Аллен Стил
Хорошая крыса
Часть 3.1

Где-то за спиной звенит колокольчик. Перерыв. Что, уже полдень? Как летит время. Доктор Умник возвращается, выключает дорожки. Велит подойти к контрольным столам и снять обувь. Волдырей пока нет, но он все равно усаживает нас в кресла-каталки. О'кей, говорит, до встречи через час.

Жду не дождусь, заявляет Фил.


Ланч подают в общагу. Куриный бульон, бутерброды с сыром, салат с тунцом. Руками кручу колеса, держу поднос на коленях, тянусь за едой. Кресло-каталка для меня не в новинку, для Дуга и Сильвии тоже, но Фил явно не привык. Обливается горячим супом, вопит как резаный.

Пристраиваюсь рядом с Сильвией. На столе газеты. Студент-медик тащит письма из дому. Счета и прочий хлам мне, открытку с тропическим пляжем Сильвии.

Спрашиваю, от кого это. От брата, говорит. Интересуюсь, где ее брат живет, и она передает мне картонку.

Делаю вид, что читаю. Разбираю одно длинное слово — Мексика. Говорю: всегда хотел побывать в Мексике. Что он там делает?

Медлит. Бизнес, отвечает.

Тут следовало бы заткнуться, но нет. Что за бизнес?

Смотрит с удивлением. Разве ты не прочел?

Ах да, конечно. Это я так.

Секунду молчит, потом рассказывает. Младший брат из Миннеаполиса, но в прошлом году его сцапали федералы. Толкал из Мексики контрабандные сигареты, которые провозил в своем багажнике. Курение в Миннеаполисе под запретом. В третий раз взяли с поличным. Наказание по закону — пожизненное заключение. За продажу сигарет.

Судья назначает залог, семь штук. Сильвия приносит наличные. Братец пускается в бега, она так и знала. Смывается на юг, получает тамошнюю амнистию, устраивается на работу в мексиканскую табачную компанию. Время от времени шлет ей открытки, но не виделись они уже два года.

Круто, говорю. Она кивает. Думаю. Додумываюсь до вопроса. Нелегко так быстро надыбать семь штук. Откуда?

Минуту молчит, потом выкладывает.

Пришлось заложить роговицы.

Обычная цена — пять кусков, но на заокеанском черном рынке дают семь. Когда умрет, ее глазам ехать в Индию. По крайней мере, брат не в тюряге, говорит, но, но мне, это не оправдание.

Сильвии не хочется, чтобы ее похоронили без глаз.

Она берет открытку, переворачивает, смотрит на фотографию пляжа. Глядя на такую красоту, так и тянет махнуть в Тихуану, да?

Дивное местечко, отвечаю. Мечтаю смотаться туда. По крайней мере, твой братец выбрал славный уголок.

Смотрит на меня долго, тяжелый такой взгляд. Открытка не из Тихуаны. Она из Мехико, он живет там. Это же есть в письме. Ты что, не прочел?

Ох. Ну да, точно. Склероз.

Молчит. Придвигает к себе газету, глядит на первую страницу. Показывает на заголовок. Ну, говорит, разве не стыд?

Зыркаю на фотографию рядом со статьей. Черная с мертвым ребенком на руках рыдает в объектив. Угу, отвечаю, кошмар. Ненавижу такие новости.

Сильвия стучит пальчиком по шапке. Говорит: тут сказано, что уровень безработицы в Массачусетсе самый низкий за пятнадцать лет.

Ну да, точно. Оговариваюсь порой. Это хорошая новость, ага.

Отталкивает газету. Оглядывается посмотреть, не подслушивает ли кто. Шепчет. Ты не умеешь читать, верно?

Уши загорелись. Бессмысленно врать. Теперь она знает.

Чуть-чуть умею, отвечаю. Достаточно, чтобы разобраться с меню или авиабилетом. Но недостаточно, чтобы прочесть открытку от твоего брата или газету.

Чувствую себя глупо. Хочется встать и уйти. Забываю, что мне положено оставаться в кресле, начинаю подниматься. Сильвия опускает ладонь мне на руку, удерживает.

Все в порядке, говорит. Это не важно. И так подозревала, но не знала наверняка, пока ты не спросил, о чем пишет мой брат.

Все равно хочется смыться. Стискиваю резиновые колеса, толкаю, отъезжаю от столика.

Ну что ты, не уходи. Не хотела ставить тебя в неудобное положение. Останься.

Чувствую себя идиотом, признаюсь.

Сильвия качает головой. Снова улыбается мне. Нет, говорит, ты не идиот. Ты не глупее любого другого.

Смотрю на нее. Она не отводит взгляда. Ее глазами владеет какая-то индийская компания, но в эту секунду они принадлежат только мне.

#стил

Часть 3.2

Ты научишься читать, обещает она. Просто у тебя никогда не было такого учителя, как я.

К концу первого дня на ногах вздуваются волдыри. У остальных тоже. Доктор Умник счастлив по уши. Смешно — мозоли способны возбуждать! Думаю, не встает ли у него при виде ног.

Ученые-испытатели фотографируют наши ступни, делают заметки в своих блокнотах и принимаются мазать нам ноги. Бледно-зеленой дрянью. Консистенция — как у соплей при сильном насморке, запах — как у рождественской ели, вымоченной в керосине. Отмеряют точную дозу пипетками. Им бы кисточку взять.

Каждый получает свою порцию из разных пузырьков. Понятия не имею, капают мне лекарство или плацебо, но после нанесения зеленой слизи боль чуток утихает.

Облегчение оказывается недолгим. После обеда кожа начинает чесаться. Зуд не сильный, но трудно удержаться и не поскрести пятки. Словно гуляешь в высокой траве и тебя кусают клещи. Сильвия и Фил тоже чешутся, а Дуг — нет. Сидит себе в углу, почитывает книжку, к ногам даже не притронется. А мы смотрим ящик и то и дело хватаемся за пятки.

Чего уж гадать, и так видно, кому впаривают пустышку.

На следующий день никаких дорожек, но после завтрака спускаемся в лабораторию, позволяем профессорам еще поизучать нас. Сдаю кровь и докладываю о зуде. Слушают, кивают, фотографируют, записывают и намазывают нам на ноги еще склизкого дерьма.

На этот раз другая формула. Суперсильная Зеленая Дрянь. Наверное, из огненных муравьев. Чуть не спрыгиваю со стола. Сильвия шипит и морщится, когда обрабатывают ее ступни. Фил ругается на чем свет стоит. Двум парням приходится его схватить и держать — а не фиг лягать типа с пипеткой.

Возвращаемся наверх. Ноги по-прежнему горят. Сильвия отправляется в свою комнату. Дуг пялится в книжку. Фил безумствует, честя доктора Умника на все корки. Говорит, что подписался на это только ради пары лишних монет, не зная, что его собираются засадить в кутузку и пытать до смерти. Ему, мол, хочется одного — сунуть ноги в раковину.

Не делай этого, советую, сорвешь эксперимент. Пытаться провести ученых себе дороже. Успокойся, приятель. Пойдем покатаем шары. Отвлекись и забудь.

Ворчит что-то, а потом говорит: ладно, проехали.

Трудно играть в бильярд, сидя в инвалидном кресле, но мы все-таки ухитряемся. Недолго. Фил упорно не врубается. Мажет по легким шарам, кий у него срывается дважды. Загнал восьмерку, а у него еще четыре шара на столе. Выходит из себя. Швыряет кий на стол, разворачивает кресло и укатывает в свою комнату. Захлопывает дверь.

Смотрю на камеру под потолком. Кто-то небось следит за всем этим.

Подъезжаю к телеку, включаю, смотрю Опру. Чуть погодя появляется Сильвия. Спрашивает, не хочу ли я начать учиться читать.

Не слишком, отвечаю. Предпочитаю пялиться на Опру.

Одаривает меня взглядом, от которого встал бы и у монаха. Давай, говорит. Пожалуйста. Мне правда будет приятно.

Вырубает ящик, подкатывает к полке, начинает рыться. Думаю, ищет книжку или журнал. Мне и названий-то не прочесть. Решаю, если она возвращается с Шекспиром или еще с чем-нибудь в этом роде, сваливаю.

Нет, гляжу, тащит пачку газет. Кладет на колени, довозит эту макулатуру до стола, просит меня пристраиваться рядом.

Находит страничку юмора. Спрашивает, нравятся ли мне веселые картинки. Нет, говорю. Не интересуюсь. Улыбается и говорит, что читает комиксы каждое утро. Лучшая часть дня. Показывает на первую страницу. Вот этот, мол, ей особенно нравится. Объясняет, что этот маленький мальчик говорит тому тигру.

Вот так я начинаю учиться читать. Разглядывая, что Кальвин и Хоббс натворили на этот раз.


После ланча снова спускаемся в лабораторию на очередную проверку. Ноги больше не горят, но зудят невыносимо. На коже покраснение. Опять анализ крови, опять фотографирование, опять записи. Опять мажут ступни. На этот раз жжет меньше. И выглядит мазь слегка по-другому. Должно быть, Новая Усовершенствованная Суперсильная Зеленая Дрянь.

Профессора обращают особое внимание на ноги Фила. Толпятся вокруг него. Застревают надолго. Сравнивают его волдыри с прошлыми фотками. Один очкарик берет скальпель, соскребает с каждой ступни немного омертвевшей кожи, стряхивает на блюдце, выносит из комнаты.

Фил все твердит: что происходит? В чем дело? Имею право знать.

Ученые ничего ему не отвечают. Изучают Сильвию и Дуга, смазывают им ноги и отправляют нас троих в общагу. Филу велят остаться. Говорят, хотят провести более тщательное исследование.

Пока мы ждем лифта, мимо проходит доктор Умник. Привет-привет, и все. Направляется прямиком в лабораторию, затворяет за собой дверь.

Филу хана, говорю Дугу и Сильвии, когда мы поднимаемся в лифте. Не знаю как, но он точно напортачил.

Кивают. Понимают, что к чему. Тоже навидались такого. Иногда во время долгого эксперимента у людей крыша едет. Чаще всего у новичков. То и дело какую-нибудь тупую крысу смывает в сточную канаву.

Возвращаемся в общагу. Дуг утыкается в свою книжку, мы с Сильвией занимаемся чтением комиксов. Как раз пытаюсь разобраться, почему Сардж только что пнул Битли, когда дверь открывается и входит Фил. На своих двоих, не в кресле-каталке. Гляжу, за его спиной маячат доктор Умник и охранник.

Фил ничего нам не говорит, топает прямиком в свою комнату, собирает сумку. Сваливает, ни тебе здрасьте, ни до свидания.

Доктор Умник задерживается. Сообщает, что Фил выведен из эксперимента за смывание препарата. А также за неуважительное отношение. Заменить его уже нельзя, слишком поздно, пришлось бы начать тесты заново.

Мы молча киваем. Нет смысла говорить ему, что мы этого ожидали. Предупреждает, чтобы мы так ни-ни. Говорит, Фил ничего не получит, поскольку налицо нарушение условий контракта.

Киваем. Нет, сэр. Мы хорошие крысы.

Извиняется за беспокойство. Спрашивает, не нужно ли нам чего.

Сильвия поднимает руку. Просит каких-нибудь книжек с комиксами. Доктор Умник в замешательстве пялится на нее, но кивает. Обещает прислать комиксы завтра утром. Уходит.

Когда дверь захлопывается, Дуг отрывается от книги. Отлично, говорит. Нам достанется больше зеленой дряни.


Две недели проходят быстро.

Тесты первой фазы иногда растягиваются на вечность. Все слетают с катушек. На этот раз крыши у нас не едут, хотя шагаем по дорожкам не каждый день и свободного времени хоть завались.

Впервые делаю что-то еще, кроме как пялюсь в телевизор. Обычно валяюсь себе на кушетке в комнате отдыха, смотрю видео, кассету за кассетой, убиваю время до похода в лабораторию.

Но не теперь.

После испытаний и в свободные дни сижу за столиком с Сильвией, продираюсь сквозь странички юмора.

Иногда помогает Дуг, когда Сильвии нужно вздремнуть или когда у нее слишком болят ноги. Оба терпеливы. Не обращаются со мной как с сосунком или тормозом, не смеются, когда мне не разобрать длинное слово, подсказывают, как правильно произносить его, снова и снова, пока у меня не получается. Если что-то сложное, Сильвия объясняет, что это значит, простыми словами или даже рисует маленькие картинки. Делает заметки на почтовой бумаге и изучает их вечерами, пока я не вырублюсь.

После первых дней уже самостоятельно справляюсь с юмористическими страничками, потом начинаем комиксы, которые таскает нам доктор Умник. Вначале «Арчи и Джугхед», потому что они простые. Когда Сильвии нет поблизости, обсуждаем с Дугом, кого бы мы трахнули, Бетги или Веронику, но вскоре я принимаюсь за «Бэтмена» и «Людей-X». Обнаруживаю, что комиксы куда лучше фильмов.

Дуг хороший учитель, но я предпочитаю Сильвию.

Забавные вещи творятся. Понимаю газетные заголовки. Они больше не кажутся мне инопланетными. Открываю, что они и в самом деле что-то значат. Такого по ящику не показывают.

Затем начинаю разбирать названия на корешках книжек Дуга. Выясняю, что он любит фантастику и шпионские романы. Говорит, книги лучше кино. Верю, когда он рассказывает, о чем они. Все еще не могу прочесть, потому что пока мне нужны картинки, чтобы понимать слова, но впервые действительно хочется узнать, что там, в книгах.

#стил

О. Генри
Трест, который лопнул
Часть 1.

– Трест есть свое самое слабое место, – сказал Джефф Питерс.

– Это напоминает мне, – сказал я, – бессмысленное изречение вроде «Почему существует полисмен?».

– Ну нет, – сказал Джефф, – между полисменом и трестом нет ничего общего. То, что я сказал, – это эпиграмма… ось… или, так сказать, квинтэссенция. А значит она, что трест и похож и не похож на яйцо. Когда хочешь раскокать яйцо, бьешь его снаружи. А трест можно разбить только изнутри. Сиди на нем и жди, когда птенчик разнесет всю скорлупу. Поглядите, какой выводок новоиспеченных колледжей и библиотек щебечет и чирикает по всей стране. Да, сэр, каждый трест носит в своей груди семена собственной гибели, как петух, который в штате Джорджия вздумает запеть слишком близко от сборища негров-методистов, или тот член республиканской партии, который выставляет свою кандидатуру в губернаторы Техаса.

Я шутя спросил Джеффа, не приводилось ли ему на протяжении его пестрой, полосатой, клетчатой и крапленой карьеры стоять во главе предприятия, которому можно было бы дать наименование треста. К моему удивлению, он признал за собой этот грех.

– Один-единственный раз, – сказал он. – И никогда печать штата Нью-Джерси не скрепляла документа, который давал бы права на более солидный и верный образчик законного ограбления ближних. Все было к нашим услугам – вода, ветер, полиция, выдержка и безраздельная монополия на ценный продукт, чрезвычайно нужный потребителям. Ни один враг монополий и трестов не мог бы найти в нашем предприятии никакого изъяна. В сравнении с ним маленькая нефтяная афера Рокфеллера казалась жалкой керосинной лавчонкой. И все-таки мы прогорели.

– Возникли, вероятно, какие-нибудь неожиданные препятствия? – спросил я.

– Нет, сэр, все было именно так, как я сказал. Мы сами себя погубили. Это был случай самоликвидации. Люлька оказалась с трещинкой, как выразился Альберт Теннисон[1].

Вы помните, я уже рассказывал вам, что мы работали несколько лет в компании с Энди Таккером. Этот Энди был гениальный мастак на всякие военные хитрости. Каждый доллар в руке у другого он воспринимал как личное для себя оскорбление, если не мог воспринять его как добычу. Он был человек образованный, и к тому же полезных сведений у него была уйма. Он почерпнул из книг богатейший опыт и мог часами говорить на любую тему, насчет идей и всяких словопрений. Нет такого жульничества, которого бы он не испробовал, начиная с лекций о Палестине, которые он оживлял, показывая с помощью волшебного фонаря снимки ежегодного съезда закройщиков готового платья в Атлантик-Сити, и кончая ввозом в Коннектикут целого моря поддельного древесного спирта, добытого из мускатных орехов.

Как-то весной нам с Энди случилось на короткое время побывать в Мексике, где один капиталист из Филадельфии заплатил нам две тысячи пятьсот долларов за половину паев серебряного рудника в Чихуахуа. Да нет, такой рудник существовал. Все было в порядке. Другая половина паев стоила двести или триста тысяч долларов. Я часто думал потом: кому принадлежал этот рудник?

Возвращаясь в Соединенные Штаты, мы с Энди споткнулись об один городишко в Техасе, на берегу Рио-Гранде. Назывался городишко Птичий Город, но жили там вовсе не птицы. Там было две тысячи душ населения, все больше мужчины. На мой взгляд, возможность существовать им давали главным образом густые заросли чапарраля, окружавшие город. Иные из жителей были скотопромышленники, иные – картежники, иные – лошадиные барышники, иные – и таких было много – работали по части контрабанды. Мы с Энди поселились в гостинице, которая представляла собой нечто среднее между книжным шкафом и садом на крыше. Чуть мы прибыли туда, пошел дождь. Как говорится, залез Ной на гору Арарат и отвернул краны небесные.

Надо сказать, что хотя мы с Энди и непьющие, но в городе было три кабака, и все жители целый день и добрую половину ночи шагали по треугольнику из одного в другой. Каждому было отлично известно, что ему делать со своими деньгами.

#генри

Часть 2.

На третий день дождь чуть-чуть перестал, и мы с Энди отправились за город полюбоваться прегрязной природой. Птичий Город был построен между Рио-Гранде и широкой ложбиной, где прежде протекала река. Сейчас, когда река вздулась от дождей, дамба, отделявшая ее от старого русла, была размыта и совсем сползала в воду. Энди долго смотрел на нее. Ум у этого человека никогда не дремал. Не сходя с места, он открыл мне идею, которая осенила его. Вот тогда-то мы и основали трест, а потом вернулись в город и пустили в ход свою идею.

Первым делом мы отправились в главный салун, который назывался «Голубая змея», и приобрели его в собственность. Это стоило нам тысячу двести долларов. А потом мы зашли на минутку в бар мексиканца Джо, поговорили о погоде и так, между делом, купили его за пятьсот. Третий нам охотно уступили за четыреста.

Проснувшись на следующее утро, Птичий Город увидел, что он превратился в остров. Река прорвала дамбу и хлынула в старое русло; весь город был окружен ревущими потоками воды. Дождь лил не переставая; на северо-западе висели тяжелые тучи, предвещавшие на ближайшие две недели еще штук шесть среднегодовых осадков. Но главная беда была впереди.

Птичий Город выпорхнул из гнезда, отряхнул перышки и поскакал за утренней выпивкой. И ах! Бар мексиканца закрыт, другой пункт спасения утопающих – тоже. Естественно, из всех глоток разом вырывается крик изумления и жажды, и жители скопом несутся в «Голубую змею». И что же они видят в «Голубой змее»? За одним концом стойки сидит Джефферсон Питерс, этакий восьминогий спрут-эксплуататор, справа у него кольт и слева у него кольт, и он готов дать сдачи либо долларами, либо пулей. В заведении – три бармена, а на стене вывеска в десять футов длины: «Каждая выпивка – доллар». Энди сидит на несгораемой кассе, на нем шикарный синий костюм, в зубах первоклассная сигара, вид выжидательный. Тут же начальник полиции с двумя полисменами: трест обещал им бесплатную выпивку.

Да, сэр, не прошло и десяти минут, как Птичий Город понял, что дверца клетки захлопнулась. Мы ждали бунта, но все обошлось спокойно. Жители знали, что они в наших руках. Ближайшая станция железной дороги находилась за тридцать миль, и можно было с уверенностью сказать, что вода в реке спадет не раньше, чем через две недели, а до той поры переправа невозможна. И жители выругались, но очень учтиво, а потом стали сыпать доллары к нам на прилавок так исправно, что звон стоял, как от попурри на ксилофоне.

В Птичьем Городе было около полутора тысяч взрослых мужчин, достигших легкомысленного возраста; чтобы не умереть от тоски, большинству из них требовалось от трех до двадцати стаканов в день. Пока не схлынет вода, «Голубая змея» оставалась единственным местом, где они могли получить их. Это было и красиво и просто, как всякое подлинно великое жульничество.

К десяти часам утра серебряные доллары, сыпавшиеся на стойку, немного замедлили темп и стали вместо джиги наигрывать тустепы и марши. Но я глянул в окно и увидел, что сотни две наших клиентов вытянулись длинным хвостом перед городской сберегательной и ссудной кассой, и понял, что они хлопочут о новых долларах, которые высосет у них наш восьминог своими мокрыми и скользкими щупальцами.

В полдень все ушли по домам обедать, как и подобает фешенебельным людям. Мы разрешили барменам воспользоваться этим кратким затишьем и тоже пойти закусить, а сами стали подсчитывать выручку. Мы заработали тысячу триста долларов. По нашему подсчету выходило, что, если Птичий Город останется островом еще две недели, у нашего треста будет достаточно средств, чтобы пожертвовать Чикагскому университету новое общежитие с обитыми войлоком стенами для всех профессоров и доцентов и подарить ферму каждому добродетельному бедняку в Техасе, если участок земли он купит за собственный счет.

Энди – того так и распирало от гордости, потому что ведь план первоначально зародился в его предпосылках. Он слез с несгораемой кассы и закурил самую большую сигару, какая только нашлась в салуне.

– Джефф, – говорит он, – я думаю, что во всем мире не найти пауков-эксплуататоров, столь изобретательных по части угнетения рабочего класса, как торговый дом «Питерс, Таккер и Сатана». Мы нанесли мелкому потребителю чувствительнейший удар в область солнечного переплетения. Что, не так?

– Верно, – говорю я, – выходит, что ничего нам не останется, как заняться гастритом и гольфом или заказать себе шотландские юбочки и ехать охотиться на лисиц. Этот фокус с выпивкой, по-видимому, удался. И мне он по душе, – говорю я, – ибо худой жир лучше доброй чахотки.

Энди наливает себе стаканчик нашей лучшей ячменной и препровождает его по назначению. Это была его первая выпивка за все время, что я его знал.

– Вроде как излияние богам, – пояснил он.

Почтив таким образом языческих идолов, он осушил еще стаканчик – за преуспеяние нашего дела. А потом и пошло – он пил за всю промышленность, начиная от Северной тихоокеанской дороги и кончая всякой мелочью вроде заводов маргарина, синдиката учебников и федерации шотландских горняков.

– Энди, Энди, – говорю я ему, – это очень похвально с твоей стороны, что ты пьешь за здоровье наших братских монополий, но смотри, дружок, не увлекайся тостами. Ты ведь знаешь, что самые наши знаменитые и всеми ненавидимые архимиллиардеры не вкушают ничего, кроме жидкого чая с сухариками.

#генри

Часть 3.

Энди ушел за перегородку и через несколько минут вышел оттуда в парадном костюме. Во взгляде у него было что-то возвышенное и смертоносное, этакий, я бы сказал, благородный и праведный вызов. Очень не понравился мне этот взгляд. Я всматривался в Энди с беспокойством: какую штуку выкинет с ним виски? В жизни бывают два случая, которые неизвестно чем кончаются: когда мужчина выпьет в первый раз и когда женщина выпьет в последний.

За какой-нибудь час «муха» у Энди выросла в целого скорпиона. Снаружи он был вполне благопристоен и умудрялся сохранять равновесие, но внутри он был весь начинен сюрпризами и экспромтами.

– Джефф, – говорит он, – ты знаешь, что я такое? Я кратер, живой вулканический кратер.

– Эта гипотеза, – говорю я, – не нуждается ни в каких доказательствах.

– Да, я огнедышащий кратер. Из меня так и пышет пламя, а внутри клокочут слова и комбинации слов, которые требуют выхода. Миллионы синонимов и частей речи так и прут из меня на простор, и я не успокоюсь, пока не произнесу какую-нибудь этакую речь. Когда я выпью, – говорит Энди, – меня всегда влечет к ораторскому искусству.

– Нет ничего хуже, – говорю я.

– С самого раннего детства, – продолжает Энди, – алкоголь возбуждал во мне позывы к риторике и декламации. Да что, во время второй избирательной кампании Брайана[2] мне давали по три порции джина, и я, бывало, говорил о серебре на два часа дольше самого Билли. Но в конце концов мне дали возможность убедиться на собственном опыте, что золото лучше.

– Если тебе уж так приспичило освободиться от лишних слов, – говорю я, – ступай к реке и поговори, сколько нужно. Помнится, уже был один такой старый болтун, – звали его Кантарид, – который ходил на берег моря и там облегчал свою глотку.

– Нет, – говорит Энди, – мне нужна аудитория, публика. Я чувствую, что дай мне сейчас волю – и сенатора Бэвриджа прозовут Юным Сфинксом Уобаша. Я должен собрать аудиторию, Джефф, и утихомирить свой ораторский зуд, иначе он пойдет внутрь и я буду чувствовать себя ходячим собранием сочинений миссис Саутворт в роскошном переплете с золотым обрезом.

– А на какую тему ты хотел бы поупражнять свои голосовые связки? – спрашиваю я. – Есть ли у тебя какие-нибудь теоремы и тезисы?

– Тема любая, – говорит Энди, – для меня безразлично. Я одинаково красноречив во всех областях. Могу поговорить о русской иммиграции, или о поэзии Китса, или о новом тарифе, или о кабильской словесности, или о водосточных трубах, и будь уверен: мои слушатели будут попеременно то плакать, то хныкать, то рыдать, то обливаться слезами.

– Ну что ж, Энди, – говорю я ему, – если уж тебе совсем невтерпеж, иди и вылей весь избыток своих словесных ресурсов на голову какому-нибудь здешнему жителю, который подобрее и повыносливее. Мы с нашими подручными и без тебя тут управимся. В городе скоро кончат обедать, а соленая свинина с бобами, как известно, вызывает жажду. К полуночи у нас будет еще полторы тысячи долларов.

И вот Энди выходит из «Голубой змеи», и я вижу, как он останавливает на улице каких-то прохожих и вступает с ними в разговор. Не прошло и десяти минут, как вокруг него собралась небольшая кучка людей, а вскоре я увидел, что он стоит на углу, говорит что-то и машет руками, а перед ним уже порядочная толпа. Потом он повернулся и пошел, а толпа за ним, а он все говорит. И он повел их по главной улице Птичьего Города, и по дороге к ним приставали еще и еще прохожие. Это напомнило мне старый фокус, о котором я читал в книгах, как один дудочник все играл на дудке и до того доигрался, что увел с собой всех детей, какие только были в городе[3].

Пробило час, потом два, потом три, а ни одна птица так и не залетела к нам выпить. На улицах было пусто, одни утки, да изредка женщина пройдет мимо в лавчонку. А между тем дождик почти перестал.

Какой-то мужчина остановился у нашей двери, чтобы соскрести грязь, налипшую на сапоги.

– Милый, – говорю я ему, – что случилось? Сегодня утром здесь царило лихорадочное веселье, а теперь весь город похож на развалины Тира и Сифона, где по стенам ползает одинокая ящерица.

– Весь город, – отвечает он, – собрался у Сперри, на складах шерсти, и слушает речь вашего друга-приятеля. Что и говорить, он умеет извлекать из себя всякие звуки касательно разных материй.

– Вот оно что, – говорю я. – Ну, надеюсь, что он сделает перерыв, sine qua non[4], очень скоро, потому что от этого страдает торговля.

До самого вечера к нам не заглянул ни один клиент. В шесть часов два мексиканца привезли Энди в салун: он возлежал на спине их осла. Мы уложили пьяного в постель, а он все еще бормотал, жестикулируя руками и ногами.

Я закрыл кассу и пошел разузнать, что случилось. Вскоре мне попался человек, который рассказал мне всю историю. Оказывается, Энди говорил два часа подряд. Он произнес самую великолепную речь, какую, по словам этого человека, когда-либо слышали не только в Техасе, но и на всем земном шаре.

– О чем же он говорил? – спросил я.

– О вреде пьянства, – ответил тот. – И когда он кончил, все жители Птичьего Города подписали бумагу, что в течение целого года в рот не возьмут спиртного.

#генри

Аллен Стил
Хорошая крыса
Часть 4.1

Трудно описать. Словно бредешь под дождем по густому лесу, где не видно ничего, кроме теней, и думаешь, будто ночь, и пытаешься держаться тропы, потому что не знаешь, что по сторонам. И вдруг деревья заканчиваются, и ты на лугу. Солнце прямо над головой, тепло, и впереди расстилаются долины, и горы, и цветы, и все такое красивое, что хочется провести тут остаток жизни.

Вот на что это похоже. Вдруг оказывается, я не такой тупой, каким себя считал.

Как-то ночью, когда все расходятся по комнатам и вырубают свет, ловлю себя на том, что плачу. Плачется не легко, не так меня воспитали. Помню, как папаша, застав меня за хлюпаньем, выбивал из меня дерьмо, обзывал сопляком и девчонкой. Не просто это объяснить, и не в двух словах, но отчасти потому он и забрал меня из школы и отправил работать в своем гараже. Сказал, хочет, чтобы я был мужчиной, и не желает, чтобы безбожники-либералы пудрили мне мозги книжонками и идейками.

Когда он скопытился, рухнув замертво с гаечным ключом в руке, мне как раз стукнуло восемнадцать. Единственной вещью в моем бумажнике оказалась призывная повестка, которую я не мог прочесть. Служба позволила мне посмотреть мир и внушила желание узнать больше, но возвращаться в школу было уже слишком поздно. Чтобы держаться на плаву и иметь возможность ездить по свету, мне оставалось только сделаться крысой. Крысой, которой ее тело не принадлежит.

Есть что-то неправильное в том, что закон позволяет людям становиться крысами, потому что крысу уважают больше человека. Крыса не может научиться читать, а человек может. Только никто не хочет тратить деньги на школы. Скорее уж их вбухают в строительство тюрем, а потом станут швырять туда тех, кто продает сигареты. А тем временем учителям приходится делать то, от чего закон защищает крыс.

Реву той ночью не из-за Сильвии или ее брата, хотя и из-за них тоже. Плачу о потерянных годах своей жизни.


Провожу дни, пытаясь узнавать как можно больше, но одну вещь обойти никак не могу.

Сильвию.

Начал учиться читать, потому что хотел трахнуть ее. Соглашаться с ней казалось простейшим способом затащить ее в постель.

Во время эксперимента секс с другими крысами — ни-ни, это четко прописывается в контракте. Видал, как кой-кого вышвыривали только за то, что застали в чужой комнате, даже если оба и штанов не сняли. Но когда опыты заканчиваются и все при своих, нет ничего дурного в том, чтобы оттянуться в ближайшем мотельчике.

Все еще тянет переспать с Сильвией. Иногда встает, просто когда сижу рядом с ней в комнате отдыха и она помогает разобрать слово, которого я раньше не встречал. Не отрываю от нее глаз, когда она бежит по дорожке рядом со мной.

Только сейчас все по-другому. Дело не в том, чтобы затащить Сильвию в дешевый мотель на короткий сеанс сунь-вынь. И даже не в уроках чтения. Просыпается какое-то пугающее чувство к ней.

Два дня до конца испытаний. Одни в комнате отдыха, читаем друг дружке «Человека-Паука». Спрашиваю ее прямо. Говорю: эй, почему ты помогаешь мне?

Продолжает смотреть в книжку, но отводит волосы с лица и слегка улыбается. Потому что я учитель, говорит, и это моя профессия. Ты мой первый ученик после колледжа.

В парке куча бродяг, не умеющих читать, говорю… Всегда можно учить их. Зачем возиться со мной?

Долго смотрит на меня. Не сердито, не холодно. Не разобрал как.

Потому что, отвечает, мне всегда хотелось побывать в Катманду, и, возможно, я нашла того, кто отвезет меня туда.

Могу отвезти тебя туда. Могу отвезти тебя в Непал, в Бразилию, в Ирландию. В Мексику, навестить твоего брата, если хочешь.

Краснеет. Отводит взгляд на миг, потом снова смотрит на меня. А может, ты просто хочешь отвезти меня в ближайший мотель, когда все закончится? Через это я уже проходила. И больше не намерена.

Трясу головой. Катманду лучше, говорю. Восход над Аннапурной — просто потрясно. Люблю очень. Хочу, чтоб ты увидела.

Любишь? Я просто учу тебя читать.

#стил

Часть 4.2

Оглядываюсь, не видит ли кто. Никого, но за камерой наблюдения, которая под потолком, точно кто-то есть.

Ну и черт с ними. Опускаю руку под стол, нахожу ее пальцы. Еще одно слово, которому ты меня научила, говорю.

Улыбается. Руку не убирает. Находит в кармане карандаш, сует мне, придвигает листок бумаги.

Если сумеешь его написать, говорит, я тебе поверю.


В последний день тестов первой фазы испытания продукта завершаются полным успехом. Последний замес Новейшей Усовершенствованной Зеленой Дряни не воняет, не обжигает, не вызывает зуда и лечит волдыри на ступнях. Против судорог у нас в ногах он не помогает, но это к делу не относится.

Доктор Умник нас благодарит, подписывает чеки. Сообщает, что мы отличные подопытные. Надеется вскоре снова поработать с нами. Кстати, в марте вы свободны? Программа испытаний нового антидепрессанта. Сейчас он ищет объекты исследования. Так как насчет весны?

Гляжу на Сильвию. Она сидит рядом. Ничего не говорит. Смотрю на чек. Выписан со счета Первого Бостонского Банка доктором Леонардом Уайтом.

Спасибо, доктор Уайт, говорю. Мой агент свяжется с вами. Чао.

У выхода нас поджидает такси. Просим водителя доставить нас к ближайшему отелю.


Прошло три года после нашей с Сильвией встречи в Бостоне. С тех пор кое-что изменилось.

Я наконец отвык от уличного языка. Все еще учусь, но уже не избегаю личных местоимений и не чувствую необходимости говорить обо всех событиях в настоящем времени. Тем из вас, кто терпеливо выносил корявый слог этого повествования, приношу свои искренние извинения. Я пытался изобразить человека, которым был до того, как Сильвия вошла в мою жизнь.

Деньги, полученные за бостонские тесты, мы потратили на путешествие в Мехико, где Сильвия впервые за два года увидела своего брата. Через шесть месяцев мы полетели в Непал и отправились пешком по Аннапурне. Я показал Сильвии рассвет над Гималаями. Потом мы побывали на сафари в Кении и сплавлялись по Амазонке. Сейчас планируем весеннее путешествие в Северную Канаду, за Полярный круг. Холодновато, на мой вкус, но она хочет увидеть северное сияние.

А для моей крошки — все, что угодно.

В первую ночь в Катманду я пообещал подарить ей мир, который знаю, в обмен на тот, который знает она, и на нее саму. Она выполняет свое обещание, а я — свое.

Тем не менее мы все еще крысы.

Мы не можем пожениться, потому что лаборатории, обеспечивающие наши доходы, не принимают в качестве подопытных семейные пары. И хотя мы уже почти три года живем вместе, мы зарегистрированы в разных городах, раздельно заполняем налоговые декларации, и у каждого собственный банковский счет. Ее письма пересылают мне, но только наши агенты знают, в чем дело. Наверное, мы никогда не заведем детей, по крайней мере, пока не решим отказаться от этой странной свободы, которую обрели.

А свобода не достается даром. Я заложил последнюю полезную ткань своего тела. Сильвия не сумела снова вступить во владение роговицами, несмотря на все попытки отыскать законную лазейку, которая позволила бы ей сделать это, и хотя может настать время, когда ей придется отдать орган или два, она все еще настаивает, что ее тело — это ее тело.

Больнее всего то, что мы вынуждены время от времени принимать участие в тестах первой фазы, тратя по нескольку недель в год. Иногда мы попадаем на одни и те же опыты в одном и том же Исследовательском центре, так что притворяемся, будто незнакомы.

Я все никак к этому не привыкну, но тут уж ничего не поделаешь.

Но деньги хорошие, авиаперелеты бесплатные, и иногда мы встречаем старых друзей. Пару месяцев назад провели неделю с Дугом, участвуя в экспериментах по гипотермии в Колорадо. Мы с ним обсуждали любимые романы Жюля Верна, сидя в трубах с ледяной водой.

Как бы то ни было, такая жизнь меня устраивает. У нас с Сильвией достаточно денег, чтобы оплачивать счета, и мы бываем в самых интересных местах по всему свету. Рядом со мной женщина, которую я люблю, моя матушка перестала донимать меня насчет работы, и я научился читать.

И не только это: мы всегда можем сказать, что вносим свой вклад в развитие пауки и всего человечества.

Чего еще желать хорошей крысе?

#стил

Сергей Довлатов
Двести франков с процентами

На окраине Парижа в самом конце грязноватой улицы Матюрен-Сен-Жак есть унылый шестиэтажный дом. Под чердаком его снимал мансарду высокий кудрявый юноша с азиатскими глазами.

Утром он с потертым бюваром торопился в канцелярию герцога Орлеанского, где служил младшим делопроизводителем. Локти его тесного сюртука и колени панталон блестели. Юноша замазывал предательски лоснящиеся места чернилами. Чернил в канцелярии герцога Орлеанского хватало с избытком.

Питался он скверно, луком и разбавленным вином. (Во Франции плохое вино дешевле керосина). Юноша ненавидел лук и был равнодушен к вину.

Напротив его дома был маленький трактир. Над дверью висела сосновая шишка из меди размером с хорошую тыкву. Заведение так и называлось — «Сосновая шишка».

Иногда после работы юноша заходил сюда и долго вдыхал аромат жареной картошки. Потом небрежно говорил хозяину:

— Заверните-ка…

— Но вы и так должны мне сорок франков! — негодовал папаша Жирардо.

— Вот погодите немного, — заверял его юноша, — скоро я разбогатею и щедро вам отплачу.

В результате он уносил к себе в мансарду немного жареной картошки. Его долг папаше Жирардо все увеличивался.

И вот, в один прекрасный день высокий кудрявый юноша с азиатскими глазами исчез. Его комнатушку под чердаком занял другой молодой человек в таких же лоснящихся холщовых панталонах.


Шли годы. Трактир «Сосновая шишка» приходил в упадок. В бедном студенческом квартале трактирщику с добрым сердцем разбогатеть нелегко.

Наконец папаша Жирардо заколотил ставни. Теперь он промышлял с маленьким лотком в аристократическом квартале Сен-Жермен. Может быть, кто-нибудь из богачей, утомленных трюфелями и шампанским, захочет отведать жареной картошки?

Как-то раз возле него остановился фиакр, запряженный парой гнедых лошадей. Сначала высунулась нога в козловом башмаке с серебряной пряжкой. Затем появился весь господин целиком.

Вишневого цвета фрак, белоснежное жабо, и над всем этим — курчавые седеющие волосы и молодые азиатские глаза.

Святая Мария! Папаша Жирардо узнал бедного юношу из мансарды. И тот узнал своего кредитора, обнял его и прижал к широкой груди, стараясь не помять жабо.

— Я, кажется, что-то задолжал тебе? — спросил нарядный господин.

— Ровно двести франков, — ответил торговец, — деньги сейчас были бы очень кстати!

— Денег у меня при себе нет, — заявил господин, — нашему брату не очень-то много платят. Но я щедро расплачусь с тобой, дружище. Я расплачусь с тобой… бессмертием!

И, хлопнув изумленного торговца по плечу, он исчез в роскошном подъезде, возле которого дежурил угрюмый привратник в ливрее с золотыми галунами.


Прошло три месяца. Папаша Жирардо возвращался домой. Сегодня ему не удалось продать ни единой картофелины. Видно, трюфели и шампанское не так уж быстро надоедают аристократам.

Он свернул за угол и обмер. Десятки шикарных экипажей запрудили улицу Матюрен-Сен-Жак. Возле заколоченных ставен его кабачка толпился народ. Нарядные господа в блестящих цилиндрах колотили в запертые двери лакированными штиблетами, восклицая:

— Открывай скорее, наш добрый Жирардо! Мы проголодались!

— В чем дело? — произнес торговец. — Чему я обязан?!

Какой-то щеголь с удивлением посмотрел на него.

— А ты не знаешь, старик? Да ведь это «Сосновая шишка»! Самый модный кабачок Франции!

— Вы смеетесь надо мной! — взмолился бедняга Жирардо.

Щеголь достал из кармана томик в яркой обложке.

— Читать умеешь?

Папаша Жирардо кивнул.

Щеголь раскрыл книжку.

— «Жизнь теперь представляется в розовом свете!..» — воскликнул герцог. Затем он и его друзья направились в кабачок «Сосновая шишка» на улице Матюрен-Сен-Жак, где достопочтенный метр Жирардо чудесно накормил их…»

— Назовите мне имя сочинителя! — вскричал потрясенный торговец.

И услышал в ответ:

— Александр Дюма!

#довлатов

Фредерик Браун
Двойная мораль
Часть 1.

11 апреля. Трудно сказать, что я почувствовал, шок, страх или удивление, когда осознал впервые, что там, по ту сторону стекла, могут действовать совсем другие правила и законы. Я же всегда полагал, что мораль неизменна и одинакова для всех. Да и как же иначе, ведь существование двух Моральных Кодексов было бы вопиющей несправедливостью.

Надо думать, их цензура просто дала сбой, вот и все.

Хотя это не так уж важно, но только началось все с вестерна. Я был Уитни Грантом, шерифом из Вест-Пекос, отличным наездником, классным стрелком и стопроцентным героем. Банда негодяев, сущих головорезов, гонялась за мной по всему городишке, а так как у прочих граждан смелости было в обрез, то и пришлось всех бандитов взять на себя. Черный Бэрк, главарь этих мерзавцев (я, к сожалению, не зашиб его до смерти, а только выбил из седла), сказал мне потом, когда мы разговаривали сквозь решетку тюряги, что ему эта история показалась как две капли воды похожей на «Луну в небе». Что ж, допустим, похожа. А собственно говоря, какого черта?! «Луна в небе», всего лишь кинолента, и если в реальной жизни случайно происходит нечто сходное с выдумкой, так что в этом особенного?

Но еще раньше, то есть когда шел показ, я ненароком заглянул сквозь стекло (мы его тут иногда зовем «экран») в тот, в другой мир. Так бывает время от времени, но только в минуты, когда твой взгляд перпендикулярен плоскости экрана. В таких, не очень частых, ситуациях нам удается подсмотреть кое-что из жизни того, другого мира, мира, в котором тоже существуют люди, причем очень похожие на нас, за исключением того, что они не кипят в водовороте страстей и не ведут, подобно нам, жизни, исполненной приключений, а просто сидят и внимательно наблюдают через стекло за нашими движениями. И по какой-то непонятной для меня причине (мало ли тайн на свете!) нам никогда не встречаются среди людей, глазеющих на нас сквозь экран из вечера в вечер, одни и те же лица.

В гостиной, куда я нечаянно заглянул, сидела юная пара.

Они расположились на софе, и тесно, очень тесно прижавшись друг к другу, целовались всего лишь в нескольких футах от меня. Ну что ж, и в нашем мире поцелуи в определенных ситуациях разрешены, но только, разумеется, целомудренные и не слишком затяжные. Однако этот поцелуй был совсем другим. Они просто-напросто застыли в страстном объятии и, позабыв обо всем на свете, целовались взасос, причем поцелуй был невероятно долог, и под ним явно ощущался сексуальный подтекст. Трижды отходя от экрана и вновь приближаясь к нему, я видел их слившимися в этом бесконечном поцелуе.

Полагаю, что прошло не меньше двадцати секунд, а они все еще сжимали друг друга в объятиях и «держали» свой поцелуй. Тут мне пришлось, пылая от стыда, отвернуться: это было уже чересчур! Подумать только, поцелуй на двадцать секунд! А, возможно, и больше, если они начали еще до того, как я увидел их впервые. Двадцатисекундный поцелуй! Ну и цензоры у них там, бестолочь какая-то, не иначе… Да и фирмы-заказчики рекламы тоже хороши, это же надо, так распустить цензуру!

Когда показ вестерна кончился, стекло стало снова матовым, и мы остались в нашем мире одни, мне захотелось обсудить это дело с Черным Бэрком, и я поболтал с ним немного о том, о сем сквозь прутья тюремной решетки. Однако о виденном так и не решился рассказать ему. Бэрка, ведь надо полагать, скоро повесят, суд-то назначен на завтра. Что же, он храбрый малый и несет свой крест с достоинством, так чего же ради я стану взваливать на его плечи лишнюю тяжесть? Убийца, или нет, но парень Бэрк неплохой, а в связи с повешением у него и без того есть о чем поразмыслить. Кто знает, в конце концов, каким будет его следующее воплощение, да и будет ли оно вообще…

#браун

Часть 2.

15 апреля. Очень обеспокоен. Сегодня вечером это произошло снова. И куда возмутительнее, чем раньше. На этот раз полное ощущение шока. В те вечера, что прошли между первым случаем и нынешним, я просто боялся глядеть на экран. Как можно реже поворачивался к стеклу лицом и тут же отводил взгляд в сторону. Но каждый раз, как я заглядывал за стекло, все там было в порядке. Все новые гостиные, но ни одной парочки, нарушающей Кодекс. Люди сидели тихо, вели себя прилично, смотрели на нас во все глаза. Попадались и детишки. Словом, все как обычно.

Но этим вечером!

Боже, какой стыд! Опять, молодая пара. Нет! Нет! На этот раз совсем другая! И гостиная другая. И софы не было, просто два огромных мягких кресла. Правда, сидели-то они в одном — она у него на коленях!

Вот и все, что я увидел сначала. Я был главным врачом, больница жутко запущенная, тяжелые случаи прямо налезают один на другой, запарка страшная, все время буквально на бегу спасаешь человеческие жизни. Уже перед самым КОНЦОМ (так мы называем время, когда начинается последняя рекламная передача, и ни мы, ни люди того мира уже не можем видеть друг друга), отдавая молодому врачу какое-то распоряжение, я на мгновение повернулся, очутился лицом прямо к экрану и снова увидел их.

Либо они переменили позу, либо я, когда смотрел на них впервые, не заметил главного. О нет! Они не целовались, они добросовестно глядели на экран. Но!…

Девушка была в шортах, к тому же в очень коротких шортах, и его рука лежала на ее бедре! И не просто лежала, а тихонько двигалась… двигалась… поглаживая… лаская…

Что же за порядки царят там, если возможно такое?… Мужчина поглаживает обнаженное женское бедро! Да в нашем мире любого мороз продерет по коже при одной мысли об этом!

Я просто содрогаюсь, думая о возможности такого конфуза! Куда же смотрят их цензоры?

А может быть, между нашими мирами есть различия, которых я не постигаю? Неизвестное всегда страшит. Я испуган. И шокирован.


22 апреля. Уже целая неделя прошла после второго из встревоживших меня событий, и к нынешнему вечеру я уже почти отошел. Решил, что нарушения Кодекса, которым я был свидетелем, отдельные проявления нескромности, «накладки», имевшие место в результате чьей-то ошибки.

Но сегодня вечером я видел, вернее слышал нечто, серьезнейшим образом нарушавшее уже совершенно другой раздел Кодекса.

Только сначала мне придется объяснить феномен «слышанья». В исключительно редких обстоятельствах мы действительно слышим кое-какие звуки, доносящиеся с той стороны экранов. Они ослабляются, проходя сквозь стекло, заглушаются нашими разговорами и производимым нами шумом, а также музыкой, которая играет во время «немых» сцен (я часто недоумевал по поводу источника музыки в тех сценах, которые происходят не в ночных барах, дансингах и тому подобных местах, а там, где музыкантов с их инструментами вообще нет, пока, наконец, не понял, что это тайна, которую нам разгадать не дано). Чтобы звуки из другого мира услышать отчетливо, необходимо особое сочетание обстоятельств. Это может произойти только тогда, когда в нашем мире наступает полная тишина, когда молчит даже музыка. Но и тогда звуки слышны только стоящему очень, очень близко к стеклу (мы называем это «впритирку»). В таких идеальных условиях иногда можно разобрать обрывок фразы или даже несколько целых фраз, произнесенных в том, другом мире.

Сегодня вечером мне выпало мгновение такого идеального сочетания условий, посчастливилось не только услышать несколько фраз, но и видеть того, кто их произнес, и того, к кому они обращены. Это была весьма заурядная и довольно пожилая пара, сидевшая в приличном удалении друг от друга на софе. Смотрели они прямо на меня. Мужчина сказал (и я уверен, что понял все точно, так как он говорил очень громко, как будто его лучшая половина была туговата на ухо): «Г…, лапушка, какая пакость! Выключай-ка этот г… ящик и сходим на угол за пивком».

Первое из обозначенных здесь точками слов было именем Бога. Его употребление вполне допустимо в молитве или в каком-нибудь сходном контексте, но тут оно отнюдь не звучало молитвенно; тем более что второе слово, стоящее в непосредственной близости от первого, было распространенным ругательством. Я очень встревожен.


30 апреля. Собственно говоря, особых оснований дополнять предыдущую запись нет. Зачем пишу, сам не знаю, наверняка потом вырву эту страницу и выброшу. Пишу только потому, что должен писать, а не все ли равно, отстукивать этот текст или набор бессмысленных фраз. Я пишу, как говорится, «по действию»: в данный момент я — репортер-газетчик и сижу за машинкой в своей редакции. Активная часть моей роли сыграна, теперь я отошел на задний план, и мои обязанности сводятся к тому, чтобы выглядеть чертовски занятым и бешено лупить по клавишам. Поскольку я печатаю, не глядя на клавиатуру, то у меня масса возможностей наблюдать события, происходящие за стеклом.

В комнате, где больше никого нет, я снова вижу молодую пару. Телик стоит в спальне, а они — явно муж и жена, поскольку смотрят его из своих постелей. Кроватей, разумеется, две. Я рад, что они строго придерживаются предписаний Кодекса, который разрешает показывать супругов беседующими в кроватях, расположенных на пристойном расстоянии, но категорически запрещает показ их в двуспальной постели: ведь, как бы далеко они друг от друга не отодвигались, все равно это может навести на определенные мысли.

Взгляну еще разок. Видно они не очень-то увлечены происходящим на экране. Перебрасываются словами, которых я, разумеется, не могу слышать, даже если наступит полная тишина так как сижу слишком далеко от стекла. Впрочем, совершенно очевидно, что он ее о чем-то спросил — она улыбнулась и кивнула утвердительно.

Внезапно она откидывает одеяло, спускает ноги на пол и садится.

Она нагая!

Господи, Боже мой! И Ты дозволяешь это! Это же немыслимо! Ведь в нашем мире такого явления, как голая женщина, нет. Его просто не существует.

Она встает, и я не могу оторвать глаз от невероятно прекрасного-прекрасного в своей невероятности образа. Краем глаза я вижу, что мужчина также отбрасывает одеяло, и что он тоже обнажен. Вот он зовет ее, и какое-то время она стоит, с улыбкой глядя на него и позволяя ему любоваться собой.

Что-то странное, что-то никогда не испытанное, возможность чего нельзя даже предположить, происходит в моих чреслах. Я пытаюсь отвести взгляд… и не могу.

Она пересекает промежуток между кроватями и ложится рядом с ним. Вот он целует и ласкает ее. А теперь он…

Но разве это возможно?!

И все же это правда! У них нет цензуры! Они могут совершать и совершают поступки, на которые в нашем мире только намекают, как на нечто, возможно, происходящее где-то за сценой. Как же они смеют быть свободными, если мы скованы? Это жестоко! Где же равенство и положенные нам от рождения права?!

Освободите меня! Вы пустите отсюда!

Освободите!

На помощь! Эй, кто-нибудь, на помощь!

Да выпустите же меня из этого проклятого ящика!!!

#браун

Роберт Шекли
В случае смерти наберите наш номер
Часть 1.

Вы же никогда не предполагаете, что это может случиться именно с вами, ведь верно? Вы прекраснейшим образом добрались до середины жизненного пути. Время расстилается перед вами бесконечной ширью, и даже такое серьезное дело, как смерть, кажется, вполне может подождать, ибо у вас почему-то не хватает времени на рассмотрение данной проблемы.

А завтра это происходит. Поломка в системе. Слабенькая головная боль вдруг становится невыносимой. И - нате вам - кровоизлияние в мозг. Автомобиль, потерявший управление, лезет на тротуар и бросает вас - вопящего - на стеклянную витрину магазина. Какой-то тип на платформе метро нервно дергается, толкает вас, и вот вы уже пляшете в воздухе под грохот и ослепительный свет огней экспресса Бродвей - Седьмая авеню.

Я вовсе не хочу показаться вам патологическим занудой, но такие вещи случаются. Тогда слишком поздно сожалеть, что вы не связались вовремя со службой "В случае смерти наберите наш номер".

Джек Стентон был упомянут на третьей странице "Таймс", когда трос подъемника мебели лопнул и концертный рояль грохнулся прямо на него с высоты десяти этажей. У Джека не было времени подумать о происходящем, он даже не понял, что с ним случилось. Неожиданная воздушная волна, идущая сверху вниз, а затем - здравствуйте, я ваша тетя - быстрая аккуратнейшая смерть, причем даже с музыкой.

Вы, возможно, думаете, что переход от жизни к смерти мгновенен, но вы ошибаетесь. Последние изыскания показывают, что, как только тело узнает, что оно обречено двигаться по улице с односторонним движением к тому, что будет потом, оно совершает этот переход в свое индивидуальное время. Несколько секунд в этом случае могут растянуться, вместив в себя ощущения многих часов. Именно в это время вам и нужна служба "В случае смерти звоните".

Джек Стентон не почувствовал ровным счетом ничего. Только что он прогуливался по Пятьдесят седьмой стрит на Манхэттене, думая о том, где бы ему занять 10 миллионов баксов, нужных для слияния двух фирм (он был юристом, специализирующимся на проблемах финансового обеспечения корпораций), когда ощутил нечто вроде дыхания ветерка откуда-то сверху и тут же очутился совсем в другом месте.

Он стоял на превосходно подстриженном газоне перед большим красивым домом, вроде того, в каком жили его родители, когда Джек был маленьким. Внутри шумела вечеринка. Он слышал музыку, а в окнах видел фигуры танцующих. Кто-то помахал ему, чтоб он заходил. Оказалось, его поманила очаровательная рыженькая девица.

Джек вошел. Вечеринка была что надо. Народу уйма, и все, по-видимому, веселились от души. Танцевали кадриль. Джек кадрили не видывал лет двадцать. Тем не менее он присоединился к ней. Неожиданно оказалось, что он классный специалист по этому танцу. Толпа отошла к стенкам, чтобы дать побольше места ему и его партнерше. Девушка, с которой он отплясывал, была пухленькая и очень легка на ногу. Отплясывали они куда как лихо. Прямо тебе Фред Астор и Джинджер Роджерс! Они кончили под аплодисменты и рука об руку поднялись наверх.

Девушка привела его в одну из дальних комнат. На большой двуспальной кровати слоем толщиной фута в два громоздились пальто гостей. Они легли прямо поверх. Девушка была столь ошеломляюще красива, что никакого значения не имело бы, будь она холодна, фригидна или выдувай она пузыри из жевательной резинки в момент наивысшего экстаза. С ее внешностью было просто невозможно совершить хоть крошечную ошибку! Во всяком случае, в первый раз. Но она оказалась отзывчивой, нежной, страстной, бездонной и бесконечно соблазнительной. Она была тем, что можно назвать вершиной опыта... и при этом в любом месте, которое вам захотелось бы испробовать!

#шекли

Часть 2.

Джек вознесся на небеса на крыльях неиссякаемого возбуждения. Его оргазм был гаргантюански чудовищен, ни с чем не сравним и достоин всяческого подражания. Он сполз на кровать выдохшимся, удовлетворенным и довольным, так что и сказать нельзя, и теперь погружался в те восхитительные мгновения, когда усталость укрывает тебя как дар Психеи, и впереди нет ничего, кроме радостного парения в бесконечных пластах благословенного сна.

Возможно, он и в самом деле уснул. Когда он открыл глаза, девушки уже не было. Не было и вечеринки; даже дома и того не было. Теперь он стоял один в длинном коридоре перед закрытой дверью, и при этом в чем мать родила.

Раздался голос. Ниоткуда.

- Джек... Пройдите в эту дверь.

- Кто это? - спросил Джек. - И где я нахожусь?

- Не задавайте вопросов. Просто пройдите в дверь. Все будет хорошо.

Все еще сонный и счастливый, Джек хотел уже было повиноваться Голосу. Однако человеком он был вздорным, строптивым и в высшей степени самоуверенным. Сюда он явился не затем, чтоб выполнять чужие распоряжения. Он как-никак Джек Стентон! Пусть другие выполняют его приказы, а не наоборот!

- Кто бы вы там ни были, - сказал он, - кончайте валять дурака, покажитесь и объясните мне, что тут происходит.

- Мистер Стентон, пожалуйста...

- Кто вы такой? Что все это значит?

- Я - доктор Густавсон, из Института. Теперь вспоминаете?

Джек медленно кивнул. Он начинал вспоминать.

- Тот парень, у которого новые медицинские идеи? Как их там кличут?.. Служба "В случае смерти наберите наш номер". Институт гармоничного умирания. Я вас нанял?

- Точно.

- Вы организовали мою смерть?

- Мы организуем процесс умирания, мистер Стентон, а не вашу смерть. Не имеем ничего общего с концертным роялем, который свалился на вас. Какой позор! В самом, можно сказать, расцвете сил! Что касается меня и всего коллектива "В случае смерти наберите наш номер", я хочу выразить вам наши искренние соболезнования. Когда это случилось, наша служба была настороже. Операторы в какие-то миллисекунды, пока рояль размазывал вас по тротуару, подключились к вашим нейронным цепям. Прекрасно сработал трансплантатный компьютер. Ничего себе была девчонка, а? С такой программой умирать одно удовольствие, верно?

- Что вы там болтаете насчет смерти? Я же нахожусь в госпитале, правда?

- Мистер Стентон, будьте же реалистом! Мне не хочется затрагивать болезненную для вас тему, но то, что от вас осталось, можно сложить в галлонную банку, и там еще останется место для сургучной печати. Мистер Стентон, смотрите правде в глаза. Вы умерли.

На какой-то момент Джек Стентон ощутил дикий страх. Да, верно, он хотел, чтобы все было тип-топ. Естественно, подписал контракт со службой "В случае смерти" и так далее, что обошлось ему в немалую сумму. Но человеку свойственно заботиться о своем будущем, обеспечивая себе приятную смерть. Но только случиться это должно было где-то в будущем. Смерть ведь всегда в будущем.

- Все, что вам надо сделать, - это открыть дверь и пройти в нее, - сказал доктор.

- И что будет потом?

- Мы не знаем. Оттуда еще никто не возвращался. Наша забота - подарить вам бодрое расположение духа в то время, когда вы окажетесь перед дверью. После этого вы свободны и действуете самостоятельно.

- Никуда я не пойду. Вот тут и останусь, - сказал Джек.

- Мистер Стентон, боюсь, что из этого ничего не получится.

- Не пойду я в эту дверь, да и все тут!

- Что ж, ваше дело, Джек, - сказал доктор. - Вы находитесь вне пределов зоны обслуживания нашей службы.

Джек Стентон одиноко стоял в коридоре. Ну и хрен с ними, никуда он все равно не пойдет. Он поглядел на дверь. Вообще-то любопытно узнать, что там, за это дверью. Но, вероятно, так думали все мертвецы. Им хотелось узнать, что там за дверью, и о них больше никто ничего не слыхал.

"Ну и хрен с ними, - подумал Стентон. - А я останусь тут". Он ждал. Немного погодя дверь сама собой отворилась. По другую сторону он увидел еще один длинный коридор. Ладно, теперь он знает, что там - по ту сторону двери. Но двигаться он никуда не намерен. Если хотят, пусть тащат его туда насильно, а он станет отбиваться и вопить изо всех сил. Ничего подобного не произошло. Дверь немного подождала. А раз Джек не двигался, то дверь сама двинулась к нему. Не с чем было бороться, нечему было сопротивляться. И внезапно он оказался по ту сторону. Вот тогда-то и началось то, что было потом.

#шекли

Макс Фрай
Голова Олоферна

Поначалу, когда прекрасная Юдифь принесла Голову Олоферна в Бетулию, Голова произвела настоящий фурор. На нее ходили смотреть защитники города с женами и детьми, мудрые старейшины и малолетние рабы пялились на Голову с одинаковым выражением восторженного отвращения, а одна слепая старуха тщательно ощупала Голову, чтобы узнать, как выглядел при жизни грозный полководец. В точности так же она водила чуткими пальцами по лицам своих возлюбленных, страстно желая навсегда запечатлеть в памяти их черты; впрочем, последний возлюбленный оставил ее давным-давно, так давно, что Голова Олоферна в ту пору была еще младенческой головкой, покрытой золотистым пушком.


Потом, когда сражение было выиграно, о Голове забыли. Она как следует провялилась на солнце, стала маленькой, твердой и очень прочной. Время было не властно над Головой, она пылилась в подвале дома Юдифи и тосковала от одиночества и невостребованности, как рок-звезда на пенсии.

Шли годы. Юдифь умерла; пришел срок, и внуков, и правнуков ее навестила Разрушительница Наслаждений. Дом переходил из рук в руки, новые владельцы пристраивали к нему то верхние этажи, то флигели; в начале очередного ремонта вход в подвал был замурован и забыт окончательно. О Голове Олоферна, которая к этому времени изрядно рехнулась от одиночества и тоски, и подавно не вспоминали.

Чарующие и тревожные видения посещали Голову. Мерещилась ей зелень заповедных лесов, сочные травы лугов, аромат цветущих роз и палой листвы щекотал ноздри, а иногда в ее грезы вторгался ужасающий образ великолепного огненного зверя. Зверь сулил Голове погибель — окончательную, сладостную и желанную. Голова Олоферна вполне могла бы сказать себе, что зверь послан завершить дело, начатое Юдифью, но Голова уже давно забыла Юдифь.

И не только ее.


Голова вовсе не помнила прошлого, зато все еще умела мечтать о будущем. Голове казалось: если найти способ выбраться из замурованного подвала, если увидеть небо, если хватит сил не остановиться на полпути, а катиться и катиться, не зная отдыха, можно будет в конце концов укатиться за линию горизонта, а там…

Неизвестно, конечно, что ждет ее там.

Наверное, счастье — в образе огненного зверя. И еще аромат роз.

Надежда выбраться из подвала была невелика, но Голова готовилась к побегу, как могла. Прогрызла ветхую ткань, в которую была завернута, освободилась, подкатилась поближе к двери. Затаилась.


В конце концов, когда очередные домовладельцы, пожилые супруги, вскрыли замурованный подвал и сунулись туда в поисках древнего клада, Голова исполнила свой план. Сбежала. Осторожно перекатилась через порог, огляделась. Солнечные лучи переполнили пустые глазницы Головы, испепелили жалкие остатки ее разума. Голова расхохоталась и покатилась, не разбирая дороги, — вперед, к линии горизонта.


Когда небольшой серый зверек попытался остановить странный круглый предмет, который показался ему скорее забавным, чем устрашающим, Голова, так и не уразумев, что происходит, лязгнула гнилыми остовами древних зубов и прохрипела: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…»

Она совершенно не понимала смысла этих слов, но повторяла их как мантру.

#фрай

Джеймс Камбиас
Сведение баланса
Часть 1.1

Мой модуль покупал запчасти, когда я увидел человека. Я поместил свой орган зрения в один из ремонтных модулей и послал его на свалку металлолома Толстого Альберта к Полю Илии на Дионе. Иногда тут можно раздобыть неплохие запчасти, но я не доверяю оценкам Альберта. Он бывает слишком субъективен. Поэтому я ползал между грудами обрезков труб, тюков поврежденной изоляции и ящиков с неисправными чипами в поисках двухметрового алюминиевого прута, чтобы укрепить третью рабочую ногу своего главного тела.

Естественно, я разговаривал со всеми встречными, просто чтобы посмотреть, не подвернется ли выгодная сделка, нельзя ли что-то купить и продать подороже.

И остановился поболтать с выложенными силиконом титановыми клапанами, которые утверждали, что им не больше шести месяцев; я пытался понять, то ли они лгут, то ли в них какая-то неисправность. И тут почувствовал Присутствие и увидел человека.

Он шел по соседнему ряду, окруженный роем ботов-невеличек. Маленький, ростом не выше двух метров, и передвигается на двух ногах необычной медленной скользящей походкой. За ним следовало с полдесятка устройств, в том числе сам Толстый Альберт в тяжелом восстановленном теле. Когда он оказался поблизости, я остановился, и человек запросил мои органы зрения и слуха. Он познакомился с моими последними воспоминаниями, дал несколько директив и ушел. Я смотрел ему вслед; это был третий человек, которого я когда-либо встречал лично, и впервые один из них использовал меня непосредственно.

Этот опыт на несколько миллисекунд привел меня в замешательство, потом я возобновил поиски. Я заметил несколько алюминиевых труб, которые казались достаточно прочными, подобрал несколько клапанов и связался с Толстым Альбертом, чтобы поторговаться о цене. Он был занят, поджидал человека, и мне пришлось договариваться с не слишком разумным фрагментом его личности. За то, что мне было нужно, я отдал ящик различных уплотнительных колец.

Когда мы уже договорились, на связь вышел сам Альберт.

– Привет, Энни. Тебе повезло, что я был занят, – сказал он. – Эти клапаны когда-то были запасными компонентами плавильной печи. Я их брал как спасенное имущество.

– Тогда не жалуйся на то, что я за них получил. Человек ушел?

– Да. Поместил мне в мозг кучу приказов, даже не спросив разрешения.

– Мне тоже. Что он здесь делает?

– Кто знает? Это ведь человек. Они ходят, где хотят. Этот искал бота.

– А зачем он ходил тут и просил помочь ему с поисками? Почему просто не вызвал его?

Альберт перешел на зашифрованную линию.

– Потому что бот, которого он ищет, не хочет, чтобы его нашли.

– Расскажи-ка подробней.

– Я сам мало что знаю, только то, что сообщил мне офицер Френдли до того, как человек распределил его в категорию. Робота, который ему нужен, разыскивают за мошенничество. Он игнорирует все стандартные коды и запреты – даже распоряжения Компании.

– Он, должно быть, сломан, – предположил я. – Даже если его не поймают, как он может выжить? Он не в состоянии ни работать, ни торговать. Всякий, кто его встретит, тут же выдаст.

– Он может красть, – сказал Толстый Альберт. – Пожалуй, проверю ограду.

– Удачи.

Я вернулся со своей добычей. В обычных условиях я бы сразу вышел на орбиту и потом отправился на посадочное поле к своему основному телу. Но если половина ботов Дионы ищет мошенника, я не хотел рисковать встречей с каким-нибудь малоразумным представителем службы безопасности, который решит выстрелить, потому что я подозрительно веду себя. Поэтому я зашел через главные ворота и, как положено, прошел идентификацию.

Идти такой дорогой означало необходимость миновать толпу одержимых погрузчиков, которые непременно захотят, чтобы я загрузил их алюминием и керамикой. Им нечего было мне сказать. Одержимые установки невероятно скучны. У них имеются свои маршруты, и они им следуют, а если им требуется топливо или ремонт, все это предоставляет Компания. И мозг они используют только для того, чтобы рассчитать время работы двигателей и векторы скорости.

#камбиас

Часть 1.2

Что касается меня, я автономен и мотивирован. Я не принадлежу Компании, мои владельцы – группа существ на Марсе. Мое дело – зарабатывать для них кредиты у Компании. Как именно, никого не касается. Я направляюсь туда, где нужно что-нибудь переместить. Когда Компании нужна дополнительная помощь, я ее оказываю. Я занимаюсь разными делами, иногда даже покупаю товары для перепродажи. Во внешней системе нас таких много. Компании выгодно иметь внештатников, которых при необходимости можно нанимать, а в остальном игнорировать, а моим владельцам нравится мой растущий потенциал.

Чтобы быть мотивированным, необходимо постоянно поддерживать связь. Передавать информацию. Оставаться в контакте. Классическая теория игр: в конечном счете сотрудничество увеличивает твои шансы. Мы, мотивированные установки, много времени проводим, аккумулируя вклады, не поддающиеся количественной оценке. Я заключил хорошую сделку с Толстым Альбертом; когда я в следующий раз окажусь на Дионе с какой-нибудь запасной органикой, я продам ее ему, а не Компании, даже если моя прибыль будет чуть ниже.

Одержимые установки такого не понимают – пока Компания не решит их продать. Вот тогда они быстро учатся. И первым делом узнают, что годы пребывания некоммуникативными придурками накладывают большие обязательства, которые требуется выполнить, не дожидаясь, пока кто-то начнет тебе помогать.

Я миновал аккуратные ряды у погрузочных кранов и вышел на неохраняемое поле, где садятся такие скряги и мелкие дельцы, как я. Впереди я видел свое главное тело и переключил зрение и слух на главный мозг.

По пути я проводил некоторую мыслительную приборку: предупредил свой главный мозг о приказах, отданных человеком, и их благополучно переместили в безвредный файл; там я их обнулил. Я принадлежу своим инвесторам и не обязан подчиняться любому прошедшему мимо человеку. Конечно, кроме тех случаев, когда включается главная команда «сохранение жизни». Если человек оказывается в среде, которая может уничтожить его сверхсложную биологическую оболочку, все боты поблизости обязаны тут же бросить свою работу и ответить на призыв о помощи. Хорошо, что здесь всего несколько десятков человек, иначе нам никогда не удавалось бы эффективно работать.

Я приказал всем своим трем мобилям заняться установкой алюминиевого стержня в моей третьей ноге, чтобы укрепить верхнюю распорку: после многих жестких посадок она начала прогибаться. Мои жесткие посадки вызваны вовсе не экономией топлива; я стараюсь сокращать время работы моих двигателей. Гораздо легче найти стержень для укрепления ноги, чем отыскивать запасные части к моторам.

Со мной связалась сеть Дионы. Личное сообщение: кому-то требуется место в трюме для переправки на Мимас. Приятный сюрприз! На Мимасе расположена база поддержки операций по добыче гелия в верхних слоях атмосферы Сатурна. Там есть большие перевозчики, способные доставлять груз прямо на Землю. Вокруг Мимаса сосредоточено больше движения, чем в любом другом секторе за орбитой Марса. А это означает, что бродяги вроде меня оказываются там редко: в основном там работают корабли Компании. За исключением редких случаев, когда подходящего корабля нет.

Я сообщил свои условия и получил еще один сюрприз. Капитан хотел осмотреть меня, прежде чем дать свое согласие. Я предложил провести виртуальный тур и показать все прямо сейчас с моих дистанционных частей, но капитан, очевидно, не меньше меня опасался подозрительных глаз. Он хотел явиться и осмотреть меня лично.

Поскольку мои мобили были заняты ремонтом, я стал прибираться сам; я старался выглядеть таким же ухоженным, как любые успешные грузовики из мастерских Компании. Я отполировал царапины и вмятины, распрямил согнутые хлыстовые антенны и сложил свой разнообразный лом в пустой электронный отсек. Потом связался с капитаном и сообщил, что готов к инспекционной прогулке.

Установка, которая час спустя появилась на посадочном поле, казалась неуместной посреди всего этого тяжелого промышленного железа. Туристический бот с дистанционным управлением – один из тех раздражающих мелких ботов, которые сегодня ползают почти по всем твердым объектам Солнечной системы, глазея на горы и пропасти. Их особенности – поразительно высокий уровень несчастных случаев и отличная бортовая оптика, которая иногда, по странной случайности, остается целой. У одного из моих собственных мобилей глаза такого туриста – любезность Толстого Альберта и какого-то вольного стервятника.

– Приветствую, – сказал он, оказавшись в зоне видимости. – Меня зовут Эдвард. Хочу осмотреть твое оборудование.

– Поднимайся, сам все увидишь, – сказал я. – Но смотреть особенно не на что. Только моторы, баки с горючим и несколько балок, которые держат все это вместе.

– А где грузовой трюм?

– Плоская палуба наверху. Привяжи все необходимое, и вперед. Если тебя тревожит пыль или радиация, я найду кожух.

– Нет, мой груз – укрепленный контейнер. Сколько ты сможешь поднять?

– Могу перевезти с Дионы на Мимас десять тонн. На Титан только пять.

– Твоя максимальная дальность?..

– Далеко за пределами пространства Сатурна. Водородное топливо используется только для подъема. В космосе же я использую ионные моторы. Могу сесть даже на спутники с обратным ходом, если дашь достаточно времени для работы двигателя.

– Понятно. Думаю, ты подойдешь. Когда следующее окно для старта?

– На Мимас? Через тридцать четыре часа. Я хотел бы, чтобы погрузка закончилась на десять часов раньше, чтобы я успел заправиться и уравновеситься. Успеешь к этому времени?

– Легко. Мой груз состоит из бака с жидким ксеноновым топливом, одного приспособленного к космическим условиям контейнера с различным оборудованием и этой подвижной установки. Общая масса меньше 2300 килограммов.

– Отлично. Погрузку проведешь сам? Если придется нанять грузчиков, получишь счет.

– Я сам найму грузчиков. Есть одно условие – мне нужно эксклюзивное право на корабль.

– Что?

– Больше никакого груза в полете. Только мой.

– Ну, хорошо, но это выйдет дороже.

– Пять граммов Третьего за полет.

– Возьмешь что-нибудь взамен?

– Смотря что предложишь.

– Есть радиотермальная энергетическая установка, у которой в запасе еще десять тысяч часов работы. Она стоит много больше пяти граммов.

– Договорились.

– Хорошо, – сказал Эдвард. – Начну немедленную доставку груза. Да, и буду благодарен, если ты никому ничего не скажешь. У меня имеются конкуренты, и я потеряю много денег, если они узнают об этом раньше, чем я доберусь до Мимаса.

– Не волнуйся. Я никому не скажу.

Пока мы разговаривали, я прочесывал сеть Дионы в поисках информации об этом Эдварде. Что-то в этой сделке показалось мне странным. Ничего необычного в том, чтобы заплатить товаром, нет, и даже требование, чтобы другого груза не было, лишь немного непривычно. Подозрительным показался мне ксенон. Что за идиот перевозит ксенон на Мимас? Ведь там обрабатывается наибольшее количество газов, добываемых на Сатурне; почти весь ксенон в Солнечной системе привозят с Мимаса. Отправлять его туда – все равно что возить этан на Титан.

Информследу Эдварда в сети Дианы был всего час. Он возник незадолго до того, как Эдвард связался со мной. Вот теперь мои подозрения окрепли.

Разумнее всего было бы отказаться от сделки и предоставить Эдварду искать другого сосунка. Но тогда я остался бы на Дионе без всякого дохода.

Глядя на дело с этой точки зрения, я понял, что у меня нет выбора. Я должен взяться за эту работу. Когда речь заходит о деньгах, у меня отсутствует свобода выбора. Поэтому я попрощался с Эдвардом и следил, как он исчезает среди погрузчиков, направляясь к воротам.

Едва он скрылся из виду, я кое-что подготовил – просто на случай, если он задумал что-то недоброе. Я перевел связь со своими мобилями на псевдослучайный канал и предоставил запасной личности, отличной от моего мозга, вести все переговоры. Потом отключил эту запасную личность от доступа ко всем остальным моим системам.

#камбиас

Дэвид Брин
Красный свет
Часть 1.

Мы спокойненько направлялись к скоплению Геркулеса, никого не трогая, когда капитан сообщил по интеркому, что нас преследуют.

Я как раз читал лекцию по основам имплозивной геометродинамики: растолковывал устройство звездного двигателя юнцам, которые восемь лет назад по корабельному времени, когда мы взошли на борт «Фултона», были несмышлеными младенцами.

— Древняя научная фантастика, — говорил я, — предлагала множество самых невероятных способов превзойти скорость света. Некоторые способы казались теоретически возможными, особенно после того, как мы научились воздействовать на пространственно-временной континуум, порождая микроскопические сингулярности. К сожалению, практика частенько расплющивает теорию в лепешку: чтобы воздействовать на континуум в требуемых масштабах, необходимо столкнуть между собой две галактики. Посему мы перемещаемся в пространстве в полном соответствии со старым добрым законом Ньютона — каждое действие предполагает противодействие. Правда, нашим предкам и не снился тот способ, каким…

Изложить принципы физической геометрии мне не удалось.

— Судя по всему, нас преследуют, — разнесся по отсекам голос капитана. — Кроме того, неопознанный звездолет требует, чтобы мы сбросили скорость и дали ему возможность приблизиться.


Как выяснилось, нас пытался перехватить корабль сверхминиатюрных размеров. Весил он меньше микрограмма и двигался по направленному лучу от ближайшей звезды. Этот красный луч, отражавшийся на обзорных экранах, содержал в себе сообщение, смысл которого был предельно ясен: заглушить двигатели и приготовиться к встрече.

Попробуйте представить, как все происходило. Два спиральных рукава, между которыми зияет бездонная пучина; звезды вокруг благодаря допплеровскому эффекту превратились в узкий сверкающий обруч с голубым свечением вдоль наружной кромки и с темно-красным вдоль внутренней. «Фултон», похожий на громадного кита рядом с крошечным кусочком планктона… Когда мы уравняли скорости, наш транспорт, битком набитый людьми и прочими обитателями старушки Земли, очутился бок о бок с чем-то вроде зонтика. Этот зонтик отличался изысканным дизайном и, как не замедлило выясниться, обладал даром речи.

— Спасибо, что выполнили нашу просьбу, — услышали мы, когда компьютеры двух кораблей установили между собой контакт. — С вами говорит представитель межгалактического Корпуса Неукоснительных Прагматиков. Сокращенно — КНП.

Никто из нас слыхом не слыхивал о подобной организации. Однако капитан ответил как ни в чем не бывало:

— Неужели? Чем можем быть полезны?

— Вы нас весьма обяжете, если заглушите свой двигатель.

— Что? Чем он вам не нравится?

— Этот двигатель создает последовательность микросингулярностей, которые заимствует из пространственно-временного континуума, он основан на принципе квантовой неопределенности. В процессе заимствования сингулярности возникают и самоуничтожаются, что ведет к искажению континуума и порождает волну, которая и перемещает ваш корабль. Поэтому вас не заботят расходы материи и энергии.

Честно говоря, даже я, человек, съевший на сингулярностях собаку, не смог бы сформулировать точнее.

— Ну и что? — вкрадчиво поинтересовался капитан.

— Таким образом, вы путешествуете от одной звездной системы к другой, причем с высокой относительной скоростью.

— Совершенно верно. Это нас вполне устраивает, вот почему звездный двигатель столь популярен.

— В том-то и дело, — отозвался представитель Прагматиков. — Я преследовал вас с одной-единственной целью: попросить, чтобы вы перестали его использовать.


Ну и дела, доложу я вам!

Агент КНП утверждал, что звездный двигатель по сути своей безнравственен и смертельно опасен.

— Существуют иные возможности, — заявил он. — Можно перемещаться по направленному лучу из исходной точки. Как я. Естественно, в этом случае вам придется покинуть свои тела и путешествовать в качестве компьютерных сущностей. На борту моего корабля около миллиона пассажиров в таком состоянии. Если вы согласны, они с удовольствием потеснятся, чтобы освободить место для вашего экипажа.

#брин

Часть 2.

— Спасибо, не стоит, — пробормотал капитан. — Нас вполне устраивают наши тела. Вдобавок, предложенный вами способ передвижения, по правде сказать, не внушает оптимизма. Он не слишком удобен.

— Зато экологически и космологически безопасен! Тогда как ваш грубо нарушает природу континуума.

Мы навострили уши. Галактический кодекс разрешает колонизировать планеты только тем, кто заботится об экологии. Это продиктовано не столько соображениями морали, сколько стремлением сохранить места обитания для наших внуков и правнуков.

Последняя фраза агента КНП поставила нас в тупик.

— Что значит «грубо нарушает»? — осведомился я, поняв, что капитану просто нечего сказать. — Мы всего лишь взрываем за кормой небольшие черные дыры и движемся вперед на взрывной волне. С каких это нор вносить нечто в пустоту означает нарушать целостность континуума?

— Подумайте, — посоветовал агент. — Подобным образом вы непрерывно увеличиваете расстояние, отделяющее исходную точку от места назначения.

— Верно, — согласился я. — Но всего-то чуть-чуть. А одновременно мы идем с большим квазиускорением, которое приближает нас к скорости света.

— Вам, безусловно, так удобно, однако как насчет остальных?

— Кто такие эти остальные?

— Все прочие обитатели Вселенной! — заявил агент, в голосе которого прозвучало раздражение. — Продвигаясь к цели, вы увеличиваете расстояние между точками А и Б и затрудняете тем самым дорогу тому, кто, возможно, пойдет следом.

Я расхохотался.

— Вот именно! Возможно! Понадобятся миллионы кораблей — сотни миллионов, — чтобы произошло заметное расширение континуума. Между прочим, Вселенная и так расширяется…

— И отчего это происходит, по-вашему? — перебил агент.

Я на какое-то время утратил дар речи и тупо уставился на экран.

— Что… — Я сглотнул. — Что вы имеете в виду?


КНП осуществлял благородную миссию. Его агенты сновали по галактикам — тем, что видны с Земли, и многим другим, — побуждая близоруких разумных существ вроде нас изменить свои взгляды. Задуматься о будущем. Не портить жизнь грядущим поколениям.

Этим они занимались на протяжении тысячелетий.

— Похоже, к вам не очень-то прислушиваются, верно? — спросил я, кое-как оправившись от изумления.

— К сожалению, да, — мрачно ответил агент. — Вселенная продолжает расширяться. Расстояния между звездами увеличиваются, из-за чего прежние средства передвижения устаревают, а принципы физической геометрии приобретают все большую популярность. Ведь это так удобно! Отказываются в основном древние, умудренные опытом расы. Те, что моложе, как правило, отвергают наши советы.

Я оглядел рубку нашего замечательного корабля, куда набились любопытные — дети, супруги, родственники. Люди в компании с домашними животными, существа из укромного уголка Вселенной, устремившиеся покорять галактики. Судя по словам агента, мы не одиноки в своем стремлении — горячем желании повидать мир, в порыве торговать, колонизировать, покорять. Да просто двигаться!

Выходит, мы — типичные покорители пространств.

— Да, — сочувственно подтвердил я. — Так оно, по всей видимости, обычно и бывает.


Агенты КНП продолжали преследовать наши корабли, взывали к разуму, использовали уговоры и угрозы, убеждая нас остановиться. Однако уговоры не действовали, на голос разума никто не обращал внимания, а угрозы были пустыми, как пространство между звездами.

С тех пор я не раз встречался с агентами КНП. Они поистине вездесущи, весьма настойчивы и крайне редко добиваются успеха. В большинстве случаев их хрупкие, похожие на зонты кораблики попросту не замечают, принимая красный луч на обзорных экранах за очередной выкрутас релятивистского пространства.

Признаться, теперь я смотрю на это немного иначе. Расширение Вселенной, которое мы приписывали Большому Взрыву, в значительной мере вызвано звездными двигателями. Континуум искажается, расстояния увеличиваются, участь грядущих поколений осложняется…

Словом, Вселенная расширяется — каждый год, каждый день, когда кто-либо, озабоченный исключительно собственными нуждами, выходит в космос. В незапамятные времена расстояния были существенно короче и можно было обойтись иными средствами передвижения. Если бы тогда КНП удалось убедить разумных существ… если бы они проявили хотя бы толику здравомыслия… никаких звездных двигателей не было бы и в помине!

С другой стороны, то же самое наверняка скажут про нас в будущем, когда галактики и отдельные звезды отдалятся друг от друга настолько, что станут едва видны, а между ними проляжет созданная нашими стараниями пустота.

Увы! В молодости, когда тебя переполняет желание поскорее увидеть и испробовать все, что можно, с эмоциями справиться нелегко. Вдобавок, все вокруг одержимы той же страстью. Да чего стоят все наши корабли по сравнению с необъятными просторами Вселенной?! И потом, уж если останавливаться, то всем вместе, а не только нам, правильно?

Как ласково мурлычет двигатель! Как здорово мчаться вдоль звездного обруча на предельно возможной скорости!

Сегодня мы почти не смотрим на обзорные экраны и почти не обращаем внимания на этот назойливый красный свет.

#брин