные убийцы. Вымышленные и реальные, их имена гигантскими буквами печатаются на киноафишах и рекламах в метро, рассказ о мёртвых — удобные ступеньки, чтобы злодеи карабкались к славе. Герои получают имена. Убийцы получают имена. Жертвам достаются фотографии крупным планом: вскрытые при аутопсии грудные клетки, окровавленные обрубки на месте крыльев... и озадаченные коронеры, озадаченно звонящие ещё более озадаченному руководству местных музеев. Жертв разрезают, жертв обсуждают, но они никогда не получают ни имён, ни историй, остающихся в памяти публики.
Так что, нет. Я не стану описывать, где и как он застал меня врасплох, кто (а никто) настолько насолил ему в детстве, что это вылилось в такие ужасы и всё более неуравновешенное поведение, которое копы списывали на безобидные чудачества милого юноши из хорошей семьи. Никакой драки в лесах, никакой крови под ногтями, никаких рек, запертых сундуков и визитных карточек в горле. Темно там было, скверно, я молила, сестёр звала на мёртвом языке, позабытом ещё в те времена, когда львиные невесты Вавилона мягкой кошачьей поступью прохаживались за городскими воротами. Вот. Больше вы от меня ничего не получите, и это я ещё сама щедрость. Ваши сраные благодарности оставьте при себе.
#боландер
👍5
Часть 2.
А вот то, что я вам всё-таки расскажу. Это быстро.
• Он до поры до времени не знал, с кем связался. Ни сожалений, ни любопытства с его стороны, потому что этого подонка следовало бы утопить при рождении. Вначале я была для него только игрушкой, потом — только аномалией.
• Когда он пытался отбиться от моих крыльев, те резали ему руки медными перьями.
• В этом веке я играла в смертную, потому что люблю сигареты и шаурму, а шаурму проще заказывать, если твой пронзительный крик не сводит курьера с ума. В малых дозах смертность забавна. Такая жизненная, такая приземлённая и будничная. Колыбельные, кувшинки на воде, летние ливни, а ещё практически никто и никогда не пытается оттяпать тебе голову из какого-нибудь дебильно-геройского обязательства пред богами. Если захочешь полодырничать за книжкой, ни одна собака тебя не осудит. Ну и, естественно, шаурма.
• Убийца ещё не закончил своё чёрное дело, а мой дух уже сбежал домой, в Гнездо, в Яйцо. Сёстры кудахдали, ворковали, ласково журили. Высидели меня своими огромными пернатыми задницами, как не раз помогали мне раньше, и я им тоже. Сёстры для того и нужны, чтобы заботиться друг о друге. Кроме нас самих, у нас никого, а вечность без любви — долгая, тягомотная маета.
• Я вылупилась вновь. Взмахнула крыльями, и ураганы сравняли с землей города в шести разных реальностях — бесилась, видать, — ну, так, самую капельку. А может, и всплакнула. Впрочем, этого вы тоже не узнаете.
• Назад, в мир смертных, мы рванули на «Меркьюри-Кугуаре» 1967 года, с рёвом ожившем на пустынной просёлочной дороге. Одна сестра села на переднее сиденье, три — на заднее, а я с сигаретиной в заострённых зубах — за руль. В эти старые тачки вмещаются необъятные крылья, главное умеючи сворачивать реальность.
• На захолустных дорогах легко заблудиться, но мои прежние крылья взывали к нам с его чердака. Мы не заблудились.
• Он был один, когда, хрустя гравием, словно костьми, наша машина въехала на подъездную дорожку к его дому. Он вынул пистолет. Он заперся. Замки для нас не проблема, а оружие мы отобрали.
• Плакал ли он? Ещё бы. Как последний сосунок.
• Я не знал, что ты такое, сказал он. Я не знал. Я просто хотел привлечь твоё внимание, а ты на меня даже не смотрела. Чего я только не опробовал, буквально из кожи лез.
• Что ж, малыш, говорю я, туша бычок о его фамильный ковёр в цветочек, теперь ты его точно привлек.
• Наши когти крушат галактики. От наших песен чёрным дырам снятся кошмары. Наши крылья краями режут лунный свет на серебристую паутину, а вселенные — на множество параллельных миров. Порвали ли мы его в клочья? Да бросьте, не задавайте глупых вопросов.
• Убили ли мы его? Ммм... По сути вещей, да. Не по сути вещей, его суть вещает сейчас в огромном коконе пространства и времени, моля покончить с её тонким слоем размазанным по шоссе бытием, которому никогда не достичь места вечного упокоения. Что, игра словами? Не собираюсь ни спорить, ни забивать произошедшим голову.
***
Фиг с ним. Как я уже говорила вначале, эта история не о том, как он меня убил. Это история о том, как странное торнадо разрушило дом на отшибе и унесло многообещающего молодого человека из хорошей семьи, над загадочным исчезновением которого местным предстоит ещё лет двадцать чесать репы. Это история о том, как в близлежащем морге появился труп неизвестной с обрубками крыльев на спине — он так и остался неистребованным и неопознанным. Это история о том, как мы с сёстрами обзавелись «Меркьюри Кугуаром» 1967 года, на котором до сих пор иногда гоняем, если оказываемся на смертной стороне большой дороги.
Вряд ли вы помните моё имя, потому что оно не из тех, которые вы способны произнести и осмыслить. Важны всегда сами истории — те, что рассказывают, те, что заимствуют, те, что бросают валяться в грязи незамеченными и никому не нужными. Эта история моя, а не его. Она принадлежит мне, только мне. Когда энтропия погубит все миры, и не останется ничего, кроме поблекших фантиков от конфет, я спою её с последнего иссохшего дерева на последней планете звезды, погибшей при взрыве. Спою вместе с сёстрами, всеми сразу. Звук уподобится общему праведному воплю всех заглушённых и забытых голосов, населяющих Залы вечности — и эта история будет последней во всём мироздании, гасите свет и сливайте воду. БА-БАХ!!!
#боландер
А вот то, что я вам всё-таки расскажу. Это быстро.
• Он до поры до времени не знал, с кем связался. Ни сожалений, ни любопытства с его стороны, потому что этого подонка следовало бы утопить при рождении. Вначале я была для него только игрушкой, потом — только аномалией.
• Когда он пытался отбиться от моих крыльев, те резали ему руки медными перьями.
• В этом веке я играла в смертную, потому что люблю сигареты и шаурму, а шаурму проще заказывать, если твой пронзительный крик не сводит курьера с ума. В малых дозах смертность забавна. Такая жизненная, такая приземлённая и будничная. Колыбельные, кувшинки на воде, летние ливни, а ещё практически никто и никогда не пытается оттяпать тебе голову из какого-нибудь дебильно-геройского обязательства пред богами. Если захочешь полодырничать за книжкой, ни одна собака тебя не осудит. Ну и, естественно, шаурма.
• Убийца ещё не закончил своё чёрное дело, а мой дух уже сбежал домой, в Гнездо, в Яйцо. Сёстры кудахдали, ворковали, ласково журили. Высидели меня своими огромными пернатыми задницами, как не раз помогали мне раньше, и я им тоже. Сёстры для того и нужны, чтобы заботиться друг о друге. Кроме нас самих, у нас никого, а вечность без любви — долгая, тягомотная маета.
• Я вылупилась вновь. Взмахнула крыльями, и ураганы сравняли с землей города в шести разных реальностях — бесилась, видать, — ну, так, самую капельку. А может, и всплакнула. Впрочем, этого вы тоже не узнаете.
• Назад, в мир смертных, мы рванули на «Меркьюри-Кугуаре» 1967 года, с рёвом ожившем на пустынной просёлочной дороге. Одна сестра села на переднее сиденье, три — на заднее, а я с сигаретиной в заострённых зубах — за руль. В эти старые тачки вмещаются необъятные крылья, главное умеючи сворачивать реальность.
• На захолустных дорогах легко заблудиться, но мои прежние крылья взывали к нам с его чердака. Мы не заблудились.
• Он был один, когда, хрустя гравием, словно костьми, наша машина въехала на подъездную дорожку к его дому. Он вынул пистолет. Он заперся. Замки для нас не проблема, а оружие мы отобрали.
• Плакал ли он? Ещё бы. Как последний сосунок.
• Я не знал, что ты такое, сказал он. Я не знал. Я просто хотел привлечь твоё внимание, а ты на меня даже не смотрела. Чего я только не опробовал, буквально из кожи лез.
• Что ж, малыш, говорю я, туша бычок о его фамильный ковёр в цветочек, теперь ты его точно привлек.
• Наши когти крушат галактики. От наших песен чёрным дырам снятся кошмары. Наши крылья краями режут лунный свет на серебристую паутину, а вселенные — на множество параллельных миров. Порвали ли мы его в клочья? Да бросьте, не задавайте глупых вопросов.
• Убили ли мы его? Ммм... По сути вещей, да. Не по сути вещей, его суть вещает сейчас в огромном коконе пространства и времени, моля покончить с её тонким слоем размазанным по шоссе бытием, которому никогда не достичь места вечного упокоения. Что, игра словами? Не собираюсь ни спорить, ни забивать произошедшим голову.
***
Фиг с ним. Как я уже говорила вначале, эта история не о том, как он меня убил. Это история о том, как странное торнадо разрушило дом на отшибе и унесло многообещающего молодого человека из хорошей семьи, над загадочным исчезновением которого местным предстоит ещё лет двадцать чесать репы. Это история о том, как в близлежащем морге появился труп неизвестной с обрубками крыльев на спине — он так и остался неистребованным и неопознанным. Это история о том, как мы с сёстрами обзавелись «Меркьюри Кугуаром» 1967 года, на котором до сих пор иногда гоняем, если оказываемся на смертной стороне большой дороги.
Вряд ли вы помните моё имя, потому что оно не из тех, которые вы способны произнести и осмыслить. Важны всегда сами истории — те, что рассказывают, те, что заимствуют, те, что бросают валяться в грязи незамеченными и никому не нужными. Эта история моя, а не его. Она принадлежит мне, только мне. Когда энтропия погубит все миры, и не останется ничего, кроме поблекших фантиков от конфет, я спою её с последнего иссохшего дерева на последней планете звезды, погибшей при взрыве. Спою вместе с сёстрами, всеми сразу. Звук уподобится общему праведному воплю всех заглушённых и забытых голосов, населяющих Залы вечности — и эта история будет последней во всём мироздании, гасите свет и сливайте воду. БА-БАХ!!!
#боландер
👍5🔥2
Терри Биссон
Жми на «Энн»
Часть 1.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СИСТЕМУ "МГНОВЕННЫЕ ДЕНЬГИ"!
1342 ТОЧКИ ПО ВСЕМУ ГОРОДУ
ВСТАВЬТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ВАШУ СИСТЕМНУЮ КАРТОЧКУ
СПАСИБО
ТЕПЕРЬ ВВЕДИТЕ ВАШ СИСТЕМНЫЙ НОМЕР
СПАСИБО
ВЫБЕРИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ЖЕЛАЕМУЮ УСЛУГУ:
ВНЕСЕНИЕ НА СЧЕТ
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СОСТОЯНИЕ СЧЕТА
ПОГОДА
— Погода?
— В чем дело, Эмили?
— С каких пор эти штуковины управляют погодой?
— Наверное, сбой в программе... Снимай деньги: уже 6:22, мы опаздываем.
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СПАСИБО
СНЯТИЕ:
С ЧЕКОВОГО СЧЕТА
СБЕРЕГАТЕЛЬНОГО СЧЕТА
КРЕДИТНОЙ ЛИНИИ
ДРУГОЕ
ЧЕКОВОГО СЧЕТА
СПАСИБО
ВВЕДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ЖЕЛАЕМУЮ СУММУ:
$20
$60
$100
$200
$60
$60 НА КИНО?
— Брюс, иди сюда и посмотри.
— Эмили, сейчас 6:26. Картина начинается в 6:41.
— Откуда машина знает, что мы собираемся в кино?
— О чем ты говоришь? Злишься по поводу денег, Эм? Но я ведь не виноват, что такая же компьютерная дрянь слопала мою карточку.
— Не волнуйся. Я попытаюсь еще раз.
$60
$60 НА КИНО?
— Опять.
— Что опять?
— Брюс, иди сюда и посмотри. "60 долларов на кино?". Невероятно! Я снимаю деньги еще и на ужин. У меня, в конце концов, день рождения, хоть мне и приходится думать обо всем самой. А также самой платить.
— Ты разозлилась, потому что машина слопала мою карточку.
— Ничего подобного. Но все-таки: откуда эта железка знает, что мы собираемся в кино?
— Эмили, уже 6:29. Нажми "Ввод" и пойдем.
— Сейчас.
КТО ЭТОТ ПАРЕНЬ С ЧАСАМИ:
ПРИЯТЕЛЬ
МУЖ
РОДСТВЕННИК
ДРУГОЕ
— Брюс!
— Эмили, уже 6:30. Забирай деньги и пойдем.
— Теперь машина спрашивает о тебе!
— 6:31!
— Иду!
ДРУГОЕ
— Извините, вы не будете возражать, если я...
— Слушай, парень, не видишь, что с этой машиной проблемы? Если ты так чертовски спешишь, прогуляйся до следующей.
— Брюс! Почему ты грубишь?
— Да ладно тебе, он уже ушел.
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ЭМИЛИ!
ЧТО ПРЕДПОЧИТАЕТЕ:
ВНЕСЕНИЕ НА СЧЕТ
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СОСТОЯНИЕ СЧЕТА
ПОГОДА
— Откуда она знает, что у меня день рождения?
— Господи, Эм, да у тебя это на карточке, небось, закодировано... Уже 6:34, и ровно через семь минут... что за черт? Погода?!
— А я тебе о чем говорила.
— Но ты ведь не собираешься...
— Почему бы и нет?!
ПОГОДА
СПАСИБО
ВЫБЕРИТЕ ЖЕЛАЕМЫЙ КЛИМАТ:
ПРОХЛАДНО И ПАСМУРНО
ТЕПЛО И ЯСНО
НЕБОЛЬШОЙ СНЕГ
НЕБОЛЬШОЙ ДОЖДЬ
— Ну хватит, Эм. Кончай дурачиться.
НЕБОЛЬШОЙ ДОЖДЬ
— Дождь? В свой день рождения?
— Да, небольшой дождь. Я просто хочу посмотреть, сработает ли. Мы же все равно будем в кинотеатре.
ПРЕВОСХОДНАЯ ПОГОДА ДЛЯ ПОСЕЩЕНИЯ КИНОТЕАТРА
ЧТО ПРЕДПОЧИТАЕТЕ:
ВНЕСЕНИЕ НА СЧЕТ
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СОСТОЯНИЕ СЧЕТА
ПОПКОРН
— Эм, эта машина совсем сдурела!
— Ты удивительно догадлив.
— Сейчас 6:36. Жми на "Снятие" и пошли отсюда, черт подери. Сеанс начинается через пять минут.
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СПАСИБО
СНЯТИЕ:
С ЧЕКОВОГО СЧЕТА
СБЕРЕГАТЕЛЬНОГО СЧЕТА
КРЕДИТНОЙ ЛИНИИ
ДРУГОЕ
— Извините, вы собираетесь пойти на "Дворец грешников"?
— Проклятие! Эмили, ты посмотри, этот зануда вернулся.
— Я только что проходил мимо касс. В газете опечатка. На самом деле сеанс начинается в 6:45. Таким образом, у вас еще девять минут.
— Мне казалось, ты хотел найти другую машину!
— Там очередь. К тому же у меня нет никакого желания мокнуть под дождем.
— Под дождем? Брюс, ты слышишь?
ДРУГОЕ
— Уже 6:37, а ты выбираешь "Другое"?!
— Хочу узнать, на что она еще способна.
#биссон
Жми на «Энн»
Часть 1.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СИСТЕМУ "МГНОВЕННЫЕ ДЕНЬГИ"!
1342 ТОЧКИ ПО ВСЕМУ ГОРОДУ
ВСТАВЬТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ВАШУ СИСТЕМНУЮ КАРТОЧКУ
СПАСИБО
ТЕПЕРЬ ВВЕДИТЕ ВАШ СИСТЕМНЫЙ НОМЕР
СПАСИБО
ВЫБЕРИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ЖЕЛАЕМУЮ УСЛУГУ:
ВНЕСЕНИЕ НА СЧЕТ
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СОСТОЯНИЕ СЧЕТА
ПОГОДА
— Погода?
— В чем дело, Эмили?
— С каких пор эти штуковины управляют погодой?
— Наверное, сбой в программе... Снимай деньги: уже 6:22, мы опаздываем.
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СПАСИБО
СНЯТИЕ:
С ЧЕКОВОГО СЧЕТА
СБЕРЕГАТЕЛЬНОГО СЧЕТА
КРЕДИТНОЙ ЛИНИИ
ДРУГОЕ
ЧЕКОВОГО СЧЕТА
СПАСИБО
ВВЕДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ЖЕЛАЕМУЮ СУММУ:
$20
$60
$100
$200
$60
$60 НА КИНО?
— Брюс, иди сюда и посмотри.
— Эмили, сейчас 6:26. Картина начинается в 6:41.
— Откуда машина знает, что мы собираемся в кино?
— О чем ты говоришь? Злишься по поводу денег, Эм? Но я ведь не виноват, что такая же компьютерная дрянь слопала мою карточку.
— Не волнуйся. Я попытаюсь еще раз.
$60
$60 НА КИНО?
— Опять.
— Что опять?
— Брюс, иди сюда и посмотри. "60 долларов на кино?". Невероятно! Я снимаю деньги еще и на ужин. У меня, в конце концов, день рождения, хоть мне и приходится думать обо всем самой. А также самой платить.
— Ты разозлилась, потому что машина слопала мою карточку.
— Ничего подобного. Но все-таки: откуда эта железка знает, что мы собираемся в кино?
— Эмили, уже 6:29. Нажми "Ввод" и пойдем.
— Сейчас.
КТО ЭТОТ ПАРЕНЬ С ЧАСАМИ:
ПРИЯТЕЛЬ
МУЖ
РОДСТВЕННИК
ДРУГОЕ
— Брюс!
— Эмили, уже 6:30. Забирай деньги и пойдем.
— Теперь машина спрашивает о тебе!
— 6:31!
— Иду!
ДРУГОЕ
— Извините, вы не будете возражать, если я...
— Слушай, парень, не видишь, что с этой машиной проблемы? Если ты так чертовски спешишь, прогуляйся до следующей.
— Брюс! Почему ты грубишь?
— Да ладно тебе, он уже ушел.
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ЭМИЛИ!
ЧТО ПРЕДПОЧИТАЕТЕ:
ВНЕСЕНИЕ НА СЧЕТ
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СОСТОЯНИЕ СЧЕТА
ПОГОДА
— Откуда она знает, что у меня день рождения?
— Господи, Эм, да у тебя это на карточке, небось, закодировано... Уже 6:34, и ровно через семь минут... что за черт? Погода?!
— А я тебе о чем говорила.
— Но ты ведь не собираешься...
— Почему бы и нет?!
ПОГОДА
СПАСИБО
ВЫБЕРИТЕ ЖЕЛАЕМЫЙ КЛИМАТ:
ПРОХЛАДНО И ПАСМУРНО
ТЕПЛО И ЯСНО
НЕБОЛЬШОЙ СНЕГ
НЕБОЛЬШОЙ ДОЖДЬ
— Ну хватит, Эм. Кончай дурачиться.
НЕБОЛЬШОЙ ДОЖДЬ
— Дождь? В свой день рождения?
— Да, небольшой дождь. Я просто хочу посмотреть, сработает ли. Мы же все равно будем в кинотеатре.
ПРЕВОСХОДНАЯ ПОГОДА ДЛЯ ПОСЕЩЕНИЯ КИНОТЕАТРА
ЧТО ПРЕДПОЧИТАЕТЕ:
ВНЕСЕНИЕ НА СЧЕТ
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СОСТОЯНИЕ СЧЕТА
ПОПКОРН
— Эм, эта машина совсем сдурела!
— Ты удивительно догадлив.
— Сейчас 6:36. Жми на "Снятие" и пошли отсюда, черт подери. Сеанс начинается через пять минут.
СНЯТИЕ СО СЧЕТА
СПАСИБО
СНЯТИЕ:
С ЧЕКОВОГО СЧЕТА
СБЕРЕГАТЕЛЬНОГО СЧЕТА
КРЕДИТНОЙ ЛИНИИ
ДРУГОЕ
— Извините, вы собираетесь пойти на "Дворец грешников"?
— Проклятие! Эмили, ты посмотри, этот зануда вернулся.
— Я только что проходил мимо касс. В газете опечатка. На самом деле сеанс начинается в 6:45. Таким образом, у вас еще девять минут.
— Мне казалось, ты хотел найти другую машину!
— Там очередь. К тому же у меня нет никакого желания мокнуть под дождем.
— Под дождем? Брюс, ты слышишь?
ДРУГОЕ
— Уже 6:37, а ты выбираешь "Другое"?!
— Хочу узнать, на что она еще способна.
#биссон
👍3