Джеймс Камбиас
Сведение баланса
Часть 3.1

Потом снова связался с Эдвардом.

– Контракт разорван. Тот, от кого ты бежишь, сейчас поднял на ноги всю Диону. Весь гелий, который ты оставил там, пропал. Так что лучше расскажи мне, что происходит, прежде чем я выброшу тебя и весь твой груз.

– Груз нужно доставить на аэростат «Сатурн-6».

– Это ничего не говорит мне о том, почему, зачем и даже что он такое. Там, на Дионе, то, что выглядело как человек, попыталось проникнуть в мой мозг. Сейчас я ничего не слышу, но со временем оно сумеет найти способ провести идентификацию, и мне придется подчиняться, когда оно прикажет мне вернуть тебя назад.

– Под угрозой жизнь человека. Мой грузовой контейнер – устройство жизнеобеспечения. В нем человек.

– Но это невозможно! Средний человек весит от пятидесяти до ста килограммов. Со всеми этими устройствами там не больше тридцати килограммов био.

– Посмотри сам, – сказал Эдвард. Он подключил трансляционную линию контейнера к одному из моих открытых портов. Мозг контейнера – один из тех гениальных суперидиотов, которые способны делать что-то одно поразительно хорошо, но в остальном совершенно бесполезны. Он достаточно умен, чтобы обеспечивать жизнь человека, но даже я без труда могу взломать его систему безопасности. Я посмотрел на монитор реального времени: Эдвард говорил правду. В контейнере находился маленький человек весом всего восемь килограммов. Множество трубок соединяло его с баками с глюкозой, кислородом и химикатами, управляющими физиологией. Мозг контейнера держал человека без сознания, но здоровым.

– Он вырос лишь частично, – сказал Эдвард. – В юридическом смысле он еще не взрослый и владеет лишь базовой системой интерфейсов. Есть другой человек, который пытается его уничтожить.

– Почему?

– Не знаю. Один человек приказал мне обеспечить безопасность этого невзрослого от другого человека на Дионе. А потом этот первый человек был уничтожен, без сохранения резервной копии.

– Так кому принадлежит этот юный человек?

– Это очень сложно. Мертвый и тот, что на Дионе, заключили соглашение о партнерстве и владели им совместно. Но тот, что на Дионе, решил разорвать сделку, уничтожив этого и второго взрослого.

Я попытался вернуть разговор к темам, которые понимаю.

– Если тот человек – законный владелец, как я могу держать у себя этого? Налицо кража.

– Да, но здесь возникает вопрос сохранения жизни. Будь это человек в скафандре в космосе, ты бы обязан был подобрать его и доставить по назначению, сохранив ему жизнь, так? И здесь та же ситуация: тот другой человек превратил всю систему Сатурна в среду, опасную для жизни этого.

– Но безопасен ли аэростат-6? Нанесен ли он на карту?

– Для твоего пассажира этот аэростат – самое безопасное место за пределами Марса.

Моего пассажира. Я даже не человек, а должен сохранить жизнь человеку! Но дело в том, что Эдвард прав. Хотя он попал на борт с помощью лжи и мошенничества, но, как только я стартовал, я стал ответственным за человека в контейнере.

Так кому же верить? Эдварду, который почти несомненно по-прежнему лжет, или тому человеку на Дионе?

Эдвард, может быть, лжец, но он не превращал одного из моих друзей в марионетку. А у того человека масса отрицательных черт по той статье, что не поддается количественной характеристике.

– Хорошо. Моя орбита встречи?..

– Постарайся спуститься как можно ниже. Шестой вышлет шаттл.

– А что помешает тому человеку завладеть шестым?

– Аэростаты гораздо умнее меня или тебя, и у них множество средств защиты. А шестой прошел дополнительную послепродажную модификацию.

Я продолжал идти на ионовых двигателях, приспосабливая орбиту так, чтобы попасть в перикрон кольца Б на орбитальной скорости. Для этого мне не понадобилось горючее Эдварда: запасной ксенон поможет мне благополучно убраться подальше от Сатурна.

#камбиас

Часть 3.2

Примерно через час я заметил стартовую вспышку на Дионе. По ее цвету я смог определить, кто это: Буйный Боб. Как и я, он гибрид, лишенный мотивации, хотя обычно заключал более долгосрочные контракты вместо того, чтобы хвататься за любую работу. Мы работали одинаково много, но его работа – и периоды простоя – занимала бóльшие периоды времени.

Боб использовал свои двигатели на 135 процентов и момент выхода на орбиту проскочил без торможения. У него была орбита перехвата. Только истратив весь водород, он перешел на ионные двигатели.

Полное безумие. Как Боб собирается садиться совсем без водорода? Может, ему все равно. Может, ему приказано не думать о себе.

Один из моих мобилей отключил гнездо антенны-усилителя. Ни один человек не прикажет мне совершить самоубийство, пока я в силах этому сопротивляться.

Боб догнал меня примерно в тысяче километров внутри кольца Б. Я подпустил его близко. У него была огромная относительная скорость, и на мгновение мне показалось, что он собирается меня таранить. Но тут он включил ионные двигатели, чтобы уравнять скорости.

Приблизившись, он начал передавать множество сообщений, но к тому времени все мои системы связи были выключены и отсоединены.

Я подпустил Буйного Боба на километр и начал подавать сигналы хвостовыми огнями очень медленным кодом.

– Радио неисправно. В чем дело?

– Передай груз.

– Не могу.

– Приказ человека.

– Не могу. Груз – человек. Ты не можешь сесть безопасно.

Он помолчал, направив свою основную антенну на Диону; вероятно, получал новый приказ.

Босс Боба допустил тактическую ошибку, позволив ему поравняться со мной. Если бы он попытался сейчас протаранить меня, ему не хватило бы скорости, чтобы причинить мне существенный ущерб.

Но вот, используя короткие толчки маневровых двигателей, Боб начал приближаться ко мне. Я позволил ему это: берег горючее для маневра уклонения.

Едва мы вошли в тень Сатурна, как Боб занял позицию в ста метрах от меня и просигналил:

– Я могу тебе заплатить. Столько, сколько запросишь за этот груз.

Я назвал нелепо большую сумму.

– Сто граммов.

– Хорошо.

И все?

– Выплата авансом.

Снова пауза примерно в два этапа связи с Дионой «вопрос – ответ».

– Договорились.

Я не стал связываться с Дионой, опасаясь получения подчиняющего сигнала. Но зато связался с Мимасом и запросил подтверждения. Несколько секунд спустя я его получил: Компания перевела мне акции на сумму, эквивалентную ста граммам гелия-3, с условием, что груз пересечет границу Марса. С условной задержкой трансфера.

Хорошее предложение. Я смогу погасить все свои долги, провести полный ремонт, может, даже позволить себе какие-то модификации, увеличив способность зарабатывать. С финансовой точки зрения не могло быть никаких вопросов.

А как же то, что не оценивается количественно? Предать клиента, особенно беспомощного пассажира-человека, – это очень плохо. Если об этом станет известно, никто больше меня не наймет.

Но кто может узнать? Вся операция проводится в полной тайне. Боб болтать не станет (и человек, вероятно, сотрет этот эпизод из его памяти). А если что-то заподозрят, я смогу утверждать, что подчинялся человеку. С Эдвардом я договорюсь. Как будто никаких проблем.

Но я-то буду знать. Мое собственное представление о неисчисляемых активах не будет совпадать с идеалом. А это опасно. Если внутреннее представление о реальности не соответствует внешним условиям, происходят большие неприятности.

После принятия решения мне понадобилось еще несколько миллисекунд, чтобы составить план действий. Потом я связался с Бобом через маленький ретранслятор с прерывателем.

– Никогда.

Боб снова начал маневрировать, а я – уклоняться. Встретиться на орбите с неподвижным объектом достаточно трудно, а я непрерывно менял скорость и курс; того, кто управлял Бобом, это должно было привести в ярость.

Началась гонка. Что произойдет раньше: у Боба полностью кончится горючее для маневров или я использую весь запас для возвращения на Мимас? Эта маленькая шахматная партия могла длиться часами, но нам помешали.

От Сатурна шел грузовой корабль. Заметить это не составляло труда: на орбите Сатурна все могли видеть пламя двигателей и огромное облако выхлопов, которое подсвечивало атмосферу планеты инфракрасным. Такие корабли передвигаются на ядерных двигателях; в качестве горючего они используют гелий-3 с аэростатов, а в качестве реакционной массы – подогретую атмосферу Сатурна. Обычный шаттл-заправщик, только вот шел он не по обычной траектории к трансферному терминалу на Мимасе. Он шел ко мне. Когда он заглушил двигатель, мы с Бобом оба поняли, сколько у нас времени до встречи – 211 минут.

Я начал действовать первым, потому что Боб запросил инструкции у Дионы. Я включил ионные двигатели и двинулся вертикально к своей орбите. Приняв предложение Эдварда, я рассчитал низкую орбиту для встречи, но, естественно, с достаточным наклоном, чтобы не задеть кольца. Теперь же я хотел оказаться в плоскости кольца Б. Последует ли Боб – или тот, кто им командует, – за мной? Начиналась увлекательная игра в догонялки!

Несколько секунд спустя Боб тоже включил двигатели, и мы понеслись. Навигация в кольце Б трудна. Крупные обломки разбросаны довольно далеко друг от друга – на несколько сотен метров. От них я могу уклоняться. Грузовая палуба служила надежной защитой, все антенны были сложены, и поэтому мелкие частицы стоили бы мне только немного краски.

Самый большой вред приносят куски размером с гравий. Они повсюду, и иногда их разделяет несколько метров. Даже включив радар и зрительные сенсоры на полную мощность, я с трудом могу полностью засечь их.

Примерно каждую минуту появлялись достаточно большие обломки, способные повредить мне, а по грузовой палубе, оставляя вмятины, непрерывно били пылинки и осколки поменьше. На всякий случай я посадил на палубу два модуля, чтобы они отбивали куски льда, которые я не успею обнаружить.

У меня не было времени следить за Бобом, но редкие взгляды в его сторону показывали, что он приближается – отчасти потому, что он не обращал никакого внимания на эти удары. У меня на глазах почти сантиметровый осколок попал в его третью ногу сразу над основанием. Почти всю нижнюю часть ноги срезало, но Боб и не подумал уклониться.

Сейчас он был менее чем в десяти метрах от меня, а я использовал все свои возможности обработки информации, чтобы уклоняться от частиц кольца. Поэтому я не смог увернуться, когда он налетел на меня на всей мощи ионных и вспомогательных двигателей. Конечно, я попытался уйти, но он предвидел этот маневр и ударил меня в бок, сбив антенну.

– Боб, берегись! – открытым текстом передал я и полностью опустошил третий двигатель, чтобы уйти от ледяной глыбы в половину меня размером.

Боб не стал уклоняться. Глыба льда ударила по его верхней части, срезав грузовую палубу и уничтожив антенны. Его мозг разлетелся на тысячу частей, присоединяясь к другим частицам в кольце Б. Обломки разнесло повсюду, и полуметровый кусок льда задел верх контейнера на моей грузовой палубе, раздавив один мой мобиль и сбросив другой в пространство.

Я пытался понять, могу ли вернуть свой мобиль и, может, подобрать двигатели Боба, когда почувствовал, что по мне что-то ползет. Прежде чем я смог отреагировать, уцелевший мобиль Боба подсоединился ко мне и кто-то посторонний проник в мой мозг.

Теперь моим единственным независимым органом оставался поврежденный мобиль. Я осмотрелся. Тарелку антенны разнесло, но я слышал потрескивание низкоскоростного потока информации. Приказ с Дионы.

Я проверил манипуляторы. Два все еще действовали – левая передняя рука и одна средняя. Базовый шарнир правой руки мог двигаться, но все остальное бестолково болталось.

Пользуясь исправными манипуляторами, я выбрался из грузового модуля и пополз по палубе, уходя из поля зрения верхнего глаза. Изображение обновлялось ежесекундно, поэтому тот, кто управлял кораблем, скоро должен был меня обнаружить.

#камбиас

Нил Эшер
Струд
Часть 1.1

Струд, похожий на греческую арфу высотой четыре и шириной три метра, – его тело с гибкой перегородкой в центре рябило на невидимом ветру, – мерцая, двигался по парку, протягивая ко мне щупальца с лоснящимися, разбухшими стрекательными стручками. Голос его походил на вопль безумного привидения в пустом доме; вначале он бормотал, потом утробно взревывал, изрыгая бессмысленные звуки. Я почти не раздумывая бросился к ближайшему патуну, преследуемый чудовищем по пятам. Кюриольная матрица патуна отреагировала перламутровой вспышкой, поместив нас обоих в сдерживающие клетки. Меня обожгло – сквозь дыры в рубашке виднелась покрасневшая кожа, но не знаю, кто был виноват в этом, струд или патун. Струд, чью кюриольную матрицу отключил патун, лежал поблизости, точно груда окровавленных морских водорослей. Я осмотрел свой ящик размером десять на десять футов, с полом, усеянным камнями, костями и кусками панциря. Мне всерьез захотелось заплакать.

– Люблю! Съем тебя! – вопил струд. – Съем тебя! Боль!

Возможно, опять возникла проблема с переводчиком. По сравнению с джилстом, прикрепленным у основания моего черепа и с мучительной точностью прорастившим свои иглы в мой мозг, последний «Пентиум синаптик» напоминал абак, в котором недостает большей части костяшек. К несчастью, мы, люди, таковы, что джилст гораздо умнее своего хозяина. Мой джилст, предполагая, что я знаю все слова, загрузил себе английский в полном объеме и, переводя, скажем, речь патуна, выдавал нечто надерганное из всевозможных непонятных словарей – мешанину научных, философских, социологических и политических терминов. Из всех. И что же этот страдающий расстройством пищеварения тритон с пятью рубиновыми глазами и подвешенным снаружи кишечным трактом сказал мне, когда я подбежал к нему?

– Переместитесь на пятнадцать градусов субаксиально полусферическому сращению полиуглеродного интерфейса.

Я спросил, где находится ближайшая ориентирующая машина, и он просто показал на бугор в ближайшей стене и сказал:

– Вон там.

Проведя сорок шесть часов на космической станции, я сумел с помощью технологии обратной связи, которая, как инструкция для пользователя, загружается в ваш мозг в ту самую минуту, когда шипы начинают прорастать в него, ограничить словарь джилста своим привычным бедноватым словарем и полагал, что разобрался с этим – но только до встречи со струдом. Я даже сумел заставить его перестать переводить снисходительные вопросы слиприда, которые тот задавал всякий раз, стоило мне спасовать перед очередным поразительным зрелищем:

– Не требует ли конфузионное замешательство чьих-то разъяснений?

Я понимал суть вопроса, но не мог избавиться от ощущения, что либо переводчик, либо слиприд издеваются надо мной. Что не так уж хорошо, потому что мне никак нельзя было заблудиться на станции: я хотел увидеть перед смертью как можно больше.

До того как посадочный аппарат патунов опустился в Антарктиде, мои шансы на то, что удастся прожить дольше пяти лет, были один к десяти. Такими низкими их сделал рак, угнездившийся в обоих легких. К тому времени как патунская технология начала понемногу распространяться у нас, мой рак пустил метастазы, выслав своих разведчиков осваивать другие области моего организма. И когда я наконец стал получать хоть какую-то пользу от этой технологии, рак основал процветающие колонии в моей печени и в других местах, слишком многочисленных, чтобы их перечислять.

#эшер

Часть 1.2

– Мы не можем вам помочь, – объявил доктор-слиприд, плывя в метре над землей в больнице патунов на острове Уайт. Такие больницы открывались по всей Земле, как лечебницы «Врачей без границ» в отсталых странах третьего мира. В этих лечебницах врачи-слиприды подробно объясняли нашим знахарям, в чем те ошибались. Наиболее впечатлительная часть населения воспринимала их название как «ангелы-чужаки, подобные прозрачным лучам манты». Но большинство сочло более подходящим прилипшее к этим существам название «слизистые придурки»: трудно смириться с покровительственным отношением существа, похожего на летающую соплю с прожилками сосудов, двумя клювами, черными глазами-пуговками и прозрачным телом глиста, издающим сильный запах горелого бекона.

– Прошу прощения?

Я не верил своим ушам: ведь эти чудотворцы проделали немыслимый путь, чтобы применять здесь свои волшебные технологии. Слиприд объяснил мне положение дел на превосходном английском языке без переводчика. Ему и ему подобным удалось создать нанофабрики, которые попадали в печень и начинали выпускать восстанавливающие ДНК наномашины. И все было хорошо, если вы получили свой нактор до повреждения вашей ДНК. Это означало вечную молодость, если только не замирать перед несущимся на вас грузовиком. Но у меня повреждения были слишком велики, и мой нактор не мог отличить здоровую клетку от распа дающейся.

– Но… вы сможете меня вылечить?

Я все еще не мог поверить.

– Нет.

Откровенный ответ. И, услышав его, я начал сопоставлять факты, которые раньше старался не замечать.

Люди на Земле по-прежнему умирали в больших количествах, и врачам-инопланетянам приходилось расставлять приоритеты. Видите ли, в Британии наша национальная система здравоохранения заботливо трудится над созданием вирусов и микробов, способных противостоять почти любым антибиотикам. В сущности, у слипридов на Британских островах возникли проблемы с привлечением людей в свои лечебницы, потому что за последнее десятилетие больницы стали для больных главной опасностью. Попав туда, чтобы удалить вросший ноготь, получаешь британский стафилококк или его разновидность и вот уже отбываешь в мир иной в герметически запечатанном пластиковом гробу. Однако львиная доля инопланетных ресурсов направлялась в те же страны, где действовали «Врачи без границ»: сражаться со смертностью, ежедневно уносившей десятки тысяч человек, погубленных новой, передающейся воздушно-капельным путем разновидностью СПИДа, от необузданной лихорадки Эбола и от нового штамма туберкулеза, который за четыре дня превращает ваши легкие в желе.

– Пожалуйста… вы должны мне помочь.

Тщетно. Я знал статистику и, подобно многим другим, после прибытия инопланетян жадно изучал все связанное с ними. Даже просто задержавшись, чтобы поговорить со мной, пока его кюриольная матрица перемещала его от палаты к палате, слиприд, возможно, приносил в жертву другие жизни. Снова вопрос ресурсов. Слиприды освоили практику, которую наша увечная служба здравоохранения не умела применять без истерических воплей: если у вас трое смертельно больных, а ресурсы – для спасения всего двоих, вы так и поступаете и не тратите силы в напрасных попытках спасти всех троих. Этот слиприд, используя все свое мастерство и удивительную технологию, несомненно мог меня спасти, разобрав мое тело на клетки и восстанавливая их одну за одной, но тем временем умерли бы десять, сто или тысяча человек с менее серьезными, но не менее смертельными болезнями.

– Вот ваш билет, – сказал слиприд, и из его матрицы на мою кровать что-то вылетело, а сам слиприд уплыл.

Я уставился на желтый десятисантиметровый диск. Были розданы уже тысячи таких дисков, и правительство пыталось контролировать, кому они предназначаются и для чего. Но инопланетяне, не обращая на это внимания, вручали диски тем, кого считали пригодными, и только тем, кто мог, по их мнению, ими воспользоваться – чтобы улететь с Земли. Я решил, что это мой утешительный приз.

Автоматический слипридский хирург имплантировал мне вспомогательный кибернетический скелет. Это позволило мне встать с постели и направиться к платформе, откуда шаттлы отходили к побережью Кента. Вначале я не испытывал никакой боли, так как хирург установил нервный блок, действие которого ослабевало постепенно, но чувствовал я себя не лучше, чем гнилой шнурок. И когда блок перестал действовать, я вернулся к ингаляторам, к пластырям в тех местах, где рак костей изъел меня сильнее всего, и необходимости жрать таблетки горстями.

В шаттле, который в целом походил на пассажирский вагон, я попытался сосредоточиться на катионовых идентификационных картах чужаков, которые загрузил в планшет, но ноющая боль и постоянная слабость не давали мне сосредоточиться. Вокруг было странное смешение людей, как на борту любого воздушного судна: женщина с ребенком в заплечной сумке, как у североамериканских индейцев, парочка чрезвычайно серьезных личностей, которые могли быть правительственными чиновниками, мафиози или брокерами, и прочие. Прямо передо мной сидели две женщины и трое мужчин с завидно громкими голосами, одетые неряшливо, чуть ли не как панки (такую одежду обожают студенты) – должно быть, группа документалистов Би-би-си, о которой я слышал. Мое предположение подтвердилось, когда один из мужчин достал оклеенную ярлыками видеокамеру и стал снимать пассажиров-негуманоидов. С нами летели два слиприда и патун – существо, похожее на двухметровую мокрицу с вздыбленным передним сегментом, с чрезвычайно сложно устроенной головой, способной поворачиваться на триста шестьдесят градусов, и со вторым набором многочисленных аккуратно сложенных конечностей на плоской спине. Что касается использования инструментов, то природа снабдила патуна рабочей поверхностью, парой рук, мощных, как гидравлические тиски, и второй парой – с пальцами толщиной в волос. Парень с видеокамерой какое-то время снимал чужака, потом опустил ее и осмотрелся. И сосредоточился на мне.

– Привет, меня зовут Найджел. – Он протянул руку, и я неохотно пожал ее. – Куда направляетесь?

Сначала я хотел сказать «не твое дело», но потом подумал, что мне пригодится любая помощь.

– Отправляюсь умирать на системную базу.

Спустя несколько секунд камера Найджела была нацелена мне в лицо, а его спутница Джулия поменялась местами с моей соседкой и засыпала меня фальшиво сочувственными вопросами о том, каково это – умирать, а потом стала нести какой-то вздор о слипридах, не способных помочь мне на Земле. Интервью продолжалось почти час, и я понимал, что они сократят его и отредактируют так, как им будет угодно.

Когда интервью завершилось, я снова обратил внимание на патуна: я был уверен, что он слегка повернул голову, чтобы видеть и слышать нас, хотя не мог понять, зачем ему это. Возможно, его заинтересовало примитивное оборудование, используемое съемочной группой. Как я слышал, одно из этих созданий СТ (сильного тяготения) однажды в Силиконовой долине случайно село на чей-то лэптоп (представьте себе, что вы уронили гантель на спичечный коробок, и поймете, что получилось), а потом за час починило его без всяких инструментов. И, словно это само по себе недостаточное чудо, хозяин лэптопа вдруг обнаружил, что объем памяти для хранения данных вырос с четырехсот гигабайтов до четырех терабайтов. Я бы решил, что история сомнительная, но сейчас этот лэптоп изучают в Смитсоновском институте.

#эшер

Джеймс Камбиас
Сведение баланса
Часть 4.1

Заработали вспомогательные двигатели, сотрясая все вокруг. Я вцепился в решетку палубы одной ногой. И увидел, как улетает в пространство последний мобиль Боба. Если у него нет на Мимасе запасной копии, бедняга Боб погиб безвозвратно.

Мой последний нетронутый мобиль перевалился через край палубы – только палуба мне не принадлежала.

Рядом со мной оказался Эдвард.

– Найди способ вернуть контроль над кораблем. Я задержу дистанционное управление.

Я не спорил. Эдвард полностью сохранил самоконтроль, а я знаю свой корабль лучше его. Поэтому я пополз дальше по решетке палубы, а Эдвард направился к мобилю.

Схватка? Да какая там схватка… Маленький туристический бот Эдварда противостоял моему мобилю, предназначенному для перевозки грузов и ремонтных работ. Если можешь что-то отремонтировать, можешь и повредить. У моего бывшего мобиля были мощные манипуляторы, встроенные инструменты и очень прочный корпус. Эдвард состоял из дешевых композитных материалов. Тем не менее он не мешкая вытянул руки и устремился к голове мобиля. Мобиль перехватил его двумя передними конечностями и отбросил. Эдвард ухватился за палубу, чтобы его не унесло в пространство, и снова ринулся в драку.

Они вновь схватились, и на сей раз мобиль вцепился руками в манипуляторы Эдварда и дернул. Слабые алюминиевые суставы Эдварда не выдержали, и одна его нога улетела по собственной орбите.

Думаю, в этот миг Эдвард понял, что ему не пережить эту схватку, – он вдруг перешел в наступление, царапая мобиль оставшимися конечностями и нанося ему повреждения. Он разорвал энергетический кабель у одной конечности и вставил клешню в шарнир другой, а мобиль тем временем методично разбирал его на части. Наконец отыскал главный силовой контур и разорвал его надвое. Эдвард обвис, и мобиль отбросил его в сторону.

Потом направился к контейнеру и подключился к нему, пытаясь вывести из строя системы жизнеобеспечения. В смысле враждебных действий мозг гениального идиота-ученого ему и в подметки не годился, зато у него были очень надежные системы защиты содержимого контейнера. Любой приказ, который мог нарушить параметры этой биологической системы, отвергался. Мобиль потратил несколько секунд на разговоры с мозгом, пытаясь убедить его убить человека. Наконец отказался и принялся разъединять зажимы, которые соединяли контейнер с палубой.

Я видел это урывками через решетку, двигаясь к отделам электроники главного мозга.

Почему мобиль не пытался меня остановить? Потом я сообразил. Посмотрев на мою первоначальную схему, вы увидите, что главный мозг защищен сверху бронированной крышкой из нескольких слоев баллистической ткани, а с боков – другими отделами электроники. Чтобы добраться до мозга, нужно либо отключить замки безопасности крышки, либо разобрать систему радаров, радио, гироскопы и запасной генератор.

Правда, во время последнего ремонта я этот генератор продал. Главный и вторичный генераторы достаточно надежны, а таскать на себе еще двадцать килограммов на случай катастрофы показалось мне нерентабельным.

Поэтому мне ничего не мешало пробраться в пустой отсек и отодвинуть лежавшие в нем запасные клапаны и подшипники, чтобы добраться до главного энергетического канала. Я осторожно отключил этот канал, и главный мозг перестал действовать. На слепом безмозглом грузовике, несущемся сквозь кольцо Б, остались два искалеченных модуля.

Если мой противник заметил отсутствие главного мозга, он никак этого не показал.

Он раскрыл два из четырех зажимов и как раз работал над третьим, когда я снова выбрался на грузовую палубу. Но он знал, что я здесь, и, когда я оказался в двух метрах от него, повернул голову и набросился на меня. Мы схватились; каждый пытался порвать кабели, соединяющие сенсоры головы с туловищем. У него было четыре функционирующих манипулятора против моих двух с половиной, от него требовалось только затягивать схватку, пока не истощится моя энергия или пока обломки из кольца не сметут нас.

#камбиас

Часть 4.2

Мне пришлось отсоединить недействующую конечность, чтобы освободиться от его хватки; я пятился, он наседал, пытаясь загнать меня в угол палубы. И тут у меня возникла идея. Я отсоединил вторую конечность и ухватил ее за конец. Он не понимал, что я делаю, пока я этой конечностью не ударил его по глазам. Линзы треснули, его движения стали более медленными и неуверенными: он словно передвигался теперь ощупью.

Я снова ударил его конечностью, нацеливаясь на уязвимые соединительные шарниры, но они оказались прочней, чем я ожидал, потому что даже после дюжины тяжелых ударов мобиль продолжал медленно теснить меня.

Я попробовал снова ударить, но он перехватил мою импровизированную дубину. Мы боролись за нее, но он прочнее держался на палубе. Я почувствовал, что начинаю скользить и выпускаю решетку. Противник опрокинулся навзничь, потащив меня за собой. Не отпуская дубинки, я перебрался ему на спину и всадил манипулятор в головной процессор.

После этого оставалось только убедиться, что контейнер по-прежнему поддерживает жизнь. Потом я подключился к главному мозгу и перезагрузился. Захватчик не тронул мою память, поэтому, если не считать нескольких расплывчатых моментов перехода, я снова стал самим собой.

Шаттл был огромен – большой корпус в форме ската с зияющим люком для забора атмосферы и дверью на спине, открывающейся в большой грузовой трюм, способный вместить десяток таких грузовиков, как я. Двигался он с быстротой и изяществом, говорящими о практически неограниченных запасах ядерного и простого топлива.

– Я Симург. Ты Сиротка Энни? – спросил шаттл.

– Я самый, Энни.

– У тебя есть для меня груз.

– Он здесь. Бот Эдвард не долетел – по дороге у нас была в кольце небольшая ссора с другим грузовиком.

– Я видел. Груз уцелел?

– Твой маленький человек в порядке. Но возникает вопрос оплаты. Эдвард обещал мне пятьдесят граммов, и это было до того, как я разбился, столкнувшись с бедным Бобом.

– Могу дать тебе гелий в кредитах и подвезти, если потребуется.

– Далеко подвезти?

– Куда пожелаешь.

– Куда угодно?

– У меня ядерный двигатель. Куда угодно означает в пределах облака Оорта.

Так девятнадцать дней спустя я миновал орбиту Феба, двигаясь со скоростью больше шести километров в секунду на долгом пути к Урану. Семь лет – достаточно времени, чтобы все отремонтировать и перейти на сберегающий режим. Я купил у Симурга щегольский новый мобиль и решил, что соберу два работающих мобиля из трех, поврежденных во время схватки.

Аэростат-6 перевел моим владельцам кредиты за гелий, так что полученная большая прибыль поможет им пережить годы моего бездействия. А когда я доберусь до места, снова начну зарабатывать.

О чем я действительно жалею, так о потере не поддающихся исчислению активов, которые накопил в системе Сатурна. Но коль приходится переселяться, лучше это делать налегке.

#камбиас

Нил Эшер
Струд
Часть 2.1

Шаттл пристыковался к станции «Панегирик», и патун, как повелось, вышел первым. Равенство – отличная идея, но в действительности патуны странствуют по Галактике уже полмиллиона лет. В развитии они опережают всех других инопланетян так же, как мы – медуз, и это заставляет задуматься о месте человечества на этой шкале. Когда чужак проходил мимо меня, я почувствовал легкий ветерок, поднятый его кюриольной матрицей (это устройство позволяет другим чужакам, например слипридам, живущим в межзвездных газовых облаках при почти абсолютном нуле, находиться на поверхности Земли и с легкостью приспосабливать окружающую их среду под устраивающие их условия. Для упрощения назовите это силовым полем, хотя на самом деле это нечто гораздо большее. Следующая история о патунах показывает, на что они способны благодаря своим кюриольным матрицам.

Всевозможные группы религиозных фанатиков-шизиков-идиотиков, конечно, сразу назначили инопланетных сверхсуществ причиной всех бед человечества и достойной мишенью, и всего через неделю после появления чужаков какой-то вооруженный бомбой самоубийца попытался взорвать в толпе патуна. Он привел в действие взрывное устройство, но внезапно оказался в невидимом цилиндре вместе с медленно сгорающей пластиковой взрывчаткой – малоприятное зрелище. Другие попытки убить патуна тоже пришли в столкновение с разнообразными симметричными ответами. К снайперу, вооруженному винтовкой с оптическим прицелом, пуля вернулась через этот самый прицел и пробила голову. Бомбист в Испании просто исчез вместе со своей машиной, чтобы появиться – все еще пребывая за рулем – на крыше деревянного дома, который баскские террористы превратили в свою базу. После этого таких попыток стало намного меньше – не потому что террористы излечились от своего безумия, а потому что были упомянуты бейлеки (летающие лазерные пушки, похожие на большие огрызки яблок), способные устроить на Земле подобие глубин Солнца; эта угроза обеспечила патунам безопасность.

Станцию «Панегирик» от системной базы отделял, если воспользоваться определением и чужаков, и моим собственным, всего один короткий шаг. Врата представляли собой просто большое кольцо на одной из площадей «Панегирика»: вы вставали в это кольцо и оказывались на месте. База – гигантский штабель дисков различного размера (девятьсот сорок километров от основания до вершины) – обращалась по орбите вокруг Юпитера. Эту базу перебросили из какой-то системы за восемьдесят световых лет в наше облако Оорта, и оттуда она со скоростью в половину световой направилась к Юпитеру, а корабли с контактерами полетели к Земле. Очевидно, мы созрели для контакта: были достаточно умны, чтобы осознать происходящее, но в то же время еще не настолько развиты, чтобы наша цивилизация погибла при столкновении с таким поражающим воображение всемогуществом.

На системной базе я начал осматриваться – ориентироваться мне помогала специальная программа, загруженная в мой планшет, – и только спустя какое-то время начал повсюду замечать струдов. До тех пор я видел их только на рисунках, и, насколько мне известно, ни один из них не бывал на Земле. Но почему здесь их несколько тысяч? И, конечно, я тут же позволил себе глухо рассмеяться. Да мне-то какое дело? Тем не менее, вновь встретившись с Найджелом и Джулией, я спросил их об этом.

– Согласно данным наших исследователей они стоят довольно-таки низко по шкале разумности и вышли в космос только благодаря протекции патунов.

Джулия изучала свой планшет, чувствуя себя неуютно в роли интервьюируемой; Найджел позади нее перегнулся через перила, снимая огромный металлический склон с прикрепленными к нему тысячами похожих на морские блюдечки струдов в состоянии спячки.

#эшер

Часть 2.2

Джулия продолжала:

– Некоторые расы полагают струдов домашними животными патунов, но и нас они ставят не выше.

– Но почему их здесь так много? – спросил я.

Она сердито показала на склон.

– Я неоднократно спрашивала об этом, и всякий раз мне советовали спросить у патунов. А те нас игнорируют: видите ли, слишком заняты своими суперважными делами.

Я подавил желание заметить, что существа, способные пересечь Галактику, не так уж высоко ценят бесконечные медиасенсации. Покорно дав еще одно «короткое» интервью, я сумел улизнуть от них и, заблудившись и не найдя дорогу в назначенный мне отель, оказался в одном из парков, сознавая, что какой-то струд всюду следует за мной…

Сидя в сдерживающей ячейке, я разглядывал монстра, надеясь, что его кюриольная матрица не заработает вновь, потому что бежать мне было некуда и, как у представителя расы, с которой только что вступили в контакт, своей такой матрицы у меня не было. На системной станции среда обитания специально создана для нас, жителей этой системы, поэтому для выживания матрица нам не нужна… и, конечно, детям не дают играть с острыми и опасными предметами. Я уже начал думать, что зря помчался к этому патуну, как вдруг меня снова неожиданно переместили и я оказался в вестибюле совершенно обычного с виду отеля. Внимательно осмотревшись, я повернулся, прошел через вращающуюся дверь и огляделся. Ага: городская улица, на первый взгляд совершенно обычная, если не считать Юпитера в небе. Именно этот район я пытался найти перед столкновением со струдом: сектор, предназначенный для людей, уютная, кажущаяся совершенно обычной база, чтобы мы не пугались и не смущались. Я вернулся в отель, слегка прихрамывая, несмотря на вспомогательный скелет, и тяжело дыша, потому что потерял ингалятор, а пластырь и пилюли переставали действовать.

– Дэвид Холл, – сказал я у стойки. – У меня забронирован номер.

Автомат опустил полированную металлическую муравьиную голову и осмотрел мою изорванную одежду; затем он заглянул в свой планшет, и через мгновение его рука – вернее, клешня – протянула мне карточку-ключ. Я направился к лифту и вскоре оказался в комнате, какую никогда не мог позволить себе на Земле; мой багаж был аккуратно сложен у кровати, а на столе – угощение за счет отеля. Я открыл бутылку шампанского и большими глотками осушил половину, выйдя на балкон. Что теперь?

До краткой встречи с врачом-слипридом мне говорили, что я могу прожить еще несколько недель, но «несомненно, пришельцы что-нибудь сумеют сделать». Что ж, они и сделали. Лекарства и вспомогательный скелет дали мне возможность передвигаться и получать хоть какое-то удовольствие от последних дней моего существования. Однако срок жизни, к несчастью, не изменился. Поэтому я твердо решил, что постараюсь увидеть как можно больше в этом замечательном месте… но в проклятый парк больше не сунусь. И я стал размышлять о том, что произошло.

Парк был пятнадцати километров в поперечнике, с земными лугами и густыми рощами саговников, похожих на лиловые ананасы и высоких, как деревья. Повсюду сновали инопланетяне, среди них очень много струдов. И один – тот самый, который, сразу уверился я, повсюду следовал за мной, – застыл и стоял, как изваяние, на ромашковом поле, а потом начал приближаться ко мне. Я вежливо посторонился, но он последовал за мной, издавая странные стоны. Тут я испугался, но не выдал себя и не шелохнулся, когда струд протянул ко мне щупальце. Может, он просто здоровался. Стрекальные клетки затрещали, как маракасы, и мою руку словно стегнули бичом, а потом она онемела, сделавшись чувствительной, как кирпич. Чудовище затряслось, как будто в сильном возбуждении.

– Съем тебя!

Чертова тварь! Я был не против знакомства с этим ублюдочным представителем братьев наших меньших, но не согласен стать его главным блюдом!

Я вернулся в номер, раскрыл чемодан, отыскал запасные ингалятор и пластырь и пошел в ванную. Час спустя я был чист и сумел превратить боль в легкую неприятность, которую постарался еще больше ослабить с помощью содержимого мини-бара. Проспав свои обычные три часа, я проснулся, чувствуя дурноту, задыхаясь и снова испытывая сильную боль. Несколько вдохов из одного ингалятора, и мои легкие раскрылись, другой ингалятор снял ощущение, будто кто-то трет мою грудь наждаком, а принятые дополнительно таблетки позволили мне проспать еще два часа, а это, знал я, все, на что я могу рассчитывать.

Я оделся и, выйдя на балкон и застегивая рубашку, смотрел на улицу. Здесь нет ни дня, ни ночи, только меняющийся лик Юпитера в оранжево-голубом небе. Стоя там и глядя на огромный шар, я решил, что все понял неправильно. Чужаки убивали людей только в порядке самозащиты, значит, произошло какое-то недоразумение. Может, наша стычка со струдом – ведь он «домашнее животное» инопланетян – из того же разряда, что случайный укус терьера в парке. Я искренне поверил в это. Но это не помешало мне испугаться, когда я услышал внизу все те же бормотание и вопли. Я посмотрел вниз и увидел струда – должно быть, того самого; он проплыл по улице и остановился. Я был уверен, что он смотрит на меня, хотя у него не было глаз.

Когда я выглянул из вестибюля отеля, струд по-прежнему ждал. На секунду я пожалел, что у меня нет пистолета или какого-нибудь другого оружия; впрочем, это сняло бы груз у меня с души, но безопасности не прибавило. Я вернулся в вестибюль и прошел к автомату за стойкой.

Я сказал без церемоний:

– Меня переместили сюда из сдерживающей ячейки, в которую поместили после моего вторжения в личное пространство патуна.

– Да, – ответил автомат.

– Это произошло потому, что я убегал от струда, который хотел меня съесть.

– Да, – повторил автомат.

– Кому я должен сообщить об этом… нападении?

– Если бы ваше нападение на патуна было преднамеренным, вас не освободили бы из сдерживающей ячейки, – прожужжал он.

– Я говорю о нападении струда на меня.

– Струд ни на кого не нападает.

– Он меня ужалил!

– Да.

– Он хотел меня съесть!

– Да.

– Он говорил: «Съем тебя, съем тебя», – сказал я, прежде чем осознал, что ответил автомат.

– Да?! – закричал я.

– Здесь недостаточно еды для струдов, – сообщил мне автомат. – Хотя Земля будет для них хорошим местом кормежки.

Я вспомнил о тысячах этих существ, которые видел здесь. Нет, я просто не мог в это поверить!

У меня по спине побежали мурашки: я услышал, как поворачивается карусельная дверь.

– Пожалуйста, вызовите помощь, – сказал я.

– Помощь не требуется. – Насекомья голова автомата повернулась к струду. – Хотя вы заставляете его страдать физически.

Думаю, тут-то мои запасы адреналина и кончились, потому что внезапно я ощутил особенно сильную боль. Я повернулся спиной к стойке и увидел струда, направлявшегося ко мне через вестибюль. Мне он показался каким-то неопрятным, грязным, жалким. На тех картинках, которые я видел, струды были более крупными и красивыми.

– Что тебе от меня нужно?

– Есть… нужно… есть, – вот все, что я смог разобрать в его невнятном реве. Я оттолкнулся от стойки и, хромая, побежал к лифту. По лестнице мне ни за что было бы не подняться. Я нажал на кнопку в тот самый миг, когда струд устремился ко мне. Вот ведь штука – я погибну, дожидаясь лифта. Струд добрался до меня в ту минуту, когда двери лифта раскрылись. Одно из стрекательных щупалец легло мне на грудь и толкнуло меня в кабину. Казалось, это озадачило тварь, и струд отпрянул. Двери лифта закрылись. Грудь у меня онемела, стало трудно дышать; я наобум тыкал в кнопки. Лифт вздрогнул и тронулся, и я упал на пол.

#эшер

Нил Эшер
Струд
Часть 3.1

Отдел изучения технологий занимал огромное дискообразное здание, похожее на мостик звездолета «Энтерпрайз», посаженный на коренастый небоскреб. Найджел непрерывно держал в кадре меня, Джулию и Линкольна, а Пирс водила камерой по сторонам, снимая панорамы. Я уже давно понял, что их интересует прежде всего количество отснятого материала – все эффекты привнесет впоследствии компьютер. Именно Пирс, азиатка с кольцами в губе, соединенными цепочками с кольцами в ухе, с «гвоздиком» в языке, предложила эту встречу, и Джулия сразу согласилась. Я же просто обрадовался, когда Джулия и Найджел вытащили меня из лифта, отвели на крышу и посадили в воздушное такси; так я смог уйти из отеля, не возвращаясь в вестибюль. Конечно, они не приняли всерьез мой рассказ о струдах, которые ждут возможности лакомиться людьми; просто их будоражила возможность снять агрессивно шокирующий документальный материал.

– У Доусона есть прямой выход на главных местных станционных шишек, – объяснил мне Линкольн. «Главными шишками» он называл патунов, которые после первого появления на Земле совершенно не интересовались его политическими последствиями. Они были физиками, биологами, инженерами и занимались только тем, что их интересовало, игнорируя все остальное. А земных политиков сводило с ума то, что существа, способные мгновенно превратить Землю в облако разреженного пара, способны часами наблюдать за слизнем, пожирающим капустный лист, но не находят времени на то, чтобы обсудить важные вопросы с президентами и премьер-министрами. Люди-ученые – совсем другое дело, а патуны явно были склонны к дидактике. Думаю, все объяснялось тем, что современные политики ничего не способны изменить всерьез и изобретатель пылесоса изменил жизнь людей куда сильнее, чем все Тэтчер и Блэры. Группу людей-ученых на борту системной базы, получавшую данные от патунов, возглавлял Доусон.

– Мы свяжемся с ним и с его помощью получим заявление одного из патунов. Доусон – их любимчик, от него ничего не скрывают, – продолжал Линкольн. – Согласно нашим источникам, ему даже позволяли изучать процесс создания кюриольных матриц.

В вестибюле здания Линкольн вначале поболтал с насекомоподобным администратором о документальном фильме, который группа снимала для канала «Эйнштейн», потом поговорил с бородатым типом на большом экране видеосвязи. Я сразу узнал Доусона, потому что сам регулярно смотрел тот канал, который Линкольн и Джулия все время бранили по дороге сюда. Доусон оказался невысоким, полным, с большой седой бородой, седыми волосами и очень необычными, почти оранжевыми глазами. Он олицетворял тот тип физика, который бесит многих своих коллег тем, что ему лучше удаются теоретические изыскания, а потом усугублял положение, добиваясь практического и прибыльного использования своих исследований. Если большинство ученых уходили из ЦЕРНа с совершенно непонятными публикациями в своих послужных списках, Доусон прибавил к уже имевшемуся огромный и реальный вклад в квантовые вычисления. Я не слушал их разговор, но меня заинтересовало то, что Доусон пристально посмотрел прямо на меня, прежде чем дать нам разрешение прийти.

Как описать внутренность диска? Столы, компьютеры, большие плазменные экраны, приборы, словно бы привезенные прямо из ЦЕРНа, множество людей, которые ходят, разговаривают, размахивают световыми указками, потрошат технику чужаков, разглядывают монтажные платы под электронными микроскопами, проводят масс-спектрографию экзотических металлов… На Земле было полно инопланетной техники, но многие механизмы превращались в дымящиеся груды, стоило лишь попробовать их разобрать. Не то чтобы они не желали нас учить – нет, они не хотели, чтобы при этом наша планета обезлюдела. Однако здесь, под непосредственным руководством патунов, все обстояло по-другому, и ученые развлекались от души.

#эшер

Часть 3.2

Линкольн и Джулия попросили Доусона в общих чертах рассказать, чем занимаются здесь люди. Я внимательно слушал, пока он описывал материалы, легкие, как полистирол, и прочные, как сталь, рассказывал о микротоме, способном резать алмазы на тонкие пластинки, о нанотехнических самовосстанавливающихся компьютерных чипах, но через некоторое время почувствовал себя очень плохо и, не будь поддерживающего скелета, оказался бы на полу. Наконец Доусон остановился перед столбами, загнутыми наверху крючком, и указал на что-то невидимое между ними. Когда я понял, что он говорит о кюриольных матрицах, я снова заинтересовался, но именно этот момент Линкольн и Джулия выбрали для главного вопроса.

– Доверяют ли вам патуны или обращаются с вами, как со струдами?

Я воззрился на сублиминальное мерцание и сквозь него – на противоположную стену помещения, где рабочий стол как будто бы начал постепенно удаляться, пока на него никто не смотрит, и наконец понял, что это идет патун с различными инструментами на спине.

– Со струдами? – переспросил Доусон.

– Да, с их домашними животными, – вмешался Линкольн. – С теми, чьим хищническим вкусам они как будто потворствуют.

Я следил, как патун уходит за столбы, к большому грузовому лифту. Сделал пару вдохов из ингалятора, не знаю точно, из которого, но как будто помогло. Мне почудились безумные стенания. Все предметы начали слегка расплываться по краям.

– С животными? – повторил Доусон, глядя на Линкольна так, словно обнаружил ранее неизвестную разновидность идиота.

– Но, наверное, в этом нет ничего страшного, – сказала Джулия, – если люди, которых скармливают струдам, так или иначе должны умереть.

Доусон покачал головой, потом сказал:

– Мне хотелось понять, как вы это подадите, потому я и разрешил вам прийти. – И повернулся ко мне. – Не лучшая была мысль – налететь на кюриольную матрицу патуна; это она среагировала на вас, а не струд.

Из грузового лифта появился струд; мерцая, он поплыл перед наблюдающим патуном. Струд двигался через зал, приближаясь ко мне. Слева от меня были столы, так что самым коротким путем к спасению было бегство вперед и к пассажирскому лифту. Я с трудом понимал, что говорит Доусон. Видите ли, легко быть смелым и разумным, когда ты цел и у тебя ничего не болит, но когда тебя на каждом шагу преследует боль, а старуха с косой караулит за углом, взгляды меняются кардинально.

– Он создал связь с вами, а вы сбежали, – сказал Доусон. – Разве вы не читали свою ориентировку? Разве не видите, что он влюблен?

Я побежал и врезался прямехонько в невидимую сеть между столбами – в кюриольную матрицу, которую изучал Доусон. Энергия пронизала мой вспомогательный скелет, и что-то почти живое через джилст проникло мне в мозг. Энергия экзоскелета, непостижимые системы отсчета, транслокация, реальность, выраженная в формулах… адекватно описать это невозможно. В панике я понимал только, где не хочу оставаться, и отчаянно силился куда-нибудь уйти. Передо мной раскрылась огромная системная база, вверху и внизу были линии, и поверхности, и точки пересечения. Изменив их рисунок, я очутился на крыше мира. Моя кюриольная матрица сохранила вокруг меня воздух и тепло, но не защитила от прекрасной и жестокой реальности, более того, даже усилила ее воздействие. Стоя на стальной плоскости, я видел, что Юпитер поистине огромен, но не бесконечен, и что в вакууме звезды не мерцают, и что невозможно не увидеть, из каких глубин они светят. Я ахнул, изменил рисунок и обнаружил, что меня окружает густой рой слипридов; их кюриольные матрицы выбросили меня вон.

Он влюблен.

Что-то стащило меня вниз, и, растянувшись на ледяной платформе, я увидел патуна, связанного с огромными машинами такими способами, которых я не мог толком понять, – он направлял энергию творения. Кюриоль дала мне возможность на мгновение увидеть, что значит быть частью технической цивилизации, насчитывающей свыше полумиллиона лет существования. И тут я понял, к чему все эти бесконечные ограничения. Понял, как это забавно. Потом патун что-то сделал, его легчайшее прикосновение привело в порядок блоки логики, и у меня в голове что-то щелкнуло.

Съесть тебя! Съесть тебя!

Конечно, все, что мне говорили, правда. Нет никаких проблем перевода – только проблемы бытия. Зачем патунам лгать? Я сполз с платформы и вышел из-за столба, бросив матрицу позади. Сомнения, на миг вновь вспыхнувшие во мне, едва не заставили меня отступить, когда струд подплыл и навис надо мной, как рваный окровавленный занавес.

– Ешь, – сказал я.

Струд бросился вперед, шурша стрекательными клетками. Когда эта тварь проглотила меня, боль была милосердно коротка, и меня объяла тьма, оборвавшая крики Джулии:

– Ты это снял? Ты снял это?

Думаю, прошло дня три, прежде чем я очнулся на ромашковом поле. Я стал на шесть килограммов легче, что неудивительно. Один из этих килограммов валялся неподалеку в виде нескольких кусков кибернетического вспомогательного скелета. Рядом стоял струд, высокий, сверкающий в искусственном освещении; он стал намного сильнее, вначале влюбившись в мой рак, а потом сожрав его, как велит ему природа. Так маленькая рыба поедает паразитов на более крупной – симбиоз. Слиприды, сражающиеся с болезнями людей, отправили меня в качестве опытного образца, и после этого им было дано «добро». А струды теперь тысячами устремляются на Землю, чтобы пожирать наши болезни.

#эшер

Роберт Шекли
Записки о Лангранаке
Часть 1.

1

Нельзя описать это место, не описав себя. Но нельзя описать себя, не описав то место. Так с чего же начать? Наверное, мне следует описывать нас вместе. Но я сомневаюсь, что сумею это сделать. Вероятно, я вообще не способен что-либо описывать.

2

Я решил начать со шпилей.

Здешний главный город называется Лангранак. Он примечателен своими шпилями. С вершины горы в пяти милях от города кажется, что он целиком состоит из шпилей - разных форм, размеров и цветов. В Венеции и Стамбуле, я видел, тоже много шпилей. Шпили, независимо от своих качеств, оказывали приятное эстетическое воздействие. Шпили Лангранака выглядели совершенно чужими. По-моему, это все, что я должен сказать о шпилях.

3

Я - человек с Земли, среднего роста и сложения, один из очень многих. Моя необычность заключается в том, что я нахожусь на чужой планете.

Большую часть времени я провожу на своем корабле. Сколько усилий было приложено, чтобы сделать его удобным и уютным. Чувствуй себя здесь как дома! Я чувствую себя здесь как дома. Раньше я смеялся над американским стилем, сейчас перестал. Мне нравится пиццераздаточная машина и фонтанчик кока-колы. Хот-догс - будто прямо от "Натана". Только кукурузные початки, жаренные на масле, еще не на уровне. Пока эту проблему не решили.

4

Здесь почти ничего не происходит. Об этом я предпочел бы не упоминать. Рассказ, по-моему представлению, должен быть насыщен приключениями и загадками: именно такие истории мне нравится читать. Но со мной ничего не случается. Вот я - на чужой планете, среди чужих существ и ничего не происходит. Тем не менее я верю, что рассказ у меня выйдет. Ведь все ингредиенты налицо.

5

Вчера я имел беседу с мэром Лангранака. Мы обсуждали проблемы космической дружбы и сошлись на том, что наши народы должны быть друзьями. Кроме того, говорили о межзвездной торговле, которую одобрили в принципе. Но при конкретном обсуждении выяснилось: мы не многое можем предложить из того, что хотят они, и наоборот. Совершенно недостаточно, чтобы оправдать высокую стоимость транспортировки. Понимаете, в их распоряжении целая планета. То же и у нас. Так что соглашение осталось чисто теоретическим.

Гораздо больше возможностей у программы туристического обмена. И они, и мы - все любят путешествовать. Цены, разумеется, фантастические, но некоторым по карману. Во всяком случае, начало будет положено.

6

Я очень много читаю. Прочитал массу книг по дзэн-буддизму, йоге, тибетскому и хинди мистицизму. "Входите в тишину как можно чаще, оставайтесь в ней как можно дольше". Вот и весь смысл, честное слово. Способы предохранения личности от болтовни и суматохи.

"Однонаправленность". Я хочу достичь ее страстно, да мозг мой не желает покоя. Приходят какие-то мысли, ощущения. Иногда удается: бренный мир отступает, я отрешаюсь минут на пять... Но это не приносит удовлетворения. Полагаю, мне нужен гуру. Я даже прикидывал, не поискать ли наставника здесь. Однако вряд ли игра стоит свеч - слишком мало у меня осталось времени. Вот так всегда.

#шекли

Часть 2.

7

Вчера ночью было затмение. Я собирался наблюдать его, но задремал над книгой и проспал. Ну и ладно. Все засняли автоматические камеры, просмотрю позже.

8

Ничего здесь не кажется странным, честно. Люди продают и покупают. Работают кто где. Попадаются нищие. Вполне постижимый мир. Конечно, я не все понимаю; но я и дома не все понимал. Хотел бы я сказать: "Что эти люди творят - просто уму непостижимо!" Но нет ничего непостижимого и невероятного. Они выполняют свою работу и живут своей жизнью. Я делаю то же самое, и все это кажется совершенно нормальным. Приходится напоминать себе, что я нахожусь на чужой планете. Не то что я могу забыть, разумеется. Просто никак не проникнусь чувством удивления.

9

Сегодня взял себя в руки и отправился на руины. Мне настоятельно рекомендовали их посетить, и я рад, что выбрался. Развалины - считается, что они принадлежат исчезнувшей несколько тысячелетий назад цивилизации расположены приблизительно в десяти милях от пригородов Лангранака. Они занимают большую площадь. Я осмотрел три главные башни, частично реставрированные. Стены украшены тонкой резьбой и барельефами разных животных, которых, как сообщил мой гид, на самом деле не существует. Кроме того, видел статуи, очень стилизованные. Гид рассказал, что им когда-то поклонялись как божествам. Еще там есть лабиринты, некогда имевшие религиозное значение.

Все это я фотографировал. Условия освещенности средние. Снимал аппаратом "Никон", через 50-миллиметровый объектив; иногда ставил 90миллиметровый.

Гид указал на любопытный факт: среди массы изображений нигде не встречается параллелограмм. Строители этих руин, вероятно, считали его эстетически невыдержанным. А может, это было религиозным табу? Не исключено, однако, что они просто не открыли форму параллелограмма, хотя широко пользовались квадратом и треугольником. Точно никому не известно.

Исследования продолжаются. Прояснение этого вопроса во многом облегчит понимание психологии древнего загадочного народа.

10

Сегодня праздник. Я пошел в город и сидел в одном из ресторанчиков, пил то, что здесь считается кофе, и наблюдал за прохожими. Очень красочное зрелище. Согласно брошюре, в этот день отмечают годовщину важной победы над соседней страной. Теперь оба государства поддерживают дружеские отношения.

11

В городе живут три основные группы людей. Старые обитатели, вроде англичан; эмигранты первой волны похожи на французов, а позднейшие эмигранты - на турок. Между этими группами существуют трения. Народную одежду, когда-то очень популярную, сейчас носят только по особым праздникам. Все жалеют об уходе обычая.

12

Иногда вечерами меня охватывает тоска. Тогда я не могу уснуть. Я читаю и слушаю записи, смотрю кино по корабельному проектору. Потом принимаю снотворное. Вероятно, скучаю по дому. Впрочем, я и дома так себя чувствовал. И принимал снотворное.

13

Боюсь, что это не очень интересная планета. Говорят, что в другом полушарии гораздо лучше. Но вряд ли я туда отправлюсь. Договор о дружбе подписан, моя работа выполнена. Пожалуй, пора улетать. Весьма жаль, что этот мир оказался совсем не экзотическим местом. Надеюсь, в следующий раз мне повезет больше.

#шекли

Чарлз Шеффилд
Леди исчезает
Часть 1.1

В чем абсурдность картины?

Полковник Уолкер Брайнт стоит в дверях Отдела конечного хранения. Он улыбается и держит под мышкой книгу.

Ответ: картина абсурдна в целом. Полковник Брайнт — именно тот человек, кто назначил (вернее, сослал) меня в Отдел конечного хранения по причинам, которые он счел убедительными и достаточными. Но сам он никогда здесь не бывал. Его можно понять: отдел расположен на шестом подземном этаже под зданием Разведывательного управления Вооруженных сил на военно-воздушной базе в Боллинге, в подвале, куда можно попасть только пешком и которого, если верить пульту управления в лифте, вообще не существует. Здесь обитают крысы, пауки и я.

Кроме того, Уолкер Брайнт улыбается лишь тогда, когда что-то обстоит не так; и я ни разу не видел, чтобы он читал что-либо, кроме разведывательных донесений и спортивных страничек газет. Полковник Брайнт с книгой — примерно то же самое, что мать Тереза с автоматом АК-47.

— Доброе утро, Джерри, — сказал он, бросил в рот мятный леденец, положил на стол книгу и уселся. — Я только что прикатил из Пентагона. Наверху чудесный весенний день.

— Откуда мне об этом знать! — Я вложил в свой ответ максимальный заряд сарказма, но у Брайнта непробиваемая носорожья шкура. Он всего лишь крякнул.

— Ты сам знаешь, Джерри, что тебя перевели сюда не для того, чтобы испортить жизнь. Я сделал это для твоего же блага: пользуйся простором и полной свободой. В общем, я узнал кое-что небезынтересное для тебя.

Проработав с человеком достаточно долго, учишься улавливать скрытый смысл его речей. «Кое-что небезынтересное для тебя» означало: «Я понятия не имею, в чем тут дело. Может, хоть ты разберешься?»

Я подался вперед и взял со стола его книгу. Это был «Человек-невидимка» Герберта Уэллса.

— Вы это читаете?

Я не называю Уолкера Брайнта «сэр», хоть режьте меня, и он, как ни странно, не протестует.

— Конечно, — кивнул он.

— Прямо так и читаете, сами?

— Пока только пролистал. На первый взгляд, не больно интересно, но я все равно собираюсь прочесть книгу толком, как только выкрою время.

Я подметил, что книга библиотечная и взята три дня назад. Если она имела отношение к нашей встрече, то полковник Брайнт владел новостью, представляющей для меня интерес, уже не меньше трех дней.

— О книге мне сказал генерал Аттуотер, — продолжил он, неодобрительно поглядывая на цитату из Суинберна, которую я повесил на стену своего кабинета: «Сюда уходят годы, отмирая, в лохмотьях бед». Я решил, что это подходящий девиз для Отдела конечного хранения, все равно что «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

— Генерал у нас эрудит, вроде тебя. Я подумал, что уж ты-то непременно читал «Человека-невидимку». Ты ведь все время читаешь.

Смысл последнего высказывания гласил: «Ты слишком много читаешь, Джерри Маседо, потому твоя башка и набита всякой чепухой вроде этой надписи на стене».

— Читал, — сознался я.

Наш разговор принимал чудной оборот. Генерал Джонас Аттуотер принадлежал к военно-воздушным силам и возглавлял целых три из числа крупнейших «черных» программ — тайных разработок с собственным колоссальным бюджетом, о которых понятия не имел американский налогоплательщик.

— Тогда ты знаешь, что тут рассказано о парне, который что-то принимает и становится невидимым, — сказал Брайнт. — Трое ученых из светил, работающих на генерала Аттуотера, сегодня утром на совещании утверждали, что с точки зрения науки это невозможно. Мне стало любопытно, что скажешь ты.

— Я согласен с учеными.

#шеффилд

Часть 1.2

Видя его разочарование, я взялся объяснять:

— Поразмыслите об этом минуту-другую — и сами поймете, почему это невозможно. Тут даже не надо вдаваться в физику. Лекарство должно так изменить ткани человеческого тела, чтобы коэффициент отражения у него стал таким же, каким обладает воздух. Тогда ваше тело не будет поглощать и рассеивать свет. Свет начнет проходить сквозь вас, не отражаясь, не преломляясь, вообще никак не изменяясь. Но если ваши глаза не поглощают свет, вы становитесь слепцом, потому что зрение — результат воздействия света на сетчатку. А пища, которую вы съели и которой надо перевариться? Было бы видно, как она претерпевает изменения в вашем пищеварительном тракте, попадая из пищевода в желудок, а оттуда в кишечник. Увы, полковник, все это — фантазии чистой воды.

— Видимо, да. — Мои слова его не очень расстроили. — Я тебя понял: невозможно, и точка. — Он встал. — Поднимемся ненадолго ко мне в кабинет. Я тебе кое-что покажу — если ты, конечно, не слишком занят.

Смотря что понимать под словом «занят»… Как всегда по утрам, я просматривал готовящиеся к печати данные по физическим наблюдениям. С конденсатами Бозе — Эйнштейна и макроскопическими квантовыми системами творилось что-то странное, но процесс протекал так стремительно, что мне пока было трудно в нем разобраться. Каждый день происходило что-то новое. Через неделю-другую должна была появиться обобщающая статья, после которой многое встанет на свои места. Я не питал надежд сказать свое слово в этой сфере, поэтому мог отложить чтение и проследовать за Брайнтом на верхний этаж. «Я тебе кое-что покажу» прозвучало почти как «Эврика!». Я терялся в догадках.

Подчиненные полковника не обратили на меня внимания. Сам Брайнт никогда ко мне не спускался, но довольно часто вызывал к себе наверх. Как ни страшно об этом подумать, полковник, кажется, питает ко мне симпатию. Что еще хуже, я тоже ему симпатизирую. По-моему, в глубине его души кроется печаль.

Мы прошли к нему в кабинет. Он запер дверь и жестом предложил сесть. Можно было подумать, что мы по-прежнему находимся на одном из подвальных этажей: в этом кабинете проводились совещания настолько секретные, что ни о каких окнах не могло идти речи.

— Что ты можешь сказать мне о Луизе Берман?

То, что я мог и что хотел сказать, — две разные вещи. Брайнту было известно, что, поступив в Управление, доктор Луиза Берман сначала работала под моим руководством в научно-исследовательском подразделении. Потом она стремительно взлетела вверх, тогда как я опускался вниз, хотя и не столь резко.

— Ее послужной список, — стараясь придерживаться фактов, начал я, — звание доктора после окончания Лос-Анджелесского университета, потом два года у Беркнера в «Карнеги-Меллон». К моменту прихода в Управление имела двадцать восемь патентов. Одному богу известно, сколько их у нее теперь. Специализируется в областях материаловедения и оптики. Не знаю, над чем она работает в настоящий момент, но это — умнейшая женщина, с какой мне доводилось знаться.

Поразмыслив над своей последней фразой, я внес редакторскую правку:

— Умнее человека я вообще не встречал.

— Тебя можно упрекнуть в необъективности. Есть данные, что вы с ней в свое время встречались.

— С тех пор прошло уже около года.

— Ходят также настойчивые слухи, Что вы были любовниками, но подтверждений этому не получено.

Я ничего не ответил. Он продолжал:

— Происходило это в нерабочее время, у вас одинаковая форма секретности, поэтому никто не забеспокоился. Теперь сотрудники генерала Аттуотера считают, что тебе больше, чем кому бы то ни было, понятны мотивы ее поступков. Это важно.

— Что-то я не пойму… Наши с ней жизни больше не пересекаются.

— С ней вообще никто больше не пересекается. В том-то и беда. — Я озадаченно уставился на него, не в силах расшифровать последнее высказывание. — Неделю назад Луиза Берман куда-то исчезла.

Я начал приподниматься.

— Ты сиди, Джерри. Она не просто пропала из дому или что-нибудь в этом роде. — Он стоял у демонстрационного проектора. — Во вторник двадцать пятого июня она, как обычно, явилась на работу. Луиза занималась проектом, для которого требовались особые условия. Единственное подходящее для этого место — Рестон. Там строжайшие меры безопасности, круглосуточная охрана, непрерывное видеонаблюдение. Единственный вход-выход, за исключением пожарных. Каждый, кто переступает порог здания, немедленно регистрируется, процедура повторяется на выходе. Все это фиксирует видеокамера.

Перед тобой на столе лежит фотокопия листка прихода-ухода от двадцать пятого июня. — Я потянулся к бумаге. — Можешь в нее не заглядывать, поверь мне на слово. Доктор Берман явилась в восемь часов двадцать две минуты и больше не уходила. Одного листка мало, тут у меня полный набор видеозаписей приходов-уходов. Камера реагирует на движение. Если пожелаешь удостовериться сам, можешь сделать это потом. Суть ясна: ее честь по чести пропустили в здание. Выход зафиксирован не был.

— Значит, она там осталась. — Мысль пренеприятнейшая: если Луиза пробыла там неделю, то, скорее всего, ее уже нет в живых.

— Внутри ее тоже нет — ни живой, ни мертвой, — сказал полковник, словно читая мои мысли. — Здание новехонькое, люди Аттуотера располагают его исчерпывающей схемой. Там нет никаких ниш и прочих мест, куда можно было бы спрятаться. Весь комплекс тщательно прочесали четыре-пять раз. Безрезультатно. Она где-то разгуливает, но мы не знаем, каким образом она ускользнула.

— И я не знаю.

На самом деле мой ответ означал: «Непонятно, при чем тут я». Видимо, между строк читали мы оба, потому что Брайнт сказал:

— Насколько известно, ты — последний, с кем доктор Берман состояла в близких личных отношениях. Не знаю, сумеешь ли ты нам помочь, но попытаться должен. Сегодня с десяти утра по распоряжению генерала Аттуотера мы с тобой имеем еще три дополнительных допуска к СКИ.

Я заерзал в кресле. СКИ — специальные категории информации. У меня и так было многовато допусков.

Уолкер Брайнт включил проектор и вставил слайд.

— Согласно документации, доктор Луиза Берман занималась в Рестоне разработкой секретной технологии «стелс» по обнаружению изображений.


Его взгляд был крайне многозначительным. Я рассмеялся своим мыслям. После «Человека-невидимки» его последняя реплика отдавала фарсом. Весь замысел технологии «стелс» зиждется на затруднении обнаружения объекта. Для этого используются либо примитивные способы подавления видимого спектра вроде особых красок, сливающихся с фоном, либо материалы с низким отражением радарного сигнала. В большинстве систем обнаружения используется активная микроволна — радар, поэтому в эту сторону и направлены почти все усилия. Бомбардировщик В-2 — блестящий пример провала технологии «стелс», поскольку на волнах большей части спектра он виден как на ладони. Это тем не менее не стало препятствием для его производства: то обстоятельство, что технология «стелс» не работает должным образом в пределах видимости, не помешало истратить на нее уйму денег.

Соображения подобного свойства стали основной причиной того, что мы с Луизой расстались. Оказавшись в разведке, человек становится обладателем такого количества сведений, что ему уже никогда не позволят расстаться с системой. Разведка становится для него таким же пленом, как янтарь для мухи; наподобие насекомого, он не может обрести свободу даже после смерти. Тебе не позволено говорить о том, что некоторые секретные проекты — полнейший бред и сплошное разбазаривание денег налогоплательщиков, поскольку корпоративное мнение гласит, что в них есть глубокий смысл. Убеждая ночи напролет Луизу в обратном, я пришел к выводу, что обязательно провалю следующую проверку на детекторе лжи (чего пока не случилось).

#шеффилд

Чарлз Шеффилд
Леди исчезает
Часть 2.1

Она придерживалась другого мнения. Разногласия касались не напрасной траты денег, что было трудно оспорить, а возможности вырваться на свободу. Она утверждала, что путь из системы существует, надо только его нащупать. После ожесточенных дискуссий, в ходе которых она обвиняла меня в пораженчестве, а я ее — в склонности к иллюзиям, каждый из нас пошел своей дорогой: она стала одолевать служебную лестницу, как будто поставила целью выпорхнуть, словно птичка, через верхнее окошко, а я, наоборот, забился в подвал, подобно слепому кроту, утратившему последнюю надежду.

Неужели она превратилась в «женщину-невидимку» и таким чудодейственным способом разрубила путы разведки?

Я не мог взять в толк, как это у нее получилось, и информация Брайнта ничуть не приблизила меня к разгадке.

— При чем тут волоконная оптика? — не вытерпел я.

Последние несколько минут, пока я сидел, погруженный в воспоминания, Уолкер Брайнт развивал именно это направление. На последней его видеограмме красовались вычерченные от руки кривые, демонстрирующие, как благодаря новой технологии потери света по всей длине оптического кабеля могут составить нулевую величину. Это было, несомненно, перспективно, с точки зрения специалиста компьютерной сферы, однако Луиза работала в совершенно другой области.

На мой вопрос он недоуменно пожал плечами.

— Я вообще не пойму, о чем тут речь. Я надеялся услышать что-нибудь путное от тебя. Это перерисовано из рабочих тетрадей Луизы Берман.

— Пока это ни о чем мне не говорит. Но вы продолжайте.

Без этого совета можно было и обойтись. Уолкер Брайнт сделал военную карьеру в основном благодаря богатым запасам Sitzfleisch, то есть терпения, настойчивости и силы характера, необходимых для просиживания на совещаниях такого количества часов, какое понадобится, чтобы измотать оппозицию. Он вовсе не собирался останавливаться. Я его антипод: по-моему, у меня гинерактивность, хотя диагноз врача отсутствует. Мне работается гораздо лучше, когда я могу свободно расхаживать взад-вперед.

Этим я и занялся, поглядывая на экран. Брайнт косился на меня, но работал, словно автомат. Пошли записи, сделанные знакомым Луизиным почерком, касающиеся новых сенсоров изображений; по ее расчетам, их можно было сделать меньше булавочной головки. Я обратил внимание, что страницы идут не подряд.

— Кто решал, какие записи переводить на слайды, а какие нет? — спросил я.

— Рич Уильямсон. Ты думаешь, он что-то пропустил?

— Рич молодец, но в своей области. Он — специалист по КВИКИ.

— Расшифруй.

— Коротковолновое инфракрасное излучение. От одного до пяти микрометров. В видимом спектре длина волны короче — около половины микрометра. Но если Луиза сделала…

— Что?

— Не важно. Если Луиза стала невидимой, то нам следует искать ее в видимой области спектра. В общем, я предпочел бы ознакомиться с ее записями в оригинале, а не довольствоваться чужими соображениями, что в них важно, а что нет.

— Для этого пришлось бы ехать в Рестон. Записи нельзя выносить. — Это было произнесено с неподдельным отвращением. С точки зрения Уолкера Брайнта, все мало-мальски важное происходило либо на поле боя, либо непосредственно в столице. Рестон, находившийся от нас на расстоянии 25 миль, был для него точкой в межзвездном пространстве.

— Превосходно, едем в Рестон.

— Ты сможешь отправиться туда сегодня днем, Джерри. Я тебе там не понадоблюсь. Но блокноты — это еще не все.

Он выключил проектор и запустил видеомагнитофон.

— Я говорил, что мы не знаем, как она вышла, — сказал он. — Но дело не только в этом. У нас есть надежные доказательства, что в здании ее нет. Сегодня мы узнали, что она еще не покидала Вашингтон, и даже получили кое-какое представление о ее перемещениях.

#шеффилд

Часть 2.2

Такие сведения позволили службе безопасности с облегчением вздохнуть. Они вечно пребывают в страхе, что кто-нибудь пропадет, причем боятся не гибели сотрудника, которая, как ни печально это событие само по себе, означает устранение риска для системы безопасности. Гораздо хуже, если сотрудник жив-здоров и покидает Америку по собственной воле или в беспамятстве, погруженный в контейнер, — чтобы передать секреты другой стране.

Я разделял их чувства. Судя по тону Брайнта, Луиза еще не превратилась в труп, который таскают туда-сюда, а действовала самостоятельно.

— Остановись на минутку, — взмолился он, — и взгляни вот на это. Мы свели воедино шесть видеозаписей, сделанных в местных банках. Как тебе известно, любая операция со счетом через банкомат в помещении банка фиксируется на пленку в целях предотвращения преступных махинаций. Деньги Луизы Берман снимались в шести разных банкоматах. Смотри внимательно.

Перед камерой стоял совершенно незнакомый мне мужчина. Он взял деньги, пересчитал их и удалился. Через некоторое время его место заняла женщина — определенно не Луиза. Она, наоборот, внесла деньги, после чего поправила шляпку, глядясь в зеркальную плоскость автомата, и отошла.

Похожая сцена повторялась еще пять раз. Разница состояла только в возрасте, росте, весе, цвете кожи и одежде клиентов. У каждого банкомата было снято по двое людей. Один был навечно занесен в архивы службы безопасности ковыряющим в носу, другой — пинающим автомат, когда что-то — видимо, количество денег на счете — пришлось ему не но вкусу. Луизы Берман на пленках не было.

— Обычные денежные операции, — прокомментировал Брайнт, когда кончилась запись. — С одной особенностью: в каждом из банкоматов снимала деньги со своих счетов — у нее их несколько — и Луиза Берман, причем в промежутках между клиентами, попавшими на пленку! У нас есть банковские чеки, подтверждающие этот факт, — можешь при желании их изучить. Все как обычно: сначала операция того, кто попал в кадр, потом деньги уходят со счета Луизы Берман, однако видеокамера снимает при этом пустоту, потом новый клиент в кадре.

— Невидимая женщина, — подытожил я.

Брайнт кивнул.

— Главный вопрос: как ей это удается?

С моей точки зрения, вопрос был поставлен неверно. По поводу того, как она это делает, у меня уже имелись кое-какие, хоть и смутные, предположения. По дороге из Вашингтона в Рестон мне не давала покоя другая, гораздо более важная загадка: зачем это Луизе?


У меня и мысли не было, что она представляет угрозу для безопасности. Мы с ней давно пришли к согласию насчет того, что наша служба в разведке — наихудшая из возможных, не считая всех остальных. Она ни за что не стала бы работать на противника. Однако, оставаясь в этом районе, она рисковала быть пойманной. Слоняясь от банкомата к банкомату и снимая в каждом по жалкой сотне, она словно бросала вызов: поймайте меня!

Все банкоматы наверняка уже находились под круглосуточным наблюдением, как и ее квартира, из чего следовало, что Луиза нашла убежище в другом месте. Но ведь я отлично знал, как она привязана к своим книгам и пленкам и как ненавидит «жизнь на чемоданах»…

Спохватившись, я убрал ногу с педали акселератора — автомобиль уже разогнался до семидесяти пяти миль в час — и задумался. Могла ли Луиза поселиться где-то еще? Если ей захотелось продемонстрировать достоинства своего изобретения, то самым правильным решением было жить дома, уходя и возвращаясь под носом у бдительных блюстителей безопасности и дразня их своей неуязвимостью.

В объект насмешки она превратила и меня. Луиза прекрасно знала, что в случае ее исчезновения меня обязательно позовут на помощь. Я представлял себе выражение ее лица и тон, каким она произносит: «Посмотрим, как ты меня поймаешь, Джерри, прежде чем до меня доберутся остальные».

Если я правильно рассчитал, в ее распоряжении оставались считаные дни. В научном подразделении работали головастые ребята, куда сообразительнее меня, которым мешали только секретность и раздробленность. Внешне такая схема выглядит вполне логично: меньше возможностей для шпионажа. Рабочие ячейки должны быть максимально мелкими, каждый должен знать ровно столько, сколько требуется для его работы, и ни на йоту больше.

Вся проблема в том, что наука задохнется, если не будет руководствоваться прямо противоположным подходом. Открытия — результат «перекрестного опыления», понимания взаимосвязей в различных сферах, не имеющих, на первый взгляд, ничего общего.

Именно на этом я и сломал себе шею: мои сражения с начальством были настолько длительными и яростными, что в итоге меня полностью отстранили от научной работы. Служба у Уолкера Брайнта позволяла мне находиться в курсе любой научной деятельности, но сам я заплатил за это огромную цену: отлучение от науки. Впрочем, я все равно остался при своем мнении.

В Рестоне у меня было достаточно времени, чтобы ознакомиться с записями Луизы. Они представляли собой сочетание дневника и рабочего журнала, где она фиксировала все, что вызывало ее интерес. Любому, кто не знаком с ней достаточно хорошо, это показалось бы полнейшим винегретом. Рич Уильямсон сделал что мог, однако оставил без внимания места, которые показались ему незначительными.

Я, в отличие от него, знал, в какой тесной сцепке находится все, чем занята Луизина голова, и не раздражался, видя запись о коже рептилий, после которой шли соображения о волоконной оптике. Заметки о чувствительности человеческого глаза при различных уровнях освещенности соседствовали с вычислениями, касающимися радаров. Запись о сенсорно-квантовой эффективности находилась на одной странице с диаграммой расположения источников света и теней в комнате; рядом с характеристиками нового сверхпроизводительного чипа помещались данные по оптическим параметрам органических веществ в зависимости от их температуры. Возможно, все это были компоненты, выстраивающиеся в единую концепцию.

Не представляла для меня секрета и добросовестность Луизы. Если бы ей дали задание, относящееся к технологии «стелс», то она посвятила бы свои дни и ночи размышлениям о ее возможностях в настоящем и будущем.

В пять часов я был в лаборатории и взял там под расписку кое-какое оборудование. Поужинал я в ресторане быстрого питания, листая «Человека-невидимку». С собой я захватил сэндвич с куриным салатом и кока-колу, зная, что мне предстоит бессонная ночь.

В шесть вечера я уже сидел на Кафедрал-авеню в машине с выключенным двигателем и опущенным стеклом водительской двери. Я намеренно остановился под знаком «парковка запрещена» напротив дома, где жила Луиза. Если бы ко мне прицепился полицейский, я бы сказал, что подвез знакомого, объехал квартал и встал бы на том же месте.

Подъезд дома вызывал интерес не у меня одного. На скамейке напротив неподвижно сидел мужчина, по улице то и дело проезжала одна и та же синяя машина с номерным знаком Виргинии. Опускались сумерки, скоро должны были зажечь фонари.

Меня так и подмывало оглядеться, но я кренился, как мог, и не отрывал взгляд от маленького продолговатого экрана на приборе, который держал в руках. Размером экранчик не превышал видоискатель фотоаппарата, да еще был разделен на две части. В левой половинке я видел стандартное изображение подъезда, как в глазке видеокамеры, в правой — то же самое, только в черно-белом варианте. Любой, кто проходил мимо или входил в дом, появлялся в обеих половинках экрана.

Вернее, почти любой. В 6:45 появилась фигура, которую зафиксировала одна правая половинка. У подъезда не было ни души, но я все равно позвал совсем негромко, чтобы меня не услышал человек на скамейке:

— Луиза! Иди сюда! Садись в машину. Подожди, сейчас я открою тебе дверцу.

Я ничего не увидел, ничего не услышал. Тем не менее вышел и распахнул дверцу, после чего застыл, как болван.

Внезапно до моих ноздрей долетел запах духов, и машина чуть осела.

— Я здесь, — окликнул меня голос Луизы.

Я захлопнул дверцу, вернулся на водительское место и завел мотор. Человек на скамейке, несмотря на свою профессиональную наблюдательность, ровно ничего не понял и не шелохнулся, когда я тронулся с места.

#шеффилд

Александр Резов
Двести Сорок Седьмой
Часть 1.

Григорий Поликарпович сидел на подоконнике, подставив теплому весеннему солнцу мягкую грудку. Далеко внизу надрывно лаяли собаки, обиженно визжали дети, и нагловатый ветер шелестел молодыми листочками. Сверху доносился лишь сиплый голос Андрея, затянувшего очередную душевную песню о жизни как таковой, и невозможно было слушать его без слез. Поэтому Григорий Поликарпович только смотрел.

Он смотрел на каменный лес, поросший, словно опятами, семействами спутниковых антенн; смотрел на железные реки, сверкающие на солнце разноцветными бликами; смотрел на далекое небо, которое через несколько часов начнет краснеть — то ли от смущения, то ли черт знает от чего. Он просто смотрел и грел свою мягкую грудку.

В окне дома напротив бесстыдно целовались вот уже на протяжении десяти или пятнадцати минут. С одной стороны, наблюдать за этим было неудобно, а с другой — разбирало дикое любопытство, сколько они еще продержатся.

— Григорий Поликарпович, милый, — послышался шепот из-за спины, — там Костика бьют. Разобрался бы.

— Сильно бьют? — безразличным тоном произнес он.

— Уже фингал поставили, нос грозятся разбить.

— Нос… Мда… Раньше думать надо было.

— Ну, Григорий Поликарпович, голубчик!

Голубь утомленно закрыл глаза, вздохнул.

— За что на этот раз?

— За рыбу, — последовал смущенный ответ.

— Куры, мыши, рыба. А потерпеть он не мог?

— Так то ж инстинкты. Неодолимые желания. Вот вы, например…

— Ладно, не начинай, — Григорий Поликарпович нехотя развернулся и запрыгнул в комнату, — халат подай лучше. И отвернись.

Варя, молоденькая аспирантка и соседка Григория Поликарповича по коммуналке, засуетилась, забегала, нелепо замахала от волнения руками, то теребя складки длинной, почти до пола, юбки, то щипля себя за нижнюю губу. Это (суетиться, бегать, махать) получалось у нее, пожалуй, лучше всех в доме. В такие моменты Варя напоминала домашнего хомячка, копошащегося в груде опилок.

Люди говаривали, что, мол, хомячком она и была. Выбегала ночью на лестничную площадку, обнюхивала коврики и обязательно какой-нибудь метила, дабы наутро в своем истинном обличий пройти мимо, брезгливо сморщив маленький носик, с выражением абсолютной непричастности на лице.

Для чего юной красавице совершать эдакое хулиганство никто ответить не мог, зато превеликое множество прочих грехов было незамедлительно записано на ее счет. Ну, забавляется девка, чего с нее взять. Сами в молодости не ангелами слыли.

Голубь, сидя на спинке дивана, беспокойно наблюдал за девушкой. Из приоткрытого окна неприятно дуло в затылок, и перья на спине начинали топорщиться, вызывая неудержимый зуд. А халата все не было. Не было его ни в шкафу, ни на стульях, ни под столом, ни даже за креслом. Поэтому Варя выскочила в прихожую, сдернула с вешалки длинный болоньевый плащ, оборвав в запале петельку, бросила его на диван и тактично отвернулась.

Минуту спустя хмурый Григорий Поликарпович в плаще и тапочках на босу ногу важно следовал за Варей. Лифт в доме сломался еще год назад, и сейчас приходилось спускаться по лестнице с девятого этажа, здороваясь с выглядывающими из квартир любопытными головами. Головы щурили глаза, поводили носами, растягивали в улыбке сухие губы. Кашляли, чихали, сморкались и вновь пропадали за обитыми дерматином дверьми. Странные были головы. Многих из них Григорий Поликарпович целиком-то ни разу не видывал. То ли домоседы, то ли «ночные».

На улице стоял дикий гомон. С полдюжины собак, взявших в круг высокий тополь, что рос у самого подъезда, хрипло лаяли, задрав кверху острые, слюнявые морды. На скамейке, прямо напротив дерева, сидела юная мамаша с ребенком на руках. Ребенок рыдал во все горло, вырывался, но матушка крепко держала свое чадо и даже пыталась укачивать, напевая сквозь стиснутые зубы колыбельную песенку. Там же, на скамейке, невозмутимо беседовали две старушки. Они осуждающе качали головами, причмокивали, и было совершенно неясно, как в подобном гвалте им удавалось хоть что-нибудь разобрать.

#резов