Часть 3.

Утро понедельника выдалось на удивление беспокойным.

Здание Голубятни, в котором работал Григорий Поликарпович, располагалось на углу Гороховой и Лесной улиц. Оно представляло собой стеклянный пятиэтажный дом со множеством дверей и окон, чуть ли не круглые сутки распахнутых настежь. Голуби деловито сновали туда-сюда с зажатыми в клювах, или привязанными к лапам письмами; либо налегке отправлялись за новой порцией корреспонденции.

Стеклянным дом казался лишь снаружи, внутри же это был самый обычный почтовый офис. Прилетать на работу в виде голубя считалось дурным тоном, поэтому в Голубятне были организованы специальные раздевалки, где почтальоны могли оставить свои вещи и вылететь на работу через маленькое окошко над дверью. Остальные сотрудники почты имели, как водится, свои офисы, могли расслабиться в комнате отдыха и подкрепиться в столовой.

В коридоре было не протолкнуться. Григорий Поликарпович изо всех сил напирал плечом на качающуюся толпу, стискивая зубы, упирался ногами в пол, но желающих пройти к выходу оказалось больше. Дважды у него чуть не вырвали из руки кейс и раз шесть хорошенько врезали под ребра, крича вслед дурацкие извинения.

В раздевалку Григорий Поликарпович ввалился за минуту до начала рабочего дня.

— О, двести сорок седьмой! Здорово! — закричал высоким голосом улыбающийся толстяк. Он был в одних трусах и майке и с ботинком в руке. — Опаздываешь.

— Привет, сто шестой, — кисло улыбнулся Григорий Поликарпович. — Придешь тут вовремя, когда балаган такой развели. Совсем совести нет.

— А ты не слышал что ли? — усмехнулся толстяк. — «Потерянный груз» нашли! Здесь с восьми часов такая вот толкотня. Сам еле пробрался.

— Что?! — не поверил своим ушам Григорий. — Когда нашли?! Как?!

— Точно не знаю, — сто шестой снова улыбнулся, — кажется, сегодня ночью. Второй, говорят, целое утро в разъездах. И в Лагере был, и на пирсе, даже в городе его видели.

— Это ж сколько времени прошло? Года полтора?

— Да больше. Сразу после твоего прихода.

— Так значит…

— Ну да! Авось и для тебя там письмо найдётся, — сто шестой был явно доволен. — Говорил я тебе! Говорил! У нас ничего не пропадает!

Григорий Поликарпович медленно опустился на скамейку и уставился перед собой:

— Почти два года, — сказал он. — Страшно. И странно.

— Страшно — не то слово! — нарочито серьезным тоном заговорил толстяк. — Представляешь, сколько нам теперь писем разносить!? У-у-у! Правда, больше трети уже разобрали — сами на радостях заявились, — но работки еще о-го-го!

Под потолком что-то зашипело, затрещало, закашлялось:

— Так, сто шестой, двести сорок седьмой, — раздалось вдруг из динамика, — чего там копаемся!? Быстро на вылет! Быстро! Рабочий день начался уже пять минут назад!

Сто шестой торопливо запихнул ботинок в шкафчик и принялся стягивать трусы:

— Давай, двести сорок седьмой, раздевайся. Нагоняй ведь получим, елки-палки!

— Два года. Надо же, — сказал Григорий Поликарпович, поднимаясь. — Два года… Носки снять не забудь.


Весь день Григорий Поликарпович разносил письма. Он давно уже знал город наизусть, и поначалу безмерно увлекательная, захватывающая дух работа превратилась со временем в рутину. Названия улиц, переулков, проспектов, бульваров, площадей, номера домов, корпусов, квартир и тому подобное ровными рядами располагались в его голове.

Люди по старой доброй традиции оставляли на подоконнике блюдце с семенами и чашку с водой — честную плату за нелегкий труд, — посему обеденный перерыв почтальонам не полагался. Иные экземпляры к концу рабочего дня с превеликим трудом удерживались в воздухе.

Но Григорию Поликарповичу было не до еды. Он летел и думал о «потерянном грузе» — целой партии писем, неожиданно исчезнувшей по пути в Голубятню и так же неожиданно найденной спустя почти два года. Григорий Поликарпович был абсолютно уверен в том, что письмо, адресованное ему, сгинуло вместе с «потерянным грузом», а теперь вот вернулось. К счастью или нет — кто знает? Раньше он отдал бы все, чтобы взглянуть хоть одним глазком на адрес, написанный таким знакомым почерком. А сейчас…

Когда Григорий Поликарпович вернулся домой, было девять часов вечера. Он долго стоял перед дверью, крутил в пальцах маленький, плоский ключ и, наконец, позвонил.

Открыла Варя. Она была в фартуке, с кухни доносился запах жареной картошки.

— Григорий Поликарпович, — улыбнулась она, — здравствуйте. Будете с нами ужинать?

— Здравствуй, Варюш, — улыбнулся он в ответ. — Спасибо, но…

— Нет, нет, нет! — запела Варя. — Отказы не принимаются. Костик уже мясо дожаривает, так что идите мыть руки.

— Ну хорошо, — устало согласился Григорий Поликарпович. — Я сейчас.

Он, затаив дыхание, вошел в комнату и включил свет. Все было как обычно: старый пыльный диван, просиженное кресло, обшарпанный стол, стулья, покосившийся шкаф.

И только одна деталь выбивалась из привычной обстановки — письмо.

Григорий Поликарпович подошел к столу, осторожно поднял мятый конверт и надорвал:

«Дорогой Гришенька! Очень по тебе скучаем. Вот решила написать, хотя совершенно не знаю, с чего начинают письма. Сережа два месяца назад окончил школу и поступил в тот самый институт. Только ездить туда очень далеко. Работаю я теперь в новой больнице. Если ничего не изменится, останусь тут надолго. Часто вспоминаю, как ты меня уговаривал поступить в медицинский институт. И теперь страшно тебе за это благодарна.

Так и течет наша жизнь изо дня в день.

А четыре дня назад случилась беда: на работу мне позвонила Таня и сказала, что пропал Костик. Подняли всех на ноги, искали его целый день. К вечеру нашли. Господи, я даже не сразу его узнала. И все из-за какой-то рыбы… Похороны завтра.

Сволочей этих нашли почти сразу. Из нашего же дома.

Гришенька, милый, с тех пор, как ты от нас ушел, я не могу и минуты не думать о тебе. Не знаю, прочтешь ли ты эти строки, существуют ли иные миры, но надеюсь, тебе хорошо там. Покойся с миром. Я всегда буду с тобой».

Григорий Поликарпович отложил письмо и глубоко вздохнул. Дошло. Оно все-таки дошло. Несмотря ни на что.

— Григорий Поликарпович, где же вы? — обиженно позвала Варя. — Все готово.

— Сейчас, Варенька, — хрипло отозвался он. — Сейчас.

— Рыбы сегодня не будет, — пошутил Костик. — Дефицит. И Варя весело рассмеялась в ответ.

#резов

Чарлз Шеффилд
Леди исчезает
Часть 3.1

Я покосился вправо. Там как будто никого не было: я видел проплывающие справа дома. Странным выглядело только заднее сиденье: вместо обычной синей ткани я разглядел серо-черную заплату в полтора фута в поперечнике.

— Я один. За нами не следят, — сказал я. — Сними, если хочешь. Или под этим на тебе ничего нет?

— Есть. — Я услышал негромкий звук, словно при разрывании ткани. — Если бы ты пораскинул мозгами, то не задавал бы идиотских вопросов.

Я не выдержал и притормозил. Я бы все равно оглянулся. Так уж лучше затормозить, чем в кого-нибудь вмазаться.

— Вообще-то я давно догадался, — сказал я. — В здании не нашли одежды, следовательно, ты ушла в ней.

Уже почти совсем стемнело. Я заехал на стоянку и остановился под раскидистым дубом. Над задним сиденьем появилась, как из пустоты, светлая прядь волос. Пространство позади меня исказилось, и я увидел лоб, нос, подбородок Луизы. Когда настала очередь шеи, возникла еще одна, последняя волна искажений, после чего я разглядел Луизу целиком, одетую в какой-то нелепый комбинезон.

— Бедные микропроцессоры! — Луиза обеими руками откинула волосы с лица. — При слишком высокой нагрузке они того и гляди выйдут из строя.

Она сняла с себя комбинезон: сначала спустила его на пояс, потом высвободила руки, в последнюю очередь — ноги. На ней оказались тонкое шелковое платье и легкие туфли на плоской подошве. Комбинезон превратился в ее руках в бело-серый комок. Она посмотрела на него.

— Требует доработки. Начать с того, что в нем страшно жарко.

— Поэтому я тебя и высмотрел. — Я показал ей свой прибор, — Не знал и не знаю до сих пор, как ты это делаешь, но нормальная температура тела у живого человека — девяносто восемь и шесть десятых градуса по Фаренгейту.

Этот инструмент реагирует на тепловые инфракрасные волны, поэтому он зафиксировал твой тепловой образ. В видимом спектре он ничего не показывает.

— Надев костюм, человек становится невидимым для волн длиной до одного микрона, то есть в нормальной и в ближней инфракрасной области. — Она подбросила «комок». — С другой стороны, это только первое поколение силиконовых сенсоров. Куда лучше было бы воспользоваться арсенидом галлия, но с выделением тепла все равно ничего нельзя поделать. Если двигаться слишком быстро или заниматься интенсивной работой, то процессоры не поспевают, и вся система выходит из строя.

— И еще: напрасно ты надушилась! Конечно, я догадался, кто сидит в машине. Не хочешь рассказать мне, как это получается? У меня есть догадки, но самого общего порядка.

— Сколько времени ты проработал с моими записями?

— Полдня.

— Еще пара дней — и ты бы сам до всего дошел. Ничего, я тебе помогу, — Она похлопала по «Человеку-невидимке». — Уэллс мог бы проявить больше проницательности, даже в тысяча девятисотом году. Он знал, что животные в природе делают все, чтобы стать невидимыми для жертв или хищников. Правда, они не меняют собственных оптических параметров, так как это все равно ничего не дало бы. Они «знают» другое: можно стать невидимым, если слиться с фоном. Правильно подходит к делу, скажем, хамелеон, но у него ограниченный запас возможностей, потому он способен только на скромный маневр окраской и рисунком. Я подумала, что человек просто обязан сделать несравненно больше. Ты следишь за мыслью?

— Вполне. — Я увидел, как рядом с нами притормаживает патрульная машина, и тронулся с места. — Костюм снимает то, что находится позади тебя, и передает данные по цветам и их насыщенности жидкокристаллическим дисплеям. Тот, кто идет тебе навстречу, видит с расстояния в пятнадцать-двадцать футов все, что ты закрываешь от него собой. И наоборот. Неразрешимая пока для меня проблема состоит в том, что система должна срабатывать с любою угла. Не пойму, как эту проблему решает пучок оптических волокон.

#шеффилд

Часть 3.2

— Он ее и не решает. Я довольно долго шла этим путем, но ты совершенно прав, говоря, что оптические волокна лишены такой гибкости, чтобы по-разному выглядеть под разными углами. Я пользуюсь ими только для того, чтобы не терять зрение внутри помещения. Крохотные отверстия, усеивающие костюм, посылают по оптическим волокнам свет и создают на очках изображения. Все очень просто. Стать невидимкой гораздо труднее. Требуется голография, чтобы обработать отражения со множеством углов, а также большая компьютерная мощность, чтобы учитывать меняющуюся геометрию, в противном случае человек будет оставаться невидимым, только когда стоит неподвижно. — Луиза опять подбросила скомканный костюм. — Тут на каждом квадратном сантиметре по целой грозди микропроцессоров, соединенных в единую сеть. Полагаю, один этот костюм по суммарной компьютерной мощи превосходит все, что имеется в крупном банке. Однако он отказывает, если я чуть ускоряю шаг или попадаю в ситуацию со сложной игрой света и тени. Слабое однородное освещение и достаточно однородный фон — вот что подходит больше всего. Именно так получилось сегодня вечером. — Она вскинула голову и взглянула на меня как-то странно. — Вот так! Что скажешь, Джерри?

Я смотрел на нее с огромным уважением, мучась в то же время сразу пятью предчувствиями.

— По-моему, ты совершила настоящий научный подвиг. Ты — просто чудо! Но тебе все равно не спрятаться. Я опередил остальных на день-другой только потому, что знаю тебя лучше, чем другие.

— Нет, дело в ином. Ты умница, но дробление идей сводит тебя с ума, и ты отказываешься играть в эти игры. Пройдет не день-два, а еще несколько недель, Джерри. Только в мои планы не входит прятать свое открытие, иначе я не осталась бы в Вашингтоне. Завтра же явлюсь на работу, как обычно, и посмотрю на их физиономии.

— Но после того, что ты натворила…

Я запнулся. Что она, собственно, натворила? Не зарегистрировалась при выходе из здания, только и всего. Исчезла на неделю, не уведомив начальство. Вынесла собственность правительства из охраняемого помещения, не получив соответствующего разрешения. На все эти обвинения ей было очень просто возразить: нет лучшего способа проверить изобретение, чем самой стать невидимкой!

Начальство может устроить Луизе допрос и выволочку, а также сделать соответствующую запись в ее досье. Этим все и закончится. Она представляет для них слишком большую ценность, чтобы предпринять что-либо более серьезное. Луиза выйдет сухой из воды.

— А что ты будешь делать сейчас? — спросил я. — Ты не можешь вернуться к квартиру незамеченной, даже если наденешь костюм. В темноте дверь окажется закрытой, тебе придется ее открыть — и выдать себя.

— Что ты предлагаешь?

— Лучше поехали ко мне. Там ты будешь в безопасности.

Наступила самая продолжительная пауза с тех пор, как она, еще будучи невидимой, села ко мне в машину. Потом Луиза покачала головой.

— Я бы не возражала, но только не сегодня. Как-нибудь в другой день. Обещаю, что в следующий раз не откажусь.

— Куда ехать?

— Высади меня на ближайшем перекрестке и поезжай к себе домой.

Я хотел сказать, что ей нельзя появляться без костюма, но потом подумал, что жизнь в городе с полумиллионным населением — своеобразная форма утраты видимости. Если Луиза не будет пытаться вернуться к себе в квартиру, то шанс попасться на глаза знакомому практически равняется нулю. К тому же, если у нее возникнет желание снова воспользоваться костюмом, она это тут же сделает.

Я остановился на следующем же углу. Она вышла, прижимая к груди бесформенный комок, улыбнулась мне, помахала рукой и жестом приказала уезжать.

Утром, спустившись к себе в подвал, я позвонил Луизе, но на работе не застал. Я звонил ей каждые несколько минут, и все без толку. Она не пришла ни к полудню, ни во второй половине дня. Она вообще больше не появлялась.


На сей раз не было ни операций с банкоматами, по которым можно было выследить Луизу, ни вообще каких-либо признаков, что она находится где-то неподалеку. Один раз, невзирая на круглосуточную охрану здания в Рестоне, она побывала там среди ночи и забрала свои записи, оставив на их месте кусок белого картона, на котором было начертано: «Я знаю, почему поет птичка в клетке».

Эта строчка обсуждалась в течение нескольких недель на сотне совещаний. Ее подвергли текстологической экспертизе, всевозможным физическим и химическим анализам, доказавшим одно: надпись сделана на простой картонке. Смысла же не понял никто.

Кроме меня, разумеется. Послание Луизы было обращено ко мне одному и означало: «Вырваться можно! Путь на свободу существует всегда, даже для узника глубочайшего подземелья и высочайшей башни».

Я рассказал о костюме-невидимке все, что мог. Ученые с энтузиазмом принялись создавать его дубликат, я же вернулся в Отдел конечного хранения, к своей прежней рутине.

Однако различие есть, даже два. Во-первых, я работаю теперь упорнее, чем когда-либо в жизни, и стремлюсь к конкретной цели. Ведь выход существует. Луиза убедила меня, что и я сумею обрести свободу, иначе она не сказала бы: «В следующий раз не откажусь».

Второе различие — это перемена, происшедшая с Уолкером Брайнтом. Он почти не загружает меня работой, зато часто спускается в подвал. Говорит он мало, а больше сидит и наблюдает, как я тружусь. Иногда я замечаю в его глазах странное, тоскливое выражение, которого не было раньше. Думаю, он догадывается, что моя встреча с Луизой не исчерпывалась тем, в чем я признался..

Уходя, я оставлю ему послание. Пока еще не знаю, что я ему напишу, но это должно быть что-то понятное и близкое ему. Даже полковники ВВС заслуживают право на надежду.

#шеффилд

Альфред Бестер
О времени и Третьей авеню
Часть 1

Незнакомец как-то весь скрипел, и это очень не нравилось Мэйси. Сначала он думал, что скрипят ботинки. Потом решил — все дело в одежде. В задней комнате бара, под киноафишей «ВСТРЕЧА С БОЙНОМ», Мэйси принялся разглядывать постояльца.

Это был высокий, стройный и очень элегантный молодой человек. Только почти совсем лысый, несмотря на молодость. Лишь на макушке вился клочок волос. Вот незнакомец полез в куртку за бумажником, и Мэйси понял, что, как ни странно, скрипит одежда.

— Очень хорошо, мистер Мэйси, — прозвучал голос незнакомца. — Итак, исключительное право пользования этой комнатой в течение одного хроноса…

— Одного хроноса? — нервно переспросил Мэйси.

— Да, хроноса. Что, я не так выразился? Извините. Я хотел сказать, одного часа.

— Вы иностранец? — спросил Мэйси. — Как вас зовут? Наверное, вы русский?

— Нет, я не иностранец, — ответил молодой человек, обводя комнату глазами, наводящими страх на Мэйси. — Зовите меня Бойном.

— Бойном?! — вырвалось у Мэйси.

— Да, Бойном. — Он развернул бумажник, словно мехи аккордеона, и стал перебирать в нем какие-то цветные бумаги и монеты. Потом вытащил стодолларовую банкноту и протянул ее Мэйси. — Плата за один час. Как договаривались. Берите и уходите.

Повинуясь властному взгляду Война, Мэйси взял деньги и неуверенно направился к стойке, бросив через плечо:

— Что будете пить?

— Пить? Алкоголь? Никогда! — отрезал Бойн и бросился к телефонной будке.

Вынув из бокового кармана миниатюрный блестящий ящичек, он прикрепил его к телефонному проводу так, чтобы не было заметно, и снял трубку.

— Координаты: Запад, семьдесят три — пятьдесят восемь — пятнадцать, быстро проговорил он, — Север. Необходимость в сигме отпадает. Что? Вас плохо слышно, — и, помолчав, продолжил: — Стэт! Стэт! Слышимость хорошая. Требуются данные о Найте. Оливер Уилсон Найт. Вероятность до четырех десятичных. Сообщаю координаты: девяносто девять, точка, девяносто восемь… ноль семь? Минутку…

Бойн высунул голову из будки и впился взглядом в дверь. Вскоре в дверях показался молодой человек с хорошенькой девушкой. Бойн тут же схватил трубку.

— Вероятность установлена. Оливер Уилсон Найт вышел на контакт. Пожелайте удачи моему параметру. — Он повесил трубку и через секунду уже сидел под афишей, глядя на молодую парочку, направляющуюся к задней комнате.

На вид молодому человеку в помятом костюме с растрепанными темно-каштановыми волосами было лет двадцать шесть. И хотя он был невысок, в нем чувствовалась сила. Когда он улыбался, то по приветливому липу разбегались паутинки мелких морщин. У девушки были темные волосы, нежные голубые глаза и застенчивая улыбка. Они шли, взявшись за руки, слегка подталкивая друг друга, полагая, что их никто не видит. Внезапно перед ними вырос мистер Мэйси.

— Прошу прощения, мистер Найт, но вам и этой молодой леди сегодня не удастся посидеть здесь — комната арендована.

У них вытянулись лица.

— Все в порядке, мистер Мэйси, — вмешался Бойн, — все в порядке. Я очень рад встрече с моими друзьями — мистером Найтом и его девушкой.

Найт и девушка нерешительно повернулись к Бойну. Бойн улыбнулся и хлопнул ладонью по стулу:

— Присаживайтесь. Я буду очень рад, честное слово.

— Нам бы не хотелось мешать, — нерешительно начала девушка, — но это единственное место в Нью-Йорке, где можно заказать настоящий имбирный лимонад.

— Я все знаю, мисс Клинтон, — сказал Бойн и повернулся к Мэйси. Принесите лимонад. И никого не пускайте. Больше я никого не жду.

#бестер

Часть 2.

Найт и девушка в изумлении опустились на стулья. Найт молча положил на стол какой-то сверток. Девушка, переведя дух, спросила:

— Как! Вы знаете меня, мистер…

— Бойн. Как в том фильме. Так значит, вы мисс Джейн Клинтон. А это Оливер Уилсон Найт. Чтобы встретиться с вами, я снял эту комнату.

— Это, надо полагать, шутка? — краснея, спросил Найт.

— А вот и лимонад, — галантно предложил Бойн. Мэйси, поставив на столик бутылки и стаканы, поспешил ретироваться.

— Вы не могли знать заранее, что мы придем сюда, — возразила Джейн. Мы сами еще не знали этого… несколько минут назад.

— Позволю себе не согласиться с вами, мисс Клинтон, — улыбнулся Бойн. Вероятность вашего появления по широте семьдесят три — пятьдесят восемь пятнадцать и по долготе сорок — сорок пять — двадцать равна девяносто, точка, девяносто восемь, ноль, семь процентов. А такая вероятность исключает непоявление параметра.

— Послушайте, — сердито начал Найт, — если это розыгрыш… — Пейте свой имбирный лимонад, мистер Найт, я сейчас все вам объясню. — Войн резким движением подвинулся к ним. — Этот час достался нам с большим трудом и весьма недешево. Кому нам? Неважно. Вы поставили нас в крайне опасное положение. Меня послали сюда, чтобы найти выход.

— В какое положение? — удивился Найт.

— Я… я думаю, нам лучше уйти. — Джейн привстала, но Бойн жестом остановил ее, и она села послушно как ребенок. — Сегодня днем вы, мистер Найт, зашли в книжный магазин Крейга, дали ему деньги и приобрели четыре книги. Три ничего для нас не значат, но четвертая, — Бойн многозначительно постучал пальцем по свертку, — и стала причиной нашей встречи.

— Черт возьми, что вы имеете в виду?

— Одно издание в переплете, в котором собраны факты и статистические данные.

— Справочник?

— Да, справочник.

— Ну и что?

— Вы хотели купить справочник 1960 года?

— Я и купил его.

— А вот и нет! — воскликнул Бойн. — Вы купили справочник 2000 года!

— Что?!

— В этом свертке, — отчетливо произнес Бойн, — находится Всемирный справочник 2000 года. Не спрашивайте меня, как это случилось. Произошла ошибка. И кое-кто уже поплатился за нее. Теперь эту ошибку необходимо исправить. Вот, собственно, причина нашей встречи. Вам понятно?

Найт рассмеялся и потянулся за свертком, но Бойн быстро схватил его за руку. — Вы не должны разворачивать сверток.

— Будь по-вашему. — Найт откинулся на спинку стула. Потом улыбнулся Джейн и отпил из стакана лимонад. — Ну и в чем соль вашей шутки?

— Я должен получить справочник обратно, мистер Найт. Я хотел бы выйти из бара с этим справочником.

— Хотели бы?

— Хотел.

— Со справочником?

— Да.

— Если, — чеканя каждое слово, произнес Найт, — существует такая штука, как справочник 2000 года, то никакие силы не заставят меня отдать его.

— Почему, мистер Найт?

— Не будьте идиотом! Ведь с его помощью я могу заглянуть в будущее. Узнаю котировки фондовой биржи… результаты скачек… исход политических кампаний. Я буду делать деньги, не выходя из дому. Я буду богат.

— Да, действительно, — согласился Бойн и добавил: — Больше, чем богат всемогущ. Ограниченный ум, располагая таким справочником, удовольствовался бы мелочами, но интеллект крупного масштаба — ваш интеллект пошел бы очень далеко.

— Вы так думаете? — усмехнулся Найт.

— Анализируя и сопоставляя события, вы сможете точно узнать, чао произойдет в ближайшие сорок лет. Взять, к примеру, операции недвижимости. Данные о миграции людей и перепись населения могут оказать неоценимую услугу при купле-продаже земли. А транспорт? Информация о морских и железнодорожных путях даст вам возможность узнать, придет ли на смену поездам и морским судам ракетное сообщение.

— А что, придет? — не удержался Найт.

— Расписания авиарейсов подскажут вам, акции каких авиакомпаний нужно покупать. Списки почтовых квитанций — названия городов, которые возникнут в будущем. Имена лауреатов Нобелевской премии — какие открытия ожидаются в будущем. Познакомившись со статьями расходов на вооружение, вы сообразите, в какие отрасли военной промышленности лучше всего вкладывать деньги. А индексы прожиточного минимума научат вас, как лучше всего застраховать себя от инфляции и дефляции. Обменные курсы валют, банкротства банков, индексы страхования жизни — все будет для вас надежной защитой от превратностей судьбы.

— Вот здорово! — воскликнул Найт. — Это мне подойдет.

— Вы в самом деле так думаете?

— Конечно. Можно считать, деньги у меня в кармане. Да что там деньги. В моем кармане весь мир!

— Простите меня, — прервал его Бойн, — но вы сейчас повторяете свои детские мечты. Хотите разбогатеть? Это понятно. И вы достигнете всего, но только собственным трудом. Благополучие, свалившееся с неба, не принесет счастья — у вас будет чувство неудовлетворенности и вины. И вы это прекрасно знаете.

— Не понимаю, — возразил Найт.

— Не понимаете? Тогда почему вы работаете? Почему не крадете, не грабите? Идите, обманывайте, отнимайте у людей деньги и набивайте ими свои карманы.

— Но я… — начал было Найт и замолчал.

— Что же вы? — Бойн раздраженно махнул рукой. — Нет, мистер Найт. Вы молоды, честолюбивы и не захотите строить свое благополучие на несчастье других.

— Ну ладно. Но мне все-таки хотелось бы узнать, что меня ждет.

— Это понятно. Вы хотите полистать справочник в надежде найти собственную фамилию. Хотите подтверждения, что родились под счастливой звездой. Зачем? Разве не верите в свои силы? Ведь вы молодой, подающий надежды адвокат. Да, я располагаю этой информацией. А разве мисс Клинтон не верит в вас?

— Верю, — сказала Джейн. — Он сумеет добиться многого.

— Вы что-то еще хотите прибавить, мистер Найт?

Найт замолчал, не в силах противостоять железной логике Бойна, затем произнес:

— Я бы хотел все знать наверняка.

— Это невозможно. В жизни ничего не бывает наверняка, кроме последнего часа.

— Но вы понимаете, что я имею в виду, — тихо проговорил Найт. — Стоит ли строить планы на будущее, если есть водородная бомба.

Бойн быстро кивнул:

— Понимаю. Сейчас, конечно, ситуация, что называется, на грани, но я же сижу с вами здесь и разговариваю. А это лучшее доказательство того, что ничего не случится.

— Хотелось бы убедиться.

— Хотелось бы! — взорвался Бойн. — У вас просто не хватает мужества. Он бросил на молодых людей презрительный взгляд. — Эта страна богата преданиями о людях, которые не теряли мужества ни при каких обстоятельствах. Бун, Аллен, Хьюстон, Линкольн, Вашингтон — вам есть у кого учиться. Верно я говорю?

— Да, пожалуй, вы правы, — пробормотал Найт. — Мы постоянно помним о них.

— А где ваше собственное мужество? Тьфу! Одни разговоры. Неизвестность пугает вас. Опасность не вдохновляет на борьбу, как вдохновляла Крокетта. Перед лицом опасности вы начинаете хныкать и жаждете заглянуть в будущее что же с вами случится? Верно я говорю?

— Да, но водородная бомба…

— Опасная штука — согласен. Ну и что? А теперь скажите, мистер Найт, вы жульничаете в пасанс?

— В пасанс?

— Прошу прощения, — Бойн нетерпеливо щелкнул пальцами, недовольный тем, что произошла заминка в такой ответственный момент. — Это такая игра, где рассматриваются случайные соотношения в системе расположения карт. Я забыл ваше существительное.

— О! — лицо Джейн озарилось улыбкой. — Пасьянс.

— Совершенно верно. Пасьянс. Благодарю вас, мисс Клинтон. — Бойн снова уставился страшными глазами на Найта. — Вам случалось жульничать, раскладывая пасьянс?

— Иногда.

— И вам доставляет удовольствие пасьянс, который сходится благодаря обману?

— Нет, конечно.

— Такой пасьянс скучен. Утомителен. Бесцелен. Вы ведь всегда предпочитаете выигрывать честным путем.

— Пожалуй, да.

#бестер

Часть 3.

— Загляните в справочник и вы почувствуете себя так, как будто выиграли обманным путем. Вся ваша последующая жизнь станет бессмысленной. Вы уже не сможете сыграть с ней в открытую и проклянете тот день, когда им воспользовались. Вот тогда вы поймете по-настоящему замечательные слова нашего великого поэта-философа Тринбилла, который в одной из поэм, ярких как скэзон, сказал: «Будущее — это Текон». Так что, мистер Найт, не стоит жульничать. Умоляю вас, отдайте справочник.

— Почему бы вам не забрать его силой?

— Силой нельзя. Вы должны отдать добровольно. Мы ничего не можем взять у вас и ничего не можем дать взамен.

— Но это ложь! Вы ведь заплатили Мэйси за эту комнату.

— Мэйси было заплачено, но он ничего не получил. Он будет считать себя обманутым, но в конце концов все уладится ко всеобщему удовольствию без нарушения нормального хода времени.

— Минуточку…

— Все было тщательно спланировано, и теперь результат зависит только от вас, мистер Найт. Я целиком полагаюсь на ваше благоразумие. Отдайте справочник. Я переориентируюсь во времени, и вы больше меня никогда не увидите. Ворлас вердаш! Ну, а вам будет что порассказать своим друзьям. Отдайте мне справочник.

— Хватит, — рассмеялся Найт. — Я с самого начала понял, что это шутка. Я же…

— Шутка?! — воскликнул Войн. — Да посмотрите на меня!

Почти с минуту Найт и Джейн смотрели на белое как полотно лицо с потухшими глазами. Усмешка сбежала с губ Найта. Джейн невольно вздрогнула. Им стало страшно и холодно.

— Боже мой! — Найт бросил беспомощный взгляд на Джейн. — Невероятно. Просто невероятно. Но я ему верю. А ты?

Джейн молча кивнула.

— Как же быть? Если все, что он говорит, правда, то ведь можно ничего не отдавать ему и зажить припеваючи.

— Нет, — чуть слышно произнесла Джейн. — Там может говориться о богатстве, успехе, а вдруг мы увидим разлуку… смерть… Лучше отдай этот справочник.

— Возьмите, — выдавил Найт, протягивая сверток.

Бойн мгновенно встал и, схватив сверток, направился с ним к телефонной будке. Вскоре он вернулся, держа в руке три книги, четвертую крепко прижимал к груди. Положив книги на стол, он какое-то время стоял и молча улыбался.

— Благодарю, — наконец произнес он. — Вы помогли устранить очень серьезную опасность. По справедливости вас следовало бы отблагодарить, но даже самый маленький пустячок из будущего может нарушить естественный ход событий. Впрочем, один знак из будущего я вам покажу.

Бойн сделал шаг назад и поклонился:

— Очень признателен вам обоим. — Затем повернулся и поспешил к выходу.

— Эй! — закричал ему вслед Найт. — А как же знак?

— Он у мистера Мэйси, — ответил Бойн и исчез.

Некоторое время Оливер и Джейн сидели молча, стараясь прийти в себя. Наконец осознав, что Бойна с его гипнотизирующим нечеловеческим взглядом больше нет, они посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Ну и напугал он меня, — призналась Джейн.

— Здорово сыграно. Прямо новоявленный талант с Третьей авеню. Только непонятно, что ему все-таки было нужно?

— Как что? Твой справочник!

— Не очень-то ценное приобретение. — Найт снова рассмеялся. — А как тебе понравилась эта фраза: «Мэйси было заплачено, но он ничего не получил…» Надеюсь, мистера Мэйси не надули. Интересно, что это за таинственный знак из будущего?

Внезапно дверь бара распахнулась и в комнату влетел Мэйси.

— Где он? Где этот негодяй по имени Бойн?

— В чем дело, мистер Мэйси? — испуганно спросила Джейн. — Что случилось?

— Где он? — Мэйси забарабанил кулаком по двери мужского туалета. — Эй ты, болтун, вылезай!

— Он ушел, — сказал Найт. — Ушел как раз перед вами.

— А вы хороши, мистер Найт. Ничего не скажешь! — Мэйси указал дрожащим пальцем на молодого адвоката. — Вот уж не думал, что вы водите дружбу с жульем. И не стыдно!

— Да в чем дело? — удивился Найт.

— Он заплатил мне сто долларов за эту комнату! — с дрожью в голосе воскликнул Мэйси. — Сто долларов! На всякий случай я отнес банкноту ростовщику Берни. И что вы думаете? Она оказалась фальшивой! Понимаете, фальшивой!

— Ой, не могу, — прыснула Джейн. — Это уж слишком. Еще и деньги фальшивые.

— Да, взгляните сами, — Мэйси яростно шлепнул банкноту на стол.

Найт наклонился и принялся внимательно разглядывать стодолларовую бумажку. Вдруг он побледнел, улыбка исчезла с его лица. Сунув руку во внутренний карман пиджака, он вытащил чековую книжку и трясущейся рукой стал ее заполнять.

— Ты что делаешь? — спросила Джейн.

— Хочу восстановить справедливость, — ответил Найт. — Вот вам ваши сто долларов, мистер Мэйси.

— Оливер! Ты с ума сошел! Швыряться такими деньгами…

— Я не швыряюсь. «Все уладится ко всеобщему удовольствию, без нарушения нормального хода времени…» Эти деньги принадлежат дьяволу. Дьяволу!

— Ничего не понимаю.

— Погляди на банкноту, — прерывающимся голосом произнес Найт. — Гляди внимательно.

Это была самая настоящая, прекрасно отпечатанная банкнота, с которой на них смотрело дружелюбное лицо Бенджамина Франклина, но только в нижнем правом углу стояло — 2001 год, а под цифрами подпись: Оливер Уилсон Найт, министр финансов США.

#бестер

Фредерик Браун
Капитан

— Перед первой экспедицией на Марс, — говорил профессор-историк, — той, что последовала за изучением его разведывательными кораблями, предстояло решить немало проблем. Она должна была положить начало постоянной колонии на этой планете. Кстати, в ее составе был всего один мужчина.

Основной проблемой было: сколько женщин и сколько мужчин должно быть в составе экспедиции из тридцати человек.

Выдвигалось три предложения.

Согласно первому из них, космический корабль должен забрать пятнадцать мужчин и пятнадцать женщин, среди которых большинство найдет себе партнеров и, таким образом, колония возникнет в самом скором времени.

Второе предполагало отправку двадцати пяти мужчин и пяти женщин (все должны были предварительно подписать отказ от моноандрии), поскольку пять женщин легко могут удовлетворить двадцать пять мужчин, а двадцать пять мужчин тем более удовлетворят пятерых женщин.

И наконец, сторонники третьего варианта утверждали, что экспедиция должна состоять из тридцати мужчин, поскольку так они лучше смогут сосредоточиться на работе. Кроме того, добавляли они, в течение ближайшего года на Марс прилетит следующий межпланетный корабль, он и привезет женщин. Год воздержания нельзя назвать слишком тяжелым испытанием для мужчин, привыкших жертвовать собой — ведь и мужская, и женская школы кадетов строго придерживались разделения полов и безбрачия.

Директор Департамента Межпланетных Полетов решил проблему просто. Он решил… Да, я вас слушаю, мисс Эмброуз?

Девушка поднялась с места.

— Профессор, вы говорите об экспедиции под руководством капитана Максона? Того, которого назвали Чемпион Максон? Можете вы объяснить откуда взялось это прозвище?

— Я как раз подхожу к этому, мисс Эмброуз. В младших классах вам, разумеется, рассказывали историю этой экспедиции, однако не целиком. Теперь вы достаточно взрослые, чтобы услышать ее целиком. Директор Отдела Межпланетных Полетов положил конец спорам, заявив, что члены экспедиции будут избраны с помощью жеребьевки — без учета пола — с выпускных курсов обеих кадетских школ. Ясно, что директор был сторонником второго варианта — в конце концов, выпускные классы мужской школы насчитывали пятьсот кадетов, а женской — сто. Теория вероятности должна была привести ко вполне определенному результату — двадцать пять мужчин и пять женщин.

Однако, теория вероятности не срабатывает при малых сериях. Получилось так, что жребий выпал двадцати девяти женщинам и только одному мужчине.

Все запротестовали, кроме, разумеется, счастливых избранниц, однако директор уперся и отказался корректировать состав экипажа. Единственной уступкой было назначение Максона капитаном в угоду, так сказать, мужскому общественному мнению. Корабль улетел, и полет прошел без осложнений.

Когда прилетела вторая экспедиция, колония на Марсе была уже в два раза больше, ровно в два раза. У всех женщин было по ребенку, а у одной даже двойня, что в сумме составляло тридцать детей.

Да, да, мисс Эмброуз, я вижу вашу поднятую руку, однако позвольте мне продолжить. Вы правы: в том, что я рассказывал вам до сих пор, нет ничего сенсационного. Возможно, кое-кто со мной не согласится, но я утверждаю, что нет ничего сверхъестественного в том, что мужчина, располагающий временем, оплодотворил двадцать девять женщин.

Но прозвище капитана Максона возникло потому, что вторая экспедиция прилетела раньше, чем предполагалось поначалу. Она прибыла не через год, а спустя девять месяцев и два дня после отлета первой.

Надеюсь, мисс Эмброуз, я вполне ответил на ваш вопрос.

Макс Фрай
Отражение

Погода была безветренная. Поэтому рано утром он отправился к озеру. Как всегда, неподвижно стоял на берегу, затаив дыхание, вглядывался в зеркальную поверхность. Ждал неведомо чего, ни на что особо не надеясь. Просто знал откуда-то (догадывался? сердцем чуял?), что всякое зеркало — вход в неведомое, а отражения (в том числе и его собственное отражение) — тамошние жители, свидетели небывалых дел, возможно — даже проводники.
Словом, он отлично понимал, зачем каждый день ходит на берег озера, хоть и не представлял, конечно, как именно все случится. Только смутно надеялся, что случится — ну хоть что-нибудь. Хоть как-то. И дал себе честное слово, что не упустит шанс.
Ну и не упустил. Когда зеркальная озерная гладь вдруг превратилась в прозрачную (рожденный задолго до изобретения стекла, он никогда не видел ничего подобного) дверь, створки которой бесшумно раздвинулись, приглашая его войти, он не мешкал ни минуты.

— Представляешь, эти болваны думали, будто я без ума от собственной внешности и с утра до ночи бегаю к озеру любоваться: какой я красавчик. Это же надо было додуматься! — жаловался Нарцисс улыбке Чеширского кота, в чьи обязанности входило развлекать гостя, когда хозяин исчезает по делам.

Сергей Довлатов
Жизнь коротка
Часть 1.

Левицкий раскрыл глаза и сразу начал припоминать какую-то забытую вчерашнюю метафору… «Полнолуние мятной таблетки»?.. «Банановый изгиб полумесяца»?.. Что-то в этом роде, хоть и значительнее по духу.

Метафоры являлись ночью, когда он уже лежал в постели. Записывать их маэстро ленился. Раньше они хранились в памяти до утра. Сейчас, как правило, он не без удовольствия забывал их. Сохранялось легкое облачко нереализованной метафоры. Упущенный шанс маленького словесного приключения.

Левицкий кинул взгляд на белый, амбулаторного цвета столик. Заметил огромный, дорической конфигурации торт. Начал пересчитывать тонкие витые свечи.

Господи, подумал Левицкий, еще один день рождения.

Эту фразу стоило приберечь для репортеров:

«Господи! Еще один день рождения! Какая приятная неожиданность — семьдесят лет!»

Он представил себе заголовки:

«Русский писатель отмечает семидесятилетие на чужбине». «Книги юбиляра выходят повсюду, за исключением Москвы». И наконец: «О Господи, еще один день рождения!»…

Левицкий принял душ, оделся. Захватил почту. Жена, видимо, уехала за подарками. Герлинда — нечто среднее между родственницей и прислугой — обняла его. Маэстро прервал ее словами:

— Ты упомянута в завещании.

Это была их старая шутка.

Она спросила:

— Чай или кофе?

— Пожалуй, кофе.

— Какой желаете?

— Коричневый, наверное.

Потом он расслышал:

— Вас ожидает дама.

Быстро спросил:

— Не с косой?

— Привезла вам какую-то редкость. Я думаю — книгу. Сказала — инкунабула.

Левицкий, улыбаясь, произнес:

— De ses mains tombe’ le livre,
Dans lequel elle n’avait rien lu.
(«Из рук ее выпала непрочитанная книга…»)

Регина Гаспарян сидела в холле больше часа. Правда, ей дали кофе с булочками. Тем не менее все это было довольно унизительно. Могли бы пригласить в гостиную. Благоговение в ней перемешивалось с обидой.

В сумочке ее лежало нечто, размером чуть поболее миниатюрного дамского браунинга «Элита-16».

Регина Гаспарян происходила из благородной обрусевшей семьи. Отец ее был довольно известным преподавателем училища Штиглица. Будучи армянином, сел по делу космополитов. В пятидесятом году следователь Чуев бил его по физиономии альбомом репродукций Дега.

Мать ее была квалифицированной переводчицей. Знала Кашкина. Встречалась с Ритой Ковалевой. Месяц сопровождала Колдуэлла в его турне по Закавказью. Славилась тяжелым характером и экзотической восточной красотой.

В юности Регина была типичной советской школьницей. Участвовала в самодеятельности. Играла Зою Космодемьянскую. Отец, реабилитированный при Хрущеве, называл ее в шутку Зойка Комсомодеянская.

Наступила оттепель. В доме известного художника Гаспаряна собирались молодые люди. В основном поэты. Здесь их подкармливали, а главное — терпеливо выслушивали. Среди них выделялись Липский и Брейн.

Все они понемногу ухаживали за красивой, начитанной, стройной Региной. Посвящали ей стихи. В основном шутливые, юмористические. Брейн писал ей из Сочи в начале Даманского кризиса:

Жди меня, и я вернусь, только очень жди,
Жди, когда наводят грусть желтые вожди…

Наступили семидесятые годы. Оттепель, как любят выражаться эмигрантские журналисты, сменилась заморозками. Лучшие друзья уезжали на Запад.

Регина Гаспарян колебалась очень недолго. У ее мужа-физика была хорошая, так сказать, объективная профессия. Сама Регина кончила Иняз. Восьмилетняя дочь ее немного говорила по-английски. У матери были дальние родственники в Чикаго.

Семья начала готовиться к отъезду. И тут у Регины возникла неотступная мысль о Левицком.

Романы Левицкого уже давно циркулировали в самиздате. Его считали крупнейшим русским писателем в изгнании. Его даже упоминала советская литературная энциклопедия. Правда, с использованием бранных эпитетов.

#довлатов

Часть 2.

Даже биографию Левицкого все знали. Он был сыном видного меньшевистского деятеля. Закончил Горный институт в Петербурге. Выпустил книгу стихов «Пробуждение», которая давно уже числилась библиографической редкостью. Эмигрировал с родителями в девятнадцатом году. Учился на историко-литературном отделении в Праге. Жил во Франции. Увлекался коллекционированием бабочек. Первый роман напечатал в «Современных записках». Год тренировал боксеров в фабричном районе Парижа. На похоронах Ходасевича избил циничного Георгия Иванова. Причем буквально на краю могилы.

Гитлера Левицкий ненавидел. Сталина — тем более. Ленина называл «смутьяном в кепочке». Накануне оккупации перебрался в Соединенные Штаты. Перешел на английский язык, который, впрочем, знал с детства. Стал единственным тогда русско-американским прозаиком.

Всю жизнь он ненавидел хамство, антисемитизм и цензуру. Года за три до семидесятилетнего юбилея возненавидел Нобелевский комитет.

Все знали о его чудачествах. О проведенной мелом линии через три комнаты его гостиничного номера в Швейцарии. (Жене и кухарке запрещалось ступать на его территорию.) О многолетнем безнадежном иске против соседа, который чересчур увлекался музыкой Вагнера. О его вечеринках с угощением, изготовленным по древнегреческим рецептам. О его дуэли с химиком Булавенко, усевшимся в подпитии на клавиши рояля. О его знаменитом высказывании: «Где-то в Сибири должна быть художественная литература…»

И так далее.

О его высокомерии ходили легенды. Так же, как и о его недоступности. Что, по существу, одно и то же. Знаменитому швейцарскому писателю, добивавшемуся встречи, Левицкий сказал по телефону:

«Заходите после двух — лет через шесть…»

О чем говорить, если даже знакомство с кухаркой Левицкого почиталось великой удачей…

В общем, Регину Гаспарян спросили:

— Что ты собираешься делать на Западе?

В ответ прозвучало:

— Многое будет зависеть от разговора с Левицким.

Я думаю, она хотела стать писательницей. Суждениям друзей не очень верила. Обращаться к советским знаменитостям не хотела. Ей не давала покоя кем-то сказанная фраза:

«Шапки долой, господа! Перед вами — гений!»

Кто это сказал? Когда? О ком?..

Накануне отъезда Регина позвонила трем знакомым книжным спекулянтам. Первого звали Савелий. Он сказал:

— «Пробуждение» — это, мать, дохлый номер.

— В смысле?

— Вариант типа «я извиняюсь».

— То есть?

— Операция — «туши свет».

— Если можно, выражайтесь попроще.

— Товар вне прейскуранта.

— Что это значит?

— Это значит — цены фантастические.

— Например?

— Как говорится — от и до.

— Не понимаю.

— От трех и до пяти. Как у Чуковского.

— От трех и до пяти — чего? Сотен?

— Ну.

— А у Чуковского — от двух.

— Так цены же растут…

Регина позвонила другому с фамилией или кличкой — Шмыгло. Он сказал:

— Что это за Левицкий? И что это еще за «Пробуждение»? Не желаете ли Сименона?..

Третий спекулянт ответил:

— Юношеский сборник Левицкого у меня есть. К сожалению, он не продается. Готов обменять его на четырехтомник Мандельштама.

В результате состоялся долгий тройной обмен. Регина достала кому-то заграничный слуховой аппарат. Кого-то устроили по блату в Лесотехническую академию. Кому-то досталось смягчение приговора за вымогательство и шантаж. Еще кому-то — финская облицовочная плитка. На последнем этапе фигурировал четырехтомник Мандельштама. (Под редакцией Филиппова и Струве.)

Через месяц Регина держала перед собой тонкую зеленоватую книжку. Издательство «Гиперборей». Санкт-Петербург. 1916 год. Иван Левицкий. «Пробуждение».

Регина знала, что у самого Левицкого нет этой книги. Об этом шла речь в его знаменитом интервью по «Голосу Америки». Левицкого спросили:

— Ваше отношение к юношеским стихам?

— Они забыты. Это были эскизы моих же последующих романов. Их не существует. Последним экземпляром знаменитый горец растопил буржуйку у себя на даче в Кунцеве.

Зимой Регина получила разрешение на выезд. Дальше было всякое. Отвратительная сцена на таможне. Три месяца нищеты в Ладисполе. Душное нью-йоркское лето, когда они с мужем боялись ночью выйти из гостиницы. Первая контора, откуда ее уволили с формулировкой «излишнее рвение». Несколько рассказов в эмигрантской газете, за которые ей уплатили по тридцать долларов. Затем стремительное восхождение мужа — его неожиданно пригласила фирма «Эксон». А значит, собственный домик, поездки в Европу, разговоры о налогах…

Прошло лет шесть. Регина выпустила первую книгу. Она вызвала положительную реакцию. Кстати, одним из рецензентов был я.

#довлатов

Часть 3.

Все эти годы она добивалась знакомства с Левицким. Через Гордея Булаховича познакомилась с его восьмидесятилетней кузиной. Но к этому времени та успела поссориться со знаменитым родственником. Конкретно, они заспорили — где именно стояла баня в родовом поместье Левицких — Ховрино.

Регина обращалась к Янсону, протоиерею Константину, дочери Зайцева — Ольге Борисовне.

Старый писатель Янсон ответил:

«Левицкий сказал обо мне Эдмунду Уилсону, что я, извините, говно…»

Отец Константин написал ей:

«Левицкий не христианин. Он слишком эгоистичен для этого. Адресочком его, виноват, не располагаю…»

Зайцева-Рейнольдс прислала какой-то берлинский адрес и записку:

«Последний раз я видела этого несносного мальчика в тридцать четвертом году. Мы встретились на премьере „Тангейзера“. Он, помнится, сказал:

— Такое впечатление, что неожиданно запели ожившие картонные доспехи.

С тех пор мы не виделись. Боюсь, что его адрес мог измениться».

И все-таки Регина получила его швейцарский адрес. Как выяснилось, адрес был у издателя Поляка. Регина написала Левицкому короткое письмо. Тот откликнулся буквально через две недели:

«Адрес вы знаете. После шести я работаю. Так что приходите утром. И, пожалуйста, без цветов, которые имеют обыкновение вянуть. Постскриптум: не споткнитесь о мои ботинки, которые я ночью выставляю за дверь».

Сидя в холле, Регина задумалась. Почему этот человек живет в отеле? Может быть, ему претит идея собственности? Надо бы задать ему этот вопрос. И еще — что Левицкий думает о Солженицыне? Ведь они такие разные…

— Здравствуйте, Иван Владимирович!

— Мое почтение, — ответил рослый, коротко стриженный господин.

Затем он, не садясь, поинтересовался:

— Выпьете что-нибудь?

— У меня кофе… А вы?

Левицкий улыбнулся и медленно продекламировал:

Я пью неразбавленный виски,
Пью водку с зернистой икрой,
А друг мой, писатель Левицкий,
Лишь бабочек мучить герой…
— Это стихи одного моего приятеля.

И затем, после двух секунд молчания:

— Чем, сударыня, могу быть вам полезен?

Регина слегка наклонилась вперед:

— Надо ли говорить, что я ваша давняя поклонница. Особенно ценю «Далекий берег», «Шар», «Происхождение танго». Все это я прочитала еще дома. Риск лишь увеличивал эстетическое наслаждение…

— Да, — кивнул Левицкий, — я знаю. Это что-то вроде Поль де Кока или Мопассана. Читаешь в детстве с риском быть застигнутым… Извините, чем могу служить?

Регина чуть смутилась. Главное, не делать пауз… А он и вправду женоненавистник…

— Я знаю, что у вас сегодня день рождения.

— Спасибо, что напомнили. Еще один день рождения. Приятная неожиданность — семьдесят лет.

Левицкий вдруг перешел на шепот. Глаза его странно округлились.

— Запомните главное, — сказал он, — жизнь коротка…

Регина, преодолевая смущение, выговорила:

— Разрешите кое-что преподнести вам… Я надеюсь… Я уверена… Короче — вот…

Левицкий принял маленькую желтую бандероль. Вскрыл ее, достав из кармана маникюрные ножницы. Теперь он держал в руках свою книгу. Старинный шрифт, отклеившийся корешок, тридцать восемь листков ужасной промышленной бумаги.

Он раскрыл шестую страницу. Прочитал заглавие — «Тропинки сна». Вот он, знакомый неграмотный перенос — «смущение». Да еще с непропечатавшимся хвостиком у «ща».

— О Господи, — сказал Левицкий, — чудо! Где вы это достали? Я был уверен, что экземпляров не существует. Я разыскивал их по всему миру…

— Возьмите, — сказала Регина, — и еще…

Она достала из сумки рукопись в узком конверте. Левицкий учтиво ждал. Давно разработанным усилием он подавил страдальческую гримасу на лице. Потом спросил:

— Это ваше?

Регина отвечала с должной небрежностью:

— Это мои последние рассказы. Не лучшие, увы. Хотелось бы… Если это возможно… Короче, ваше мнение… Буквально в двух словах…

— Вас интересует письменный отзыв?

— Да, знаете ли, буквально три слова… Независимо от…

— Я пришлю вам открытку.

— Замечательно. Мой адрес на последней странице.

Левицкий привстал:

— А теперь извините меня. Процедуры.

Звякнув ложечкой, Регина отодвинула чашку. «Мог бы поинтересоваться, где я остановилась…»

Левицкий поцеловал ей руку:

— Спасибо. Боюсь, мои юношеские стихи не заслуживали ваших хлопот.

Он кивнул и направился в сторону лифта. Регина, нервно закуривая, пошла к вертящейся двери.

Левицкий поднялся на третий этаж. У порога своего номера остановился. Вынул из конверта рукопись. Оторвал клочок бумаги с адресом. Сунул его в карман байковых штанов. Приподнял никелированный отвес мусоропровода. Подержал на ладони маленькую книжку и затем торжествующе уронил ее в гулкую черноту. Туда же, задевая стенки мусоропровода, полетела рукопись. Он успел заметить название «Лето в Карлсбаде». Мгновенно родился текст:

«Прочитал ваше теплое ясное „Лето“ — дважды. В нем есть ощущение жизни и смерти. А также — предчувствие осени. Поздравляю…»

Он зашел в свой номер. Тотчас позвонил кухарке и сказал:

— Сыграем в акулину?

#довлатов

О. Генри
Джефф Питерс как персональный магнит
Часть 1.

Джефф Питерс делал деньги самыми разнообразными способами. Этих способов было у него никак не меньше, чем рецептов для изготовления рисовых блюд у жителей Чарлстона, штат Южная Каролина.

Больше всего я люблю слушать его рассказы о днях его молодости, когда он торговал на улицах мазями и порошками от кашля, жил впроголодь, дружил со всем светом и на последние медяки играл в орлянку с судьбой.

– Попал я однажды в поселок Рыбачья Гора, в Арканзасе, рассказывал он. – На мне был костюм из оленьей шкуры, мокасины, длинные волосы и перстень с тридцатикаратовым брильянтом, который я получил от одного актера в Тексаркане. Не знаю, что он сделал с тем перочинным ножиком, который я дал ему в обмен на этот перстень.

В то время я был доктор Воф-Ху, знаменитый индейский целитель. В руках у меня не было ничего, кроме великолепного снадобья: «Настойки для Воскрешения Больных». Настойка состояла из живительных трав, случайно открытых красавицей Та-ква-ла, супругой вождя племени Чокто. Красавица собирала зелень для украшения национального блюда – вареной собаки, ежегодно подаваемой во время пляски на Празднестве Кукурузы, – и наткнулась на эту траву.

В городке, где я был перед этим, дела шли неважно: у меня оставалось всего пять долларов. Прибыв на Рыбачью Гору, я пошел в аптеку, и там мне дали взаймы шесть дюжин восьмиунцевых склянок с пробками. Этикетки и нужные припасы были у меня в чемодане. Жизнь снова показалась мне прекрасной, когда я достал себе в гостинице номер, где из крана текла вода, и бутылки с «Настойкой для Воскрешения Больных» дюжинами стали выстраиваться передо мной на столе.

– Шарлатанство? Нет, сэр. В склянках была не только вода. К ней я примешал хинина на два доллара, да на десять центов анилиновой краски. Много лет спустя, когда я снова проезжал по тем местам, люди просили меня дать им еще порцию этого снадобья.

В тот же вечер я нанял тележку и открыл торговлю на Главной улице. Рыбачья Гора, хоть и называлась Горой, но была расположена в болотистой, малярийной местности; и я поставил диагноз, что населению как раз не хватает легочно-сердечной и противозолотушной микстуры. Настойка разбиралась так шибко, как мясные бутерброды на вегетарианском обеде. Я уже продал две дюжины склянок по пятидесяти центов за штуку, как вдруг почувствовал, что кто-то тянет меня за фалды. Я знал, что это значит. Быстро спустившись с тележки, я сунул пять долларов в руку субъекту с немецкой серебряной звездой на груди.

– Констебль, – говорю я, – какой прекрасный вечер!

А он спрашивает:

– Имеется ли у вас городской патент на право продажи этой нелегальной бурды, которую вы из любезности зовете лекарством? Получили ли вы бумагу от города?

– Нет, не получал, – говорю я, – так как я не знал, что это город. Если мне удастся найти его завтра, я достану себе и патент.

– Ну, а до той поры я вынужден прикрыть вашу торговлю, говорит полисмен.

Я перестал торговать и, вернувшись в гостиницу, рассказал хозяину все, что случилось.

– У нас, на Рыбачьей Горе, вам не дадут развернуться, сказал он. – Ничего у вас не выйдет. Доктор Хескинс – зять мэра, единственный доктор на весь город, и власти никогда не допустят, чтобы какой-то самозванный целитель отбивал у него практику.

– Да я не занимаюсь медициной, – говорю я. – У меня патент от управления штата на розничную торговлю, а когда с меня требуют особое свидетельство от города я беру его, вот и все.

На следующее утро иду я в канцелярию мэра, но мне говорят, что он еще не приходил, а когда придет, неизвестно. Поэтому доктору Воф-Ху ничего не оставалось, как снова вернуться в гостиницу, грустно усесться в кресло, закурить сигару и ждать.

#генри

Часть 2.

Немного погодя подсаживается ко мне молодой человек в синем галстуке и спрашивает, который час.

– Половина одиннадцатого, – говорю я, – а вы Энди Таккер. Я знаю некоторые ваши делишки. Ведь это вы создали в Южных штатах «Универсальную посылку Купидон». Погодите-ка, что в ней было. Да, да, обручальный перстень с чилийским брильянтом, кольцо для венчания, машинка для растирания картофеля, склянка успокоительных капель и портрет Дороти Вернон – все за пятьдесят центов.

Энди был польщен, что я помню его. Это был талантливый уличный жулик, и, что важнее всего, он уважал свое ремесло и довольствовался тремястами процентов чистой прибыли. Он имел много предложений перейти на нелегальную торговлю наркотиками, но никому не удавалось совратить его с прямого пути.

Мне нужен был компаньон, мы переговорили друг с другом и согласились работать вместе. Я сообщил ему о положении вещей на Рыбачьей Горе, как трудны здесь финансовые операции ввиду вторжения в политику касторки. Энди прибыл только что с утренним поездом. У него у самого дела была не блестящи, и он намеревался открыть в этом городе публичную подписку для сбора пожертвований на постройку нового броненосца в городе Эврика-Спрингс. Было о чем потолковать, и мы вышли на крыльцо.

На следующее утро в одиннадцать, когда я сидел в номере один-одинешенек, является ко мне какой-то дядя Том и просит, чтобы доктор пожаловал на квартиру к судье Бэнксу, который, как выяснилось, и был мэром, – он тяжело захворал.

– Я не доктор, – говорю я, – почему вы не позовете доктора?

– Ах, господин, – говорит дядя Том, – доктора Хоскина уехала из города за двадцать миль… в деревню… его вызвали к больному. Он один врач на весь город, а судья Бенкса очень плоха… Он послал меня. Пожалуйста, идите к нему. Он очень, очень просит.

– Как человек к человеку, я, пожалуй, пойду и осмотрю его, как человек человека, – говорю я, кладу к себе в карман флакон «Настойки для Воскрешения Больных» и направляюсь в гору к особняку мэра. Отличный дом, лучший в городе: мансарда, прекрасная крыша и две чугунные собаки на лужайке.

Мэр Бэнкс в постели; из-под одеяла торчат только бакенбарды да кончики ног. Он издает такие утробные звуки, что, будь это в Сан-Франциско, все подумали бы, что землетрясение, и кинулись бы спасаться в парки. У кровати стоит молодой человек и держит кружку воды.

– Доктор, – говорит мэр, – я ужасно болен. Помираю. Не можете ли вы мне помочь?

– Мистер мэр, – говорю я, – я не могу назвать себя подлинным учеником Эс Ку Лаппа. Я никогда не изучал в университете медицинских наук и пришел к вам просто, как человек к человеку, посмотреть, чем я могу помочь.

– Я глубоко признателен вам, – отвечает больной. Доктор Воф-Ху, это мой племянник, мистер Бидл. Он пытался облегчить мою боль, но безуспешно. О господи! Ой, ой, ой! – завопил он вдруг.

Я кланяюсь мистеру Бидлу, подсаживаюсь к кровати и щупаю пульс у больного.

– Позвольте посмотреть вашу печень, то есть язык, говорю я. Затем поднимаю ему веки и долго вглядываюсь в зрачки.

– Когда вы заболели? – спрашиваю я.

– Меня схватило… ой, ой… вчера вечером, – говорит мэр. – Дайте мне чего-нибудь, доктор, спасите, облегчите меня!

– Мистер Фидл, – говорю я, – приподнимите-ка штору.

– Не Фидл, а Бидл, – поправляет меня молодой человек. А что, дядя Джеймс, – обращается он к судье, – не думаете ли вы, что вы могли бы скушать яичницу с ветчиной?

– Мистер мэр, – говорю я, приложив ухо к его правой лопатке и прислушиваясь, – вы схватили серьезное сверхвоспаление клавикулы клавикордиала.

– Господи боже мой, – застонал он, – нельзя ли что-нибудь втереть, или вправить, или вообще что-нибудь?

Я беру шляпу и направляюсь к двери.

– Куда вы? – кричит мэр. – Не покинете же вы меня одного умирать от этих сверхклавикордов?

– Уж из одного сострадания к ближнему, – говорит Бидл, вы не должны покидать больного, доктор Хоа-Хо…

– Доктор Воф-Ху, – поправляю я и затем, возвратившись к больному, откидываю назад мои длинные волосы.

– Мистер мэр, – говорю я, – вам осталась лишь одна надежда. Медикаменты вам не помогут. Но существует другая сила, которая одна стоит всех ваших снадобий, хотя и они стоят недешево.

– Какая же это сила – спрашивает он.

– Пролегомены науки, – говорю я. – Победа разума над сарсапариллой. Вера в то, что болезни и страдания существуют только в нашем организме, когда вы чувствуете, что вам нездоровится. Признайте себя побежденным. Демонстрируйте!

– О каких это параферналиях вы говорите, доктор? спрашивает мэр. – Уж не социалист ли вы?

– Я говорю о великой доктрине психического финансирования, о просвещенном методе подсознательного лечения абсурда и менингита внушением на расстоянии, об удивительном комнатном спорте, известном под названием персонального магнетизма.

– И вы можете это проделать, доктор? – спрашивает мэр.

– Я один из Единых Сенедрионов и Явных Монголов Внутреннего Храма, – говорю я. – Хромые начинают говорить, а слепые ходить, как только я сделаю пассы. Я – медиум, колоратурный гипнотизер и спиртуозный контролер человеческих душ. На последних сеансах в Анн-Арборе покойный председатель Уксусно-Горького общества мог только при моем посредстве возвращаться на землю для бесед со своей сестрой Джейн. Правда, в настоящее время я, как вы знаете, продаю с тележки лекарства для бедных и не занимаюсь магнетической практикой, так как не хочу унижать свое искусство слишком низкой оплатой: много ли возьмешь с бедноты!

– Возьметесь ли вы вылечить гипнотизмом меня? – спрашивает мэр.

#генри

Часть 3.

– Послушайте, – говорю я, – везде, где я бываю, я встречаю затруднения с медицинскими обществами. Я не занимаюсь практикой, но для спасения вашей жизни я, пожалуй, применю к вам психический метод, если вы, как мэр, посмотрите сквозь пальцы на отсутствие у меня разрешения.

– Разумеется, – говорит он. – Только начинайте скорее, доктор, а то я снова чувствую жестокие приступы боли.

– Мой гонорар двести пятьдесят долларов, – говорю я, – излечение гарантирую в два сеанса.

– Хорошо, – говорит мэр, – заплачу. Полагаю, что моя жизнь стоит этих денег.

Я присел у кровати и стал смотреть на него в упор.

– Теперь, – сказал я, – отвлеките ваше внимание от вашей болезни. Вы здоровы. У вас нет ни сердца, ни ключицы, ни лопатки, ни мозгов – ничего. Бы не испытываете боли. Признайтесь, что вы ошиблись, считая себя больным. Ну, а теперь вы, не правда ли, чувствуете, что боль, которой у вас никогда не бывало, постепенно уходит от вас.

– Да, доктор, черт возьми, мне и в самом деле стало как будто легче, – говорит мэр. – Пожалуйста, продолжайте врать, что я будто бы здоров и будто бы у меня нет этой опухоли в левом боку. Я уверен, что еще немного, и меня можно будет приподнять в постели и дать мне колбасы с гречишной булкой.

Я сделал еще несколько пассов.

– Ну, – говорю я, – теперь воспалительное состояние прошло. Правая лопасть перигелия уменьшилась. Вас клонит ко сну. Ваши глаза слипаются. Ход болезни временно прерван. Теперь вы спите.

Мэр медленно закрывает глаза и начинает похрапывать.

– Заметьте, мистер Тидл, – говорю я, – чудеса современной науки.

– Бидл, – говорит он. – Но когда же вы назначите второй сеанс для излечения дядюшки, доктор Пу-Пу?

– Воф-Ху, – говорю я. – Я буду у вас завтра в одиннадцать утра. Когда он проснется, дайте ему восемь капель скипидара и три фунта бифштекса. Всего хорошего.

На следующее утро я пришел в назначенное время.

– Ну, что, мистер Ридл, – сказал я, как только он ввел меня в спальню, – каково самочувствие вашего дядюшки.

– Кажется, ему гораздо лучше, – отвечает молодой человек.

Цвет лица и пульс у мэра были в полном порядке. Я сделал второй сеанс, и он заявил, что последние остатки боли у него улетучились.

– А теперь, – говорю я, – вам следует день-другой полежать в постели, и вы совсем поправитесь. Ваше счастье, что я очутился здесь, на вашей Рыбачьей Горе, мистер мэр, так как никакие средства, известные в корнукопее и употребляемые официальной медициной, не могли бы вас спасти. Теперь же, когда медицинская ошибка обнаружена, когда доказано, что ваша боль самообман, поговорим о более веселых материях – например, о гонораре в двести пятьдесят долларов. Только, пожалуйста, без чеков. Я с такой же неохотой расписываюсь на обороте чека, как и на его лицевой стороне.

– Нет, нет, у меня наличные, – говорит мэр, доставая из-под подушки бумажник; он отсчитывает пять бумажек по пятидесяти долларов и держит их в руке.

– Бидл, – говорит он, – возьмите расписку. Я пишу расписку, и мэр дает мне деньги. Я тщательно прячу их во внутренний карман.

– А теперь приступите к исполнению ваших обязанностей, сержант, – говорит мэр, ухмыляясь совсем как здоровый.

Мистер Бидл кладет руку мне на плечо.

– Вы арестованы, доктор Воф-Ху, или, вернее, Питерс, говорит он, – за незаконные занятия медициной без разрешения властей штата.

– Кто вы такой? – спрашиваю я.

– Я вам скажу, кто он такой, – говорит мэр, приподнимаясь на кровати как ни в чем не бывало. – Он сыщик, состоящий на службе в Медицинском обществе штата. Он шел за вами по пятам, выслеживал вас в пяти округах и явился ко мне третьего дня, и мы вместе придумали план, чтобы вас изловить. Полагаю, что отныне ваша практика в наших местах кончена раз навсегда, господин шарлатан. Ха, ха, ха! Какую болезнь вы нашли у меня? Ха, ха, ха! Во всяком случае не размягчение мозга?

– Сыщик! – говорю я.

– Именно, – отвечает Бидл. – Мне придется сдать вас шерифу.

– Ну, это мы еще посмотрим! – говорю я, хватаю его за горло и чуть не выбрасываю из окна. Но он вынимает револьвер, сует мне его в подбородок, и я успокаиваюсь. Затем он надевает на меня наручники и вытаскивает из моего кармана только что полученные деньги.

– Я свидетельствую, – говорит он, – что это те самые банкноты, которые мы с вами отметили, судья Бэнкс. Я вручу их в полицейском участке шерифу, и он пришлет вам расписку. Им придется фигурировать в деле в качестве вещественного доказательства.

– Ладно, мистер Бидл, – говорит мэр, – А теперь, доктор Воф-Ху, – продолжает он, обращаясь ко мне, – почему вы не воспользуетесь своим магнетизмом и не сбросите с себя кандалы?

– Пойдемте, сержант, – говорю я с достоинством. – Нечего делать, надо покориться судьбе. – А затем, оборачиваясь к старому Бэнксу и потрясая кандалами, говорю:

– Мистер мэр, недалеко то время, когда вы убедитесь, что персональный магнетизм огромная сила, которая сильнее вашей власти. Вы увидите, что победит она.

И она действительно победила.

Когда мы дошли до ворот, я говорю сыщику:

– А теперь, Энди, сними-ка с меня наручники, а то перед прохожими неловко…

Что? Ну да, конечно, это был Энди Таккер. Весь план был его изобретением: так-то мы и добыли денег для дальнейшего совместного бизнеса.

#генри

Генри Слизар
Вождь

Мбойна, вождь племени аолори, не выказал страха при виде приближающегося к острову корабля. Но не только налагаемые высоким статусом обязательства помогали ему сохранять бесстрастное лицо: он единственный из соплеменников видел белых людей и раньше – в деревне полвека назад, будучи еще ребенком.

Когда корабль причалил, один из белых, ученый муж с короткой серебристой бородой, приблизился к вождю, подняв руку в жесте дружбы. Речь его была сбивчива, но говорил он на языке отцов Мбойна.

– Мы пришли с миром, – сказал он. – Мы проделали долгий путь, чтобы найти вас. Я Морган, а это мои товарищи, Хендрикс и Кэрью, мы люди науки.

– Тогда говори! – грозно прорычал Мбойна, не желая проявлять слабость перед своим племенем.

– Была большая война, – сказал Морган, тревожно поглядывая на воинов, обступивших своего вождя. – Белые люди по ту сторону воды метали друг в друга могучие молнии. Своим оружием они отравили воздух, море и собственные тела. Но мы верили, что в мире есть последние убежища для человечества, которые война не тронула смертоносными пальцами. Твой остров, о великий вождь, – одно из таких убежищ, и мы пришли у тебя поселиться. Но сперва мы должны кое-что сделать и смиренно просим тебя проявить терпение.

Они принесли с корабля странные металлические коробочки с крохотными окошками. Белые нерешительно шагнули к вождю и его соплеменникам, направив странные устройства в их сторону. Кто-то из людей племени отшатнулся, кто-то угрожающе поднял копье.

– Не бойтесь, – сказал Морган, – это всего лишь игрушки нашей науки. Видите, они не производят звука, когда их глаза оглядывают вас. Но посмотрите.

Белые люди наставили коробочки на себя, и устройства принялись яростно щелкать.

– Великая магия, – прошептали члены племени с благоговением на лицах.

– Великая магия, – с трепетом повторил Мбойна, склонившись перед белыми богами и доказательством их божественной природы – щелкающими коробочками.

Белых людей с почестями отвели в деревню, и после приличествующей церемонии они были обезглавлены, омыты и поданы к вечерней трапезе.

Три дня и три ночи члены племени прославляли свою смышленость танцами и яркими кострами, ибо они тоже стали богами. Магические коробочки щелкали теперь и для них.

#слизар

Боб Куросака
Кто во что горазд

По давней традиции семестр начинался в полной неразберихе. Курсовые журналы где-то затерялись; студенты бесцельно бродили по лекционному залу. Время от времени мою лекцию прерывало аханье, и к выходу, краснея, неуверенно пробирался очередной студент, наконец-то сообразив, что здесь читают курс дифференциальных уравнений, а не введение в философию.

Я рассказал, какие нужны учебники и какие будут самостоятельные работы, а потом произнес обычную фразу: «У кого есть вопросы?» Если бы вопросов не оказалось, я успел бы на автобус 11.20, идущий в Уивертаун; тогда можно было бы поиграть в гольф.

Поднялся какой-то студент; обе руки он держал в карманах.

— Профессор, а зачем нам этот курс вообще?

Аудитория тревожно загудела, нервно зашаркала ногами.

— Кто вы такой, молодой человек? — осведомился я.

— Бэроун, сэр. Фрэнк Бэроун.

— Так вот, мистер Бэроун, по требованию университетской программы все студенты, специализирующиеся в математике, обязаны пройти минимум…

— Это-то я знаю! — прервал он меня, но тут же поспешно добавил: — Сэр.

Я с улыбкой кивнул.

— Вот что меня интересует, — продолжал он. — Есть ли хоть какая-то практическая польза от изучения абстрактных понятий? Мне нужно совсем другое: руководство в том, как стать полезным членом общества.

Я сделал вывод, что студент сбежал с философского факультета, но тем временем его низкий грудной голос и уверенные манеры уже покорили всю аудиторию. Прочие студенты ждали, что я отвечу. Я прокашлялся.

— Мистер Бэроун, — начал я, — что вы хотите вынести из университета?

— Еще не знаю, сэр. Я думал, два года учебы в колледже помогут мне выбрать профессию, но они не помогли. Понимаете, мне не приходится зарабатывать себе на жизнь.

Он заявил это так же просто, как мы с вами могли бы сказать: «У меня разболелись зубы».

— Откуда же вы берете средства к существованию, мистер Бэроун?

— Да вот, сэр, такой у меня… дар.

— Ах, так, — съехидничал я. — Очевидно, прикосновение Мидаса?

Тотчас же я раскаялся в своем ехидстве. Лицо Бэроуна побагровело. Он поделился со мной величайшей тайной, а я сделал из него посмешище.

— Гораздо лучше, профессор! — воскликнул он. — Смотрите!

Бэроун повел рукой в мою сторону. Лекторская кафедра бесшумно взмыла вверх и воспарила над моей макушкой. Кто-то вскрикнул. Я обернулся к аудитории и увидел, как Бэроун делает знак хорошенькой сокурснице. В тот же миг она попыталась прикрыть наготу общей тетрадью.

— Мистер Бэроун! — повысил я голос. — Достаточно!

— Нет еще, профессор!

Он замахал руками и стиснул пальцы, словно ловил бабочку. Когда он разжал кулаки, оттуда вылетел рой летучих мышей, которые беспорядочно закружились по залу. Студентки с визгом нырнули под стулья.

Надо было остановить Бэроуна. Я набрал побольше воздуху в легкие и загремел:

— Прекратить!

Неожиданно зал стих; все замерли. В напряженной тишине слышался лишь шорох мышиных крыльев да всхлипывание обнаженной девушки. Все глаза были устремлены на меня, даже глаза Бэроуна. Что ж, не ударю лицом в грязь.

Я повел бровью в сторону кафедры, и она мягко опустилась. Быстрый взмах руки вернул девушке одежду.

Я сцепил пальцы и сосредоточился. Потом, разжав кулаки, выпустил соколов. Они очистили воздух от летучих мышей и, вернувшись ко мне в ладони, послушно исчезли.

Аудитория превратилась в сплошной разинутый рот. Надо было разрядить обстановку.

— Есть еще вопросы?

Студенты молча покачали головами. Только Бэроун не шевельнулся.

— Прекрасно. К следующему разу прочтите страницы учебника с третьей по семнадцатую включительно. Решите все задачи на семнадцатой странице. Вы свободны.

Аудитория расходилась медленно. Бэроун, который покидал зал последним, замешкался у двери. Он оглянулся через плечо. На несколько секунд наши взгляды скрестились. Затем, словно приняв какое-то решение, он мрачно кивнул. Зубы его сверкнули в мимолетной улыбке, и он вышел, напевая песенку.

Я перевел дыхание и собрал свои конспекты. Выходя, я посмотрел на часы. 11:30.

Может, успею на следующий автобус — в 1:15.

#куросака