Дмитрий Хихидок
Дневник кладбищенского сторожа

Часть 16.1

1 января.
Я больнице. Рассказываю историю девченки, полковнику и Бугаеву. Последний мрачнеет. Без Анжелки не хочу жить. Хватает меня за руку. Отправь меня туда, Вань.Я все равно умру без нее.Я растерянно оглядываюсь в поисках поддержки. Дед на плече и полковник в койке. Вот и вся подмога. Петрович, с больной головой, отлеживается дома у Марии. Экстрасенс фуев.
Ты понимаешь, что для того, чтоб твоя душа попала в тот мир, тебе придется здесь умереть? Бугаев кивает. Все равно, я тут уже покоцанный. Рана на шее заживает с трудом и возможно, я на всю жизнь останусь инвалидом. Дед в голове кряхтит:- Вань, это его выбор. Как в чистилище. Везде одно и тоже.
Ставлю условие.Тело Бугаева не будет похоронено какое то время, а спрятано в одном из склепов на кладбище.

1 января.
Ночью сбегаем из больницы. Ну как сбегаем. Я с полковником тащим на себе Бугаева. На улице, в машине, Мария. Едем на кладбище. В душе скребутся кошки. Сегодня Бугаев должен умереть и я собираюсь ему в этом помочь. Не по людски как то. Бредем мимо могил. Призраки сочувственно смотрят в нашу сторону и не решаются ко мне приближаться. Перед склепом возникает призрак мужика в костюме: — А почему ко мне? У нас каждый в стране должен иметь отдельную жилплощадь. — Заткнись,- бросаю я ему, — не до тебя. Мы протискиваемся в склеп. Стряхиваем паутину с лица. В центре склепа,на постаменте, стоит гроб. Из него выглядывает тот же мужик в костюме: — Не пущу, это мое место. Мы прислоняем Бугаева к стене. Потом приносим новый гроб. Попахивает сюрреализмом. Еще живой Бугаев ложится в гроб.
— Ваня, — он хватает меня за руку.- ты не переживай, я вернусь.Я отворачиваюсь в сторону, чтоб он не видел моих слез. Согласно киваю и отступаю в сторону. Подходит Мария, со шприцом в руке. — Не передумал? Бугаев качает головой. Она расстегивает ему рубашку и делает укол в грудь. Бугаев выдыхает и его глаза закрываются. Мария отходит в сторону и начинает читать заклинания. Полковник достает шар и включает его. Шар начинает вибрировать. Он дает мне его в руки.
— Давай, Ваня, твой выход.
Я смотрю на шар и представляю образ той планеты, который передала мне девченка. В это время появляется воронка над телом Бугаева. Призрак мужика в костюме, с криком: — только не меня, только не меня, — прячется в своем гробу. Душа Бугаева отделяется от тела и начинает медленно плавать в воронке. Она, почему то, белая. Шар поднимается с моих рук. В воздухе появляется арка, в которую устремляется душа Бугаева. Крика нет, но свечи гаснут и наступает тишина.

1 января.
— Что здесь происходит?- раздается снаружи голос Петровича. Зажигаем свечи. Я один, что ли плакал? — Что здесь происходит,- повторяет он и подходит к гробу Бугаева? — Какого черта! Что с ним? — Бугаев теперь эльф, — мрачно произносит полковник. — Бугаев эльф?- недоверчиво переспрашивает Петрович. — Да ну нах..

2 января.
Трое на кухне, не считая вороны. Пьем молча. Каждый думает о своем. Очередной раз взрывается Петрович. — Почему мне не сказали, я бы его переубедил. Мария гладит его по голове.- Семочка, это его выбор. Это любовь. Она промокает краешек глаз. Проняло все таки спиритиху. Молча допиваем пузырек и расходимся спать. В полудреме приходит девченка. — Вань, передаю привет от Анжелки. Она встретилась с Бугайчиком. Ой, что они творят. Такие милые. Я у них погощу, потом приду и все расскажу. Облегченно проваливаюсь в сон.

#хихидок

Часть 16.2

3 января.
Петрович весь день провел в зоопарке. Срывал злость на лосе, пока его не выгнал новый охранник. Потом взял пацана и ушел в лес. Пробыл там ведь день, пришел вечером, весь чумазый. Откапывал ведьмину хижину. Умудохался, но выкопал. Заодно весь пар из себя выпустил. На мой рассказ, что с Бугаевым все хорошо, вяло отреагировал. — Скучаю по нему,- пожаловался мне, — и по крыске тоже. — Мы все скучаем, — говорю я, — но там им будет лучше вдвоем. Давай подождем, может сможем когда нибудь их увидеть. — Я жениться хотел, — Петрович посмотрел на меня. — Даже пригласительные билеты написал. Хотел сделать сюрприз Бугайчику. Свидетелем пригласить. А теперь как? Я ошалело смотрю на Петровича.- Вот это номер.

4 января.
Петрович бабалол. Выяснил подробности свадьбы. Оказывается, кроме самого Петровича о свадьбе никто не знал, даже Мария. Она вообще не знает, что Петрович ей сделал предложение и она согласилась. Короче, обещал Петровичу молчать и никому об этом не говорить.

5 января.
Полковника выписали из больницы. Готовится к отправке домой. Мария пристально смотрит на Петровича и порывается что то сказать. Петрович осуждающе смотрит на меня. Типа, я стуканул? Я смотрю поочередно, то на него, то на Марию.
Да вы задрали уже, в гляделки играть.Никому я, ничего не говорил. Смотрю на деда. — А что сразу я. Я спал в это время. И вообще, я не при делах.

6 января.
Обнимаемся с полковником. Говорим друг другу банальные слова, типа, будете проездом, заходите к нам на огонек. И бла бла бла. Внезапно портал вспыхивает синим светом и в нем появляется колдун: — У нас проблема. Планету ученого хотят уничтожить. Уже приближаются орды космических кораблей из другой галактики, чтоб развязать войну и отбросить в прошлое развитие этой планеты. Надо возглавить армию сопротивления и дать отпор иноземным захватчикам.
— А я беременна: — произносит Мария.

6 января.
— Это не я, — промямлил Петрович.- Вернее я, но я, не хотел. Нечаянно получилось.-Успокойся Семочка, я пошутила.- Я просто хотела привлечь внимание, вот и все .- Тебе это явно удалось, — Петрович хватался за сердце.- Мне надо срочно выпить. Мы все посмотрели на колдуна. — А я не шучу. Космические корабли летят из другой галактики и будут на планете ученого через 5 лет. — О-о-о, мы точно успеем выпить, — Петрович схватил за руку Полковника.- Не ссы, Петруха, время еще есть.

7 января.
Петрович суетился в комнате и всем наливал и доливал. Особенно нежен он был с Марией. Периодически хватался за сердце, закатывал глаза и грозил ей пальцем:- ну ты шутница. Я же, с полковником, слушали колдуна, который рассказывал, как он провел время на планете ученого. Когда его рассказ подходил к концу, Мария не выдержала.- Меня кто нибудь выслушает?Это касается всех присутствующих. Мы повернулись к Марии. — То есть, как космические корабли летят к планете, чтоб ее разбомбить, никому не интересно, — вопросительно произнес колдун? Мы повернулись к колдуну.- Ее разбомбят через 5 лет,- рассердилась Мария, — а я могу рассказать, кто может умереть в ближайшее время. -Бинго,- сказал Петрович и мы снова повернулись к Марии.

7 января.
— Как вы знаете,я медиум. По вашему, спиритиха,- начала Мария издалека. — Общение с мертвыми мне передалось от прабабки, которая пришла ко мне во сне. Сперва я пугалась мертвых, но потом научилась заклинаниям и стала этим зарабатывать. Но вчера..-Короче, Маша, корабли летят, — тихо пробормотал под нос колдун. -Но вчера, — Мария даже не взглянула на колдуна,- ко мне во сне снова пришла прабабушка и сказала, что должна передать, что то важное всем вам. Поэтому, я сейчас вызову дух бабули и она сама все скажет. Мария положила руки на стол. — Мальчики..

7 января.
Это было что. Первый раз я видел такое вызывание духа. Четыре пьяных мужика и одна дама подшофе, взявших за руки, сидели за столом. Петрович с полковником пьяно улыбались, колдун сидел обиженный, что его никто не слушает и я, простой кладбищенский сторож. Мария стала произносить заклинания, запрокинув голову к потолку. Из рта стали доноситься хрипы, стол начал вибрировать, а Петрович трезветь. По телу Марии пробежала одну судорога, вторая. Ее рука вцепилась в мою, с такой силой, что из под ногтей пошла кровь. Внезапно хрипы оборвались, глаза Марии закатились и ее голова упала на стол. — Лучше бы ты была беременна, — тихо пробормотал Петрович.

7 января.
Внезапно Мария подняла голову и осмотрела присутствующих. Черты лица постарели и покрылись морщинами. Она подняла руку и тыкнула ей в нас.
— Скоро вы все умрете, — ты, ты и ты. — Указующим перстом, постаревшая Мария, тыкала в нас пальцами.
— И вам здравствуйте, бабушка.- Молчи, упырь, — бабка гневно посмотрела на Петровича.- Обманом заставил мою внучку сожительствовать с тобой. На Петровича было жалко смотреть.- Послушайте, уважаемая мадам Горшкова. У нас с Марией все по обоюдному согласию. — Да в наше время, за такую обоюдку, голову рубили,- метала молнии в Петровича, бабка. — Почему замуж не зовешь, а??- Да хотел я, хотел. Ванька не даст соврать. Бабуля посмотрела в мою сторону.-Ты то мне и нужен.- А я не нужен, — осторожно спросил полковник, — а то у меня там корабли летят, планета в опасности и все такое. Он попытался выскользнуть из комнаты.-Сид-е-е-еть, — послышалось вдогонку и полковник обреченно плюхнулся на стул.- Всем слушать сюда.

7 января.
В общем, бабка оказалась не простая. В династии Горшковых, общение с мертвыми, передавалось из поколения в поколение, с древних времен. Короче, бабка на том свете, оказалась крутая и почти на одной душе с «Самим». Дело в том, что она случайно, по мертвому каналу узнала, что атаку на планету Арр, спровоцировал Сам и ей собственно плевать на ученого с той планеты и сторожа с этой, но внучка очень расстроится, если погибнет ее придурок, — бабка гневно посмотрела на Петровича.- Да я, да мы.. — Молчать, сатрап, — рявкнула бабка, — я тут только из за тебя. Значит так, в портал не лезть никому, так как Сам знает о техническом развитие этого мира и сбил настройки портала.Теперь, если вы попробуете вернуться в тот мир, вас перенесет неизвестно куда. Миру тому, крышка по любому, так что сидите тут и рыпайтесь. А ты, — бабка ткнула пальцем в Петровича,- только попробуй сделать плохое внучке, на том свете достану. Она опустила голову на стол и затихла. — Да я, мадам Горшкова, сегодня собирался сделать предложение Марии. Бабка подняла голову.- Ой, Семочка, что ты сейчас сказал? Повтори! Нет, не повторяй, я согласна!! — Ах ты хитрая жо…- Петрович обессиленно опустился на стул. — Мне надо выпить.

8 января.
Под утро проснулся от рыданий в соседней комнате. Плакал полковник. -Уже 4 года и 364 дня до гибели моей планеты, а я ничего не могу сделать. Послышались шорохи шагов и Петрович тихо произнес: — попей рассольчика, ученый, это поможет. У тебя планета гибнет, а я женюсь. Прикинь,каково мне. А на счет планеты не переживай. Ванька проснется и что нибудь придумает. Он мастак в этом деле. — Меня убивает такая вера в меня,- мысленно подумал я и снова погрузился в темноту.

9 января.
День прошел в скорби. Грустили все. Полковник, колдун, Петрович и я. Каждый по своему поводу. Непонятно, куда пропали пацан и дед.Пока размышлял об этом, появилась моя радость. Девченка. Обвившись вокруг шеи, она что то щебетала про мир эльфов. Какой смешной Бугаев, с длинными ушами и как счастлива Анжелка. Дав ей выговорится, я вкратце рассказал о нашей проблеме.
— Боже, разве это проблема — воскликнула девченка.- Ну и что, что портал не работает. Бугайчик с Анжелкой то могут помочь. У них такой прогресс, нам такое не снилось.Я к ним опять слетаю и попрошу, чтоб они узнали, что за корабли и с какой планеты. Эльфы только с землей не контачат, а с другими мирами они мирно сосуществуют. Кстати, в том мире, я не змейка, а птичка. У меня такая красивая белая грудка, такие красивые ножки, а хвостик…
— Ладно, ладно,- заворчал я,- ты и так красотка хоть куда.
— Спасибо мой сладкий, я побежала. Девченка соскользнула с моей шеи и исчезла в траве.

#хихидок

Станислав Лем
Условный рефлекс

Часть 4.1

– Что, простите? Нет! – возразил Пиркс.

– А мне показалось. Ты уверен, что сумеешь вести себя благоразумно? У тебя, я вижу, голова закружилась. Я подумываю…

– Я буду вести себя рассудительно, – заявил Пиркс самым решительным тоном, на какой был способен.

– Сомневаюсь, – сказал шеф. – Я посылаю тебя без особого энтузиазма. Если б ты не вышел на первое место…

– Так это из-за «ванны»! – только сейчас понял Пиркс.

Шеф сделал вид, что не слышал. Он подал Пирксу сначала бумаги, потом руку.

– Старт завтра в восемь утра. Вещей бери как можно меньше. Впрочем, ты уже бывал там, сам знаешь. Вот билет на самолет, вот броня на один из кораблей «Трансгалактики». Полетишь на Луну Главную, оттуда тебя перебросят дальше…

Шеф говорил еще что-то. Высказывал пожелания? Прощался? Пиркс не знал. Он ничего не слышал. Не мог слышать, потому что был очень далеко, уже на «той стороне». В ушах у него стоял грохот старта, а в глазах – белый, мертвый огонь лунных скал, и на лице его было написано полнейшее остолбенение. Сделав поворот налево кругом, он наткнулся на большой глобус. Лестницу преодолел в четыре прыжка, словно и вправду был уже на Луне, где притяжение уменьшается в шесть раз. На улице Пиркс чуть не угодил под автомобиль, который затормозил с таким визгом, что прохожие остановились, – но он даже не заметил этого. Шеф, к счастью, не мог наблюдать, как Пиркс начинает вести себя «рассудительно», ибо снова погрузился в свои бумаги.

За последующие двадцать четыре часа с Пирксом, вокруг Пиркса, в связи с Пирксом произошло столько всего, что временами он чуть ли не тосковал по теплой соленой «ванне», в которой абсолютно ничего не происходит.

Как известно, человеку одинаково вредны и нехватка, и избыток впечатлений. Но Пиркс таких выводов не делал. Все старания шефа как-то преуменьшить, ослабить и даже принизить значение миссии не возымели, скажем прямо, никакого действия. В самолет Пиркс вошел с таким выражением лица, что хорошенькая стюардесса невольно отступила на шаг; впрочем, это было явное недоразумение, так как Пиркс вообще ее не заметил. Шагал он так, словно возглавлял железную когорту; уселся в кресло с видом Вильгельма Завоевателя; кроме того, он был еще и Космическим Спасителем Человечества, Благодетелем Луны, Открывателем Страшных Тайн, Победителем Призраков Той Стороны – и все это лишь в будущем, в мечтах, что ничуть не портило ему самочувствия, совсем наоборот, наполняло безграничной доброжелательностью и снисходительностью по отношению к спутникам, которые и понятия не имели о том, кто находится вместе с ними в чреве огромного реактивного самолета! Он смотрел на них, как Эйнштейн в старости смотрел на малышей, играющих в песке.

«Селена», новый корабль компании «Трансгалактика», стартовала с Нубийского космодрома, из сердца Африки. Пиркс был доволен. Он, правда, не думал, что со временем в этих местах установят мемориальную доску с соответствующей надписью, – нет, так далеко он не заходил в мечтах. Но был довольно близок к этому. Правда, в чашу наслаждений начала понемногу просачиваться горечь. В самолете могли не знать о нем. Но на палубе межпланетного корабля? Оказалась, что сидеть ему придется внизу, в туристском классе, среди каких-то французов, которые были обвешаны фотоаппаратами и перебрасывались чертовски быстрыми и совершенно непонятными репликами. Он – в толпе галдящих туристов?!

#лем

Часть 4.2

Никому не было до него дела. Никто не облачал его в скафандр, не накачивал воздух, не спрашивал при этом, как он себя чувствует, не прилаживал за спину баллоны. Пиркс утешил себя, что так нужно для конспирации. Салон туристского класса выглядел почти так же, как и в реактивном самолете, только кресла были побольше и поглубже да табло на котором вспыхивали различные надписи, торчало под самым носом. Надписи эти преимущественно запрещали всякие вещи: вставать, ходить, курить. Напрасно пытался Пиркс выделиться из толпы профанов в астронавтике тем, что принял вполне профессиональную позу, положил ногу на ногу и не пристегнулся ремнем. Второй пилот приказал ему пристегнуться – и это был единственный момент, когда кто-либо из экипажа обратил на него внимание.

Наконец, один из французов, видимо по ошибке, угостил его фруктовой помадкой. Пиркс взял ее, старательно забил рот сладкой клейкой массой и, покорно откинувшись во вздутую глубину кресла, предался размышлениям. Постепенно он снова уверился в том, что миссия его крайне опасна, и медленно смаковал ее ужас, словно закоренелый пьяница, которому попала в руки покрытая плесенью бутылка вина наполеоновских времен.

Ему досталось место у окна. Пиркс решил, разумеется, вообще не глядеть в окно – столько раз он уже это видел!

Однако он не выдержал. Лишь только «Селена» вышла на околоземную орбиту, с которой она должна была взять курс на Луну, Пиркс прилип к окну. Уж очень захватывал момент, когда исчерченная линиями дорог и каналов, испещренная пятнами городов и поселков поверхность Земли словно очищалась от всяких следов человеческого присутствия; а потом под кораблем извернулась пятнистая, облепленная хлопьями облаков выпуклость планеты, и взгляд, перебегая с черноты океанов на материки тщетно старался обнаружить хоть что-нибудь созданное человеком. С расстояния в несколько сот километров Земля казалась пустой, ужасающе пустой, словно жизнь на ней только начинала зарождаться, слабым налетом зелени отмечая самые теплые места на планете.

Пиркс действительно видел это уже много раз. Но эта перемена всегда заново ошеломляла его: было в ней нечто, с чем он не мог согласиться. Может быть, первое наглядное свидетельство микроскопичности человека по сравнению с космосом? Переход в сферу других масштабов, планетарных? Картина ничтожности многовековых усилий человека? Или, наоборот, торжество ничтожно малой величины, которая преодолела мертвую, ко всему безразличную силу тяготения этой ужасающей глыбы и, оставив за собой дикость горных массивов и щиты полярных льдов, ступила на берега других небесных тел? Эти размышления, вернее, бессловесные чувства, уступили место другим, так как корабль изменил курс, чтобы сквозь «дыру» в радиационных поясах над Северным полюсом рвануться к звездам.

Долго смотреть на звезды ему не пришлось: на корабле зажглись огни. Подали обед, вовремя которого двигатели работали, чтобы создать искусственное тяготение. После обеда пассажиры опять легли в кресла, свет погас, и теперь можно было разглядывать Луну.

Они приближались к ней с южной стороны. За полтораста-двести километров от полюса полыхал отраженным солнечным светом кратер Тихо – белое пятно с выброшенными во все стороны лучевидными полосами; изумительная правильность этих полос поражала не одно поколение земных астрономов, а потом, когда загадка была решена, стала предметом студенческих шуток. Какому же первокурснику не внушали, что «белая шайба Тихо» – это и есть «дырка для лунной оси», а лучевидные полосы – это попросту слишком толсто нарисованные меридианы!

Чем ближе подлетали они к висящему в черной пустоте шару, тем нагляднее убеждались, что Луна – это застывший, запечатленный в отвердевших массивах лавы облик мира, каким он был миллиарды лет назад, когда раскаленная Земля вместе со своим спутником проносилась сквозь тучи метеоритов, остатков планетообразования, когда град железа и камней неустанно молотил по тонкой коре Луны, дырявил ее, выпуская на поверхность потоки магмы. И когда через бесконечно долгий срок очистилось и опустело окружающее пространство, шар, лишенный воздушной оболочки, сохранился как омертвелое поле боя, как немой свидетель горообразовательных катаклизмов. А потом его изуродованная бомбардировками каменная маска стала источником вдохновения для поэтов и лирическим фонарем для влюбленных.

«Селена», несшая на своих двух палубах пассажиров и четыреста тонн груза, повернулась кормой к растущему лунному диску, начала медленное, плавное торможение и, наконец, слегка вибрируя, села в одну из больших воронок на космодроме.

Пиркс побывал здесь уже трижды, причем два раза прилетал в одиночку и «собственноручно садился» на учебном поле, удаленном на полкилометра от пассажирской посадочной площадки.

Сейчас он даже и не видел учебного поля, так как гигантский, обшитый керамическими плитами корпус «Селены» передвинули на платформу гидравлического лифта и спустили вниз в герметический ангар, где проходил таможенный досмотр: наркотики? алкоголь? вещества взрывчатые, отравляющие, разъедающие? Пиркс располагал небольшим количеством отравляющего вещества, а именно плоской фляжкой коньяку, которую дал ему Маттерс. Она была спрятана в заднем кармане брюк. Затем последовала санитарная проверка: свидетельства о прививках, справка о стерилизации багажа – чтобы не затащить на Луну какие-либо микробы; это Пиркс прошел быстро. У барьера он задержался, думая, что, может, кто-нибудь встретит его.

Он стоял на антресоли. Ангар представлял собой огромное, вырубленное в скале и забетонированное помещение с плоским полом и куполообразным сводом. Света здесь было вдоволь, искусственного, дневного, он лился из люминесцентных пластин; множество людей сновали во все стороны; на электрокарах развозили багаж, баллоны со сжатым газом, аккумуляторы, ящики, трубы, катушки кабеля, а в глубине помещения неподвижно темнело то, что вызвало всю эту возню, – корпус «Селены», точнее, только его средняя часть, напоминавшая огромный газгольдер; корма покоилась глубоко под бетонным полом, в просторном колодце, а верхушка толстого тела ушла через круглое отверстие в верхний этаж помещения.

Пиркс постоял, пока не вспомнил, что нужно заняться собственными делами. В управлении космодрома его принял какой-то служащий. Он устроил Пиркса на ночлег и сообщил, что ракета на «ту сторону» отправляется через одиннадцать часов. Он куда-то торопился и больше ничего, собственно, не сказал. Пиркс вышел в коридор, придя к убеждению, что тут форменный кавардак. Он даже не знал толком, по какому маршруту полетит – через Море Смита или напрямик к «Циолковскому»? И где все-таки его неизвестный будущий напарник? А какая-то комиссия? А программа предстоящей работы?

Он думал об этом, пока раздражение не перешло в ощущение более материальное, сосредоточившись в желудке, Пирксу захотелось есть. Он разыскал подходящий лифт и, изучив табличку с надписью на шести языках, которая висела в кабине, спустился в столовую для летного состава, но там узнал, что поскольку он не пилот, питаться ему надлежит в обычном ресторане.

#лем

Макс Фрай
Загадка сфинкса

Прежде чем прыгнуть со скалы, Сфинкс шепчет на ухо Эдипу еще несколько слов. Эдип слышит его последнюю загадку вполне отчетливо, но ничего не понимает. Он ошарашенно качает головой, пожимает плечами и идет в Фивы — царствовать.

Время не стоит на месте. Эдип царствует, фиванцы млеют под жесткой его дланью, супруга Иокаста окружает Эдипа воистину материнской заботой и исправно рожает ему детей. Всё у них в порядке. Но царственное чело хмурится все чаще, хотя никаких причин для огорчений у Эдипа нет.
Пока — нет.
На самом деле он, конечно же, не может забыть последние слова Сфинкса. Поначалу вопрос чудовища показался ему нелепой шуткой, издевкой, жалкой, неудачной местью обреченного; теперь же фиванский царь нередко засиживается за полночь в тронном зале: только тут ему удается спокойно подумать.

Идут годы. Дети растут, Иокаста держится молодцом, мощь Фив крепнет, а Эдип посвящает последней загадке Сфинкса все больше времени. По правде сказать, он уже почти не способен думать о других вещах. Однажды ему говорят, что в Фивах началась эпидемия; как царь, он обязан принимать меры. Это чрезвычайно раздражает Эдипа, поскольку отвлекает от размышлений над загадкой.
Во дворце появляется местная знаменитость, любимец богов, слепой пророк Тиресий. Его тон кажется Эдипу высокопарным, а жесты — излишне театральными, но, вероятно, таковы все пророки, а значит, надо терпеть. Царь ожидает от гостя помощи, но речи Тиресия нагнетают истерику, царский тесть Менекей зачем-то кидается вниз со скалы, Иокаста плачет и сдуру именует своего супруга «сыночком», придворные верещат как зайцы, дети и горожане орут на разные голоса. Называют его, своего господина и повелителя, «отцеубийцей». Бегают, размахивают руками, мельтешат. Эдип толком не понимает, что случилось, но все это очень мешает сосредоточиться на главном.
Да, именно. На главном.

С удивительной ясностью Эдип вдруг осознает, что цель его жизни — вовсе не благополучие Фив и уж тем более не счастливая семейная жизнь. Он родился для того, чтобы найти ответ на последний вопрос Сфинкса. Бывают и такие судьбы.
Чтобы роскошь и суета дворца не отвлекали его от размышлений, царь выкалывает себе глаза золотой пряжкой Иокасты, благо ее украшения разбросаны по всему дому. Поначалу тьма приносит облегчение; Эдипу кажется — еще немного, и он все поймет. Но тут его окружают придворные, и одни докладывают, что у супруги его Иокасты хватило ума покончить с собой, а другие просят отдать распоряжения касательно погребения покойной царицы. Появляется Тиресий и требует гонорар. Дети хором оплакивают мать и наперебой требуют новые колесницы и модные в этом сезоне туники до середины бедра. Они теперь сироты, их надо баловать.

Заткнув уши, изрыгая проклятия, Эдип покидает дворец, а затем и Фивы. Жизнь слепого изгнанника нелегка, но бывший царь не жалуется. Теперь у него есть тишина, темнота и одиночество. Антигона, любимая дочка, следует за отцом, присматривает за ним, кормит и совершенно не мешает его размышлениям. Она умница. Наконец-то Эдип может спокойно обдумать последние слова Сфинкса.
Впрочем, нельзя сказать, что он делает успехи. Ответа на бессмысленный вопрос чудовища как не было, так и нет.

Однажды за Антигоной увязывается какой-то юный болван, и она, отчаявшись отделаться от непрошеного ухажера, отвешивает ему звонкую пощечину. Встрепенувшись, Эдип заинтересованно спрашивает: «Что это было?»
«Пощечина, папа. Просто пощечина», — потупившись, отвечает Антигона. Ей стыдно за собственную горячность, но Эдип восторженно восклицает: «Молодец, дочка!» — и принимается хохотать.
«Что ж, — отсмеявшись, говорит он, — вот он, значит, какой, хлопок одной ладонью!»

Впрочем, просветления Эдип так и не получил.

#фрай

Дмитрий Хихидок
Дневник кладбищенского сторожа

Часть 17.1

9 января.
Новость приободрила всех. День прошел в обычных хлопотах. Я делал обход кладбища, Петрович руководил бригадой и копал новые могилы. Колдун копался в своих рукописях и о чем то беседовал с полковником. А ночью ко мне пришел Петрович от Марии и вывалил на меня новую проблему, в которой я, явно был не мастак. — У меня не встает на Машку. Что мне делать?
— Господи, только этого мне не хватало, решать интимные проблемы Петровича. — Мне кажется, что я трахаю ее бабку, — продолжал Петрович, — Когда я смотрю на Машку, в ее глазах я вижу бабку, которая грозит мне пальцем.
— Не переживай, все рассосется,- пытался успокоить я его. — Кто рассосется, Мария или бабка?- закричал Петрович.- Я скоро женюсь, а у меня сексуальные проблемы. — Думаю, как только ты женишься, фобия пропадет,
— успокоил я его, а сам подумал, что мне достанется от бабки, когда она узнает, что я ее фобией назвал.

10 января.
Только проводил Петровича, появилась моя девочка.- Докладываю, мой господин, — дурашливо произнесла она. Что то на той планете не так, какая то она озабоченная оттуда приходит. — В общем, Бугаев передает тебе огромный привет и последние новости. Космические корабли летят с планеты, одно из существ которых, находится на земле. Существа не признают никаких правил: тупо летят, бомбят, всех жрут и разрушают все и вся на планете. Короче, Бугаева направили на планету Арр, как посла мира, с предупреждением об угрозе извне.- Ух ты, Бугаев теперь посол.

10 января.
-Ух ты, Бугаев теперь посол, — воскликнул Петрович, — вот это карьерный рост. Посол так посол. От копателя могил до посла Вселенной. — Не перебивай меня,- я продолжил,- есть идея как остановить будущее кровопролитие. Но для этого нам надо пойти в зоопарк. Петрович, помнишь ту тварь. Петрович ухмыльнулся. — Так, пора в гости к лосю.

11 января.
Ночь, зоопарк, все звери спят, кроме лося. Петрович постарался.- Помнишь меня, урод, — Петрович показал лосю средний палец.
Лось взревел и бросился рогами на клетку. Петрович руками схватил лося за рога и прижал мордой к решетке.- Заткнись урод, с тобой сейчас люди будут разговаривать. Лось недовольно захрипел.- Слышь, олень, ты хочешь выбраться из этой шкуры или нет. У нас есть деловое предложение. Вань, твой выход. Я подошел к лосю и взял его за морду. — Помнишь Бугаева,того здоровяка, которого ты покалечил? А он тебя хорошо помнит. Ты у него вот где, — Я провел ребром ладони по шее. — Не будь в тебе нужда, давно бы на шашлык отправили. Значит так, есть разговор. Твари с твоей планеты, атакуют мирную планету. Так как ты, вроде прижился на нашей земле, есть шанс искупить свою вину.Поможешь нам, получишь тело этого дебила.
По дороге, между клетками, лысый охранник, выхватывал из за пояса фонарик,направлял его как пистолет на клетки с животными и будил их.
— Задача у тебя такая, мы освобождаем тебя из тела лося, твою душу сопровождают до планеты Эльфов, а там эльфийские ученые тебя заменят на другую душу, с корабля. Твоя задача, дать неправильные координаты другой планеты. Справишься, будешь жить на земле под нашим контролем, но в человеческом теле. Согласен? Лось всхрапнул. -Ты не хрипи, ты головой кивни.
Напоследок Петрович напугал охранника криком:- Эй, лысый, где сомбреро? А потом оправдывался перед мной. — А че? Он лысый, седых волос не прибавится.

#хихидок

Часть 17.2

5 лет спустя.
Огромная вселенная, наполненная миллиардами огоньков. Каждый огонек, это еще одна вселенная, заполненная звездами. И в этой бесконечной нирване слышится мужской голос: — Ну что у нас с планетой Арр? Как все прошло? Во вселенной повисла тишина. Даже огоньки стали как то меньше. — Сначала, все пошло не по плану, — женский голос мелодично зазвенел в ответ.
— Космические корабли тварей получили ложные координаты и прибыли на пустынную планету, где их ждала ловушка. Огромный портал,через который прошли космические корабли, перенес их неизвестно место.- Значит, нам надо отправить новые корабли на ту планету. Мы не можем допустить развития этой планеты до нашего уровня, — в мужском голосе послышались гневные нотки.
-Уже были прецеденты и ты это знаешь.- Да,знаю, — успокаивающе зазвенел женский голос, — но после этого случая, на планете произошла переоценка ценностей и были свернуты все программы по освоению вселенной и все силы брошены на разработку защиты своей планеты. -То есть, в ближайшие столетия нам не стоит беспокоиться? — Думаю, что нет. Кстати, — в женском голосе появилось любопытство, — на пустынной планете, где стоял портал, появился огромный памятник. Большая рука с оттопыренным средним пальцем, который указывает в небо.Что он означает??

Наши дни.
12 января.
Петрович. — Вань, а когда портал поглотит все корабли тварей, давай поставим на той планете памятник. Руку со средним пальцем. Пусть «Сам» знает, что мы не лыком шиты.

5 лет спустя.
Женский голос продолжил. — Мне кажется, это магический знак. Охранная Руна. Палец указывает во вселенную, словно говоря, мы победили и больше не стоит к нам приходить. Как думаешь? Мужской голос помолчал.- Я спрашивал у Вани. Мне кажется, это символ благородства и мужества.

Наши дни.
12 января.
Петрович. — Вань, а если Сам спросит, что означает этот знак, скажи ему, что это символ благородства и мужества.

5 лет спустя.
— Хорошо, что напомнил про Ваню, — в женском голосе появились кокетливые нотки. — У внучки сегодня праздник на кладбище, годовщина малышки, а я же крестная.

5 лет спустя.
Кладбище. Петрович тихо покачивает коляску около небольшого склепа. В коляске, сопит в две дырочки, очаровательный карапуз. Змейка, свернувшись клубком, лежит на детском покрывале и греется в лучах солнца, а рядом на ветке сидит ворон. Так как детских песен Петрович не знал, он повторял одну и ту же строчку из застрявшей в голове мелодии: — я, я, я, коко джамбо, я, я, е. Ворон каркает, как бы говоря, задолбал уже, взмахивает крыльями и улетает. Собакен, до этого скрывавшийся в траве, вскакивает и бросается за ним. Внезапно, позади Петровича появляется мужик в костюме и начинает громогласно вещать:
— Каждому существу, рожденному или умершему на кладбище, положена отдельная жилплощадь. А это мой склеп, мое место. Не пущу.
Кроха просыпается и начинает плакать. Она протягивает ручонки и указывает на кого то, позади Петровича. Он оборачивается и никого не видит. — Господи, ты тоже видишь? Жен-а-а-а-а..В окне домика появляется взволнованное лицо Марии. — Семочка, что случилось? — Машка, кажется у нас проблемы.

#хихидок

Станислав Лем
Условный рефлекс

Часть 5.1

Только этого не хватало. Он направился было в проклятый ресторан и вдруг вспомнил, что не получил свой рюкзак. Поднялся наверх, в ангар. Багаж уже отправили в гостиницу. Пиркс махнул рукой и пошел обедать. Его затерло между двумя потоками туристов: французы, прилетевшие вместе с ним, направлялись в ресторан, и туда же шли какие-то швейцарцы, голландцы и немцы, только что вернувшиеся с экскурсии селенобусом к подножию кратера Эратосфена. Французы подпрыгивали, как обычно делают люди, впервые испытывающие очарование лунной гравитации, под женский смех и визг взлетали к потолку и наслаждались плавным спуском с трехметровой высоты. Немцы держались более деловито: они вливались в просторные залы ресторана, развешивали на спинках стульев фотоаппараты, бинокли, штативы, чуть ли не телескопы; уже был подан суп, а они еще показывали друг другу осколки горных пород, которые команды селенобусов продавали туристам в качестве сувениров. Пиркс склонился над своей тарелкой, утопая в этой немецко– французско-греческо-голландско-… бог знает еще какой суматохе, и среди всеобщего энтузиазма и восхищения он, наверно, оставался единственным мрачным человеком, поглощавшим второй обед за день. Какой-то голландец, решив уделить ему внимание, поинтересовался, не страдает ли Пиркс космической болезнью после ракетного полета («Вы впервые на Луне, да?»), и предложил ему таблетки. Это была капля, переполнившая чашу. Пиркс не доел второе, купил в буфете четыре пачки сдобного печенья и отправился в гостиницу. Вся его злость вылилась на портье, который хотел продать ему «кусочек Луны», а точнее говоря, осколок остекленевшего базальта.

– Отвяжись, торгаш! Я был тут раньше тебя! – заорал Пиркс и, дрожа от бешенства, прошел мимо портье, пораженного этим взрывом.

В двухместном номере сидел, устроившись под лампой, невысокий мужчина в полинялой куртке, рыжеватый, седеющий, с загорелым лицом, на лоб его спадала прядь волос. При появлении Пиркса он снял очки. Звали его Лангнер, доктор Лангнер, он был астрофизиком и вместе с Пирксом направлялся на станцию «Менделеев». Это и был его неведомый лунный компаньон. Пиркс, заранее готовый к самому плохому, тоже назвался, пробурчал что-то себе под нос и сел. Лангаеру было около сорока; по мнению Пиркса, этот старик неплохо сохранился. Он не курил, вероятно, не пил и вроде даже не разговаривал. Читал он три книги сразу: первая представляла собой логарифмическую таблицу, страницы второй были сплошь усеяны формулами, а в третьей не было ничего, кроме спектрограмм. В кармане он носил портативный арифмограф, которым очень ловко пользовался при вычислениях. Время от времени он, не отрываясь от своих формул, задавал Пирксу какой-нибудь вопрос; тот отвечал, продолжая жевать печенье. В крошечном номере стояли двухъярусные койки, в душевую не пролез бы человек солидной комплекции, всюду висели таблички, заклинавшие на многих языках экономить воду и электричество. Хорошо еще, что не запрещают глубокие вздохи: ведь кислород здесь тоже привозной! Пиркс запил печенье водой из-под крана и убедился, что от нее ломит зубы, – очевидно, резервуары с водой находились близко к поверхности базальта. Часы Пиркса показывали без малого одиннадцать, на электрических часах, висевших в номере, было семь вечера, а на часах Лангнера стрелки перевалили за полночь.

Они переставили свои часы на лунное время, однако и это было ненадолго; ведь на станции «Менделеев» было другое, свое время, как повсюду на «той стороне».

#лем

Часть 5.2

До старта ракеты оставалось девять часов. Лангнер, ничего не сказав, ушел. Пиркс расположился в кресле, потом пересел под лампу, попытался читать какие-то старые, потрепанные журналы, лежавшие на столике, но не смог усидеть и тоже вышел из комнаты. За поворотом коридор переходил в небольшой холл, где напротив телевизора, вмонтированного в стену, были расставлены кресла. Австралия передавала программу для Луны Главной – какие-то соревнования легкоатлетов. Пирксу не было никакого дела до этих соревнований, но он сидел и смотрел на экран, пока его не начало клонить ко сну. Вставая с кресла, он взлетел на полметра, так как забыл о слабом притяжении. Все стало ему как-то безразлично. Когда он сможет снять это штатское тряпье? Кто выдаст ему скафандр? Где можно получить инструкции? И вообще, что все это значит?

Он, может, и пошел бы куда-нибудь допытываться, даже скандалить, но его компаньон, этот самый доктор Лангнер, по-видимому, находит их положение совершенно нормальным, так не лучше ли держать язык за зубами?

Передача кончилась. Пиркс выключил телевизор и вернулся в номер. Не так он представлял себе это пребывание на Луне! Пиркс принял душ. Сквозь тонкую стенку были слышны разговоры в соседнем номере. Конечно, это знакомые по ресторану туристы, которых Луна доводит до блаженного исступления. Он сменил сорочку (нужно же чем-нибудь заняться), а когда улегся на койку, вернулся Лангнер. С четырьмя новыми книгами.

Пиркса дрожь пробрала. Он начал понимать, что Лангнер – фанатик науки, нечто вроде второго издания профессора Меринуса.

Астрофизик разложил на столе новые спектрограммы и, разглядывая их в лупу с такой сосредоточенностью, с какой Пиркс не рассматривал даже фотографии своей любимой актрисы, вдруг спросил, сколько Пирксу лет.

– Сто одиннадцать, – сказал Пиркс, а когда тот поднял голову, добавил: – по двоичной системе.

Лангнер впервые улыбнулся и стал похож на человека. У него были крепкие белые зубы.

– Русские пришлют за нами ракету, – проговорил он. – Полетим к ним.

– На станцию «Циолковский»?

– Да.

Эта станция находилась уже на «той стороне». Значит, еще одна пересадка. Пиркс раздумывал, как они проделают оставшуюся тысячу километров. Наверно, не в сухопутном экипаже, а в ракете? Однако он ни о чем не спросил. Не хотелось выдавать свое невежество. Лангнер, кажется, говорил еще что-то, но Пиркс уже заснул, так и не раздевшись. Проснулся он внезапно: Лангнер, склонившись над койкой, тронул его за плечо.

– Пора, – только и сказал он.

Пиркс сел. Похоже было на то, что Лангнер все время читал да писал: стопка бумаг с расчетами выросла. В первую минуту Пиркс подумал, что Лангнер говорит об ужине, но речь шла о ракете. Пиркс навьючил на себя набитый рюкзак, а лангнеровский был еще больше и тяжелый, будто камнями набитый; потом выяснилось, что, кроме сорочек, мыла да зубной щетки, там были только книги.

Уже без таможенного досмотра, без всякой проверки они поднялись на верхний этаж, где их ждала лунная ракета, некогда серебристая, а теперь скорее серая, пузатая, на трех растопыренных, коленчато-изогнутых ногах двадцатиметровой высоты. Не аэродинамическая, так как на Луне нет атмосферы. На таких Пиркс еще не летал. К ним должен был присоединиться какой-то астрохимик, но он опоздал. Стартовали вовремя; полетели они вдвоем.

Отсутствие атмосферы на Луне порождало множество хлопот: невозможно было пользоваться ни самолетами, ни вертолетами – ничем, кроме ракет. Даже машинами на воздушной подушке, такими удобными для передвижения по пересеченной местности: ведь им пришлось бы тащить на себе весь запас воздуха. Ракета движется быстро, но не везде может сесть; ракета не любит ни гор, ни скал.

Это их пузатое, трехногое насекомое загудело, загремело и пошло свечой вверх. Кабина была лишь раза в два больше гостиничной комнатушки. В стенах – иллюминаторы, в своде – круглое окно, рубка пилота расположена не наверху, а внизу, чуть ли не между выхлопными дюзами, чтобы пилот как следует видел, куда садиться. Пиркс ощущал себя чем-то вроде посылки: куда-то его посылают, неизвестно толком куда и зачем, неизвестно, что будет потом… Вечная история.

Они вышли на эллиптическую орбиту. Кабина и длинные «ноги» ракеты приняли наклонное положение. Луна проплывала под ними, огромная, выпуклая, – казалось, на нее никогда не ступала нога человека. Есть такая зона в пространстве между Землей и Луной, откуда величина обоих тел кажется примерно одинаковой. Пиркс хорошо запомнил впечатление от первого полета. Земля, голубоватая, затуманенная, с размытыми очертаниями континентов, казалась менее реальной, чем каменная Луна с четко проступающим скалистым рельефом – ее неподвижная тяжесть была почти осязаемой.

Они летели над Морем Облаков, кратер Буллиальд остался уже позади, на юго-востоке виднелся Тихо в ореоле своих блестящих лучей, пересекших полюс и протянувшихся на «ту сторону»; на большой высоте, – как обычно, возникало трудно определимое представление о высшей точности, по законам которой все это создавалось. Залитый солнечным светом Тихо был как бы центром конструкции: белесыми своими «руками» он охватывал и прорезал Море Влажности и Море Облаков, а северный его луч, самый большой, исчезал за горизонтом, в направлении к Морю Ясности. Но, когда они, обогнув с запада цирк Клавий, начали снижаться над полюсом и полетели уже по «той стороне» над Морем Мечты, обманчивое впечатление правильности исчезало по мере снижения, будто бы гладкая, темная поверхность «моря» теперь обнажала свои неровности, расселины. На северо-востоке засверкало зубцы кратера Берне. Они все теряли высоту, и теперь, вблизи, Луна предстала перед ними в своем настоящем виде: плоскогорья, равнины, впадины кратеров и кольцеобразных горных цепей – все было в одинаковой степени изрыто воронками – следами космической бомбардировки. Кольца каменных обломков и лавы пересекались, переплетались, будто тех, кто вел этот титанический обстрел, все еще не удовлетворяли произведенные разрушения. Не успел Пиркс разглядеть массив Циолковского, как ракету подтолкнули ненадолго включенные двигатели, она приняла вертикальное положение, и Пиркс увидел уже лишь океан темноты, поглотивший все западное полушарие, а за линией терминатора возвышалась, сверкая своей макушкой, вершина Лобачевского. Звезды в верхнем окне ракеты замерли неподвижно. Спускались они как в лифте, и это несколько напоминало вхождение в атмосферу, так как ракета погружалась в столб огня от собственных двигателей, общавшегося за кормой, и газы завывали, обтекая выпуклости наружной брони. Автоматически откинулись спинки кресел, через верхний иллюминатор Пиркс видел все те же звезды; они теперь стремительно летели вниз, однако ощущалось мягкое, но довольно упорное сопротивление гремящих двигателей, которые толкали ракету в обратном направлении. Вдруг двигатели загрохотали во всю мощь. «Ага, становимся на огонь!» – подумал Пиркс, чтобы не забыть, что он все же настоящий астронавт, хотя еще и без диплома.

Удар. Что-то задребезжало, бахнуло, будто огромный молот бил по камням. Кабина мягко скользнула вниз, вернулась вверх, вниз и опять вверх; так она довольно долго сновала на яростно булькавших амортизаторах, пока три двадцатиметровые, судорожно растопыренные «ноги» не вцепились как следует в груды скальных обломков. Наконец пилот погасил это скольжение кабины, несколько повысив давление в маслопроводе; послышалось легкое шипение, и кабина повисла неподвижно.

Пилот вылез к ним через люк в середине пола и открыл стенной шкаф, в котором – наконец-то! – оказались скафандры.

#лем

Мэри Робинетт Коваль
Злобный робот-шимпанзе
Часть 1.

Водя руками по глине, Слай наслаждался ощущением влаги, которую выдавливали его пальцы. Глина склеила шерсть на тыльной стороне ладоней, и они стали почти похожи на человеческие. Формируя вазу, он вращал гончарный круг своими хватательными ногами. Зажав глину пальцами, он начал, вращая, поднимать стенку вазы.

Что-то ударилось в окно его вольера. Слай подскочил и закричал, когда ваза расплющилась под собственной тяжестью. Набрав глины, Слай бросил ее в трехстворчатое окно, как экскременты. Глина прилипла к плексигласу и потекла вниз.

Во дворе группа школьников со смехом отскочила от окна. Один из них помахал Слаю рукой. Слай оскалил зубы: он знал, что люди примут это за улыбку, но ему хотелось, чтобы это выглядело угрозой. Он слез со стула, в три длинных шага пересек конуру и прижал грязную руку к окну. Улыбаясь, он написал «АПОЖ». Снаружи буквы будут читаться в обратном порядке.

Учительница покраснела, как самка в течке, и отозвала детей от окна. Уводя их со двора, она оглянулась, поэтому Слай схватил себя за член и показал, что бы он с ней сделал, войди она в вольер.

Она убежала, покраснев еще сильнее. Когда группа ушла, Слай прижал голову к окну. Металл его черепа звякнул о стекло. Скоро с ним придет поговорить дрессировщик.

Проклятие!

Он всего лишь хочет сделать глиняную посуду. Слай отошел к гончарному кругу и сел спиной к окну. Начиная вращать его, он положил в центр новый ком глины и попытался забыться.

Краем глаза он видел, как раскрылась дверь его вольера. Слай остановил круг, и ваза снова опала.

Внутрь просунул голову Верн. Он вздохнул.

– Ты в порядке?

Слай выразительно помотал головой и показал на окно.

– Прости. – Руки Верна задвигались. – Надо было предупредить тебя, что они придут.

– Надо было сказать им, что я не животное.

Верн покорно опустил взгляд.

– Я им сказал. Но это дети.

– А я шимпанзе. Знаю.

Слай погрузил пальцы в глину, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

– Это Далила. Она подумала, что ты не станешь возражать. Другие шимпанзе не возражают.

Слай нахмурился и высвободил руки.

– Я не такой, как другие шимпанзе. – Он показал на имплантат в голове. – Может, стоит поставить такой Далиле? Кажется, ее мозгу требуется помощь.

– Прости. – Верн подошел к Слаю ближе, чем осмеливался кто бы то ни было, когда он не под действием успокоительного. Было бы очень легко протянуть руки и сломать ему шею. – Так делать очень нехорошо.

#коваль

Часть 2.

Слай расправил глину на круге. Верн лучше остальных. Он как будто понимает, в каком аду живет Слай, который чересчур умен, чтобы быть с другими шимпанзе, но слишком животное, чтобы его любили. Именно Верн принес ему гончарный круг, а Слай – он готов поклясться Небом и Деревьями – его любит. Слай поднял голову и вскинул бровь.

– Так что они думают о моем шоу?

Верн прикрыл рот рукой, пряча улыбку. Вежливый!

– Учительницу расстроил злой робот-шимпанзе.

Слай запрокинул голову и расхохотался. Так ей и надо.

– Но Далила считает, что тебя надо наказать. – Верн по-прежнему был очень близко, Слай мог сломать ему шею, но оставался неподвижным. – Она хочет, чтобы я отобрал у тебя глину, потому что ты использовал ее для выражения гнева.

Слай оскалил зубы в гримасе гнева и страха. Гнев грозил ослепить его, но он сдерживался, вцепившись в круг. Если он потеряет Верна… рассудительность грозила его покинуть. Тяжело дыша, он принялся вращать круг, стараясь выместить гнев на глине.

Круг вращался. Глина скользила между пальцами. В ноздрях жил запах земли. Он держал мир в руках. Поворачивал, поворачивал, вокруг зерна его гнева вырастали стены, включали гнев в нужную категорию.

Удары сердца замедлились, как и вращение круга. Слай замигал, снова осознавая окружающее, словно просыпался. Ваза на круге по-прежнему плясала, как живая. Ее стенки прочно держали внутренний мир. Он провел пальцем по краю.

Глаза Верна были влажными.

– Поставить это в печь?

Слай кивнул.

– Мне придется забрать глину. Ты ведь понимаешь?

Слай снова кивнул, глядя на вазу. Она была прекрасна.

Верн нахмурился.

– Эта баба вызывает у меня желание кидаться дерьмом.

Слай фыркнул, представив себе эту картину, потом стал серьезен.

– Когда я получу ее назад?

Верн поднял корзину с глиной, стоявшую рядом с кругом.

– Не знаю. – Он остановился у выхода и посмотрел мимо Слая на окно. – Я не буду чистить за тобой. Понимаешь?

На мгновение его охватил гнев, но Верн не смотрел на него, он смотрел на окно. Слай обернулся.

Ваза, которую он бросил, лежала на полу грудой глины.

Глина.

– Понятно.

Он подождал, когда закроется дверь, потом вскочил и собрал глину. Немного, но пока хватит.

Слай сел за круг и начал вращать его.

#коваль

Станислав Лем
Условный рефлекс
Часть 6.1

Пиркс несколько воспрянул духом, однако ненадолго. В шкафу было четыре скафандра: один для пилота, а кроме того, большой, средний и маленький. Пилот моментально влез в свой скафандр, только шлем не надел и ждал своих спутников. Лангнер тоже управился быстро. Один Пиркс, красный, вспотевший и злой, не знал, что делать. Скафандр среднего размера был ему мал, а большой – чересчур велик. В среднем он упирался головой в донышко шлема, а в большом болтался, как кокосовое ядро в высохшей скорлупе. Конечно, ему давали добрые советы. Пилот заметил, что просторный скафандр всегда лучше тесного, и посоветовал заполнить пустые места бельем из рюкзака. Он даже предлагал одолжить свое одеяло. Но Пирксу сама мысль напихать что-то в скафандр представлялась кощунственной, вся его душа астронавта становилась от этого на дыбы. Завернуться в какие-то тряпки?!

Он надел тот скафандр, что поменьше. Спутники ничего не сказали. Пилот открыл отверстие шлюзовой камеры, и они вошли туда; пилот повернул винтовое колесо и открыл выходной люк.

Не будь рядом Лангнера, Пиркс сразу прыгнул бы и, возможно, ухитрился бы при первом же шаге вывихнуть ногу: до поверхности было метров двадцать, и если учесть вес скафандра, то даже при здешнем малом притяжении это было все равно что прыгнуть со второго этажа на рассыпанную груду камней.

Пилот спустил за борт складную лестницу, и они сошли по ней на Луну.

И тут никто их не встречал цветами и не было триумфальных арок. Кругом – ни души. На расстоянии менее километра от них возвышался бронированный купол стации «Циолковский», освещенный косыми лучами жуткого лунного солнца. За станцией виднелась вырубленная в скалах небольшая посадочная площадка, но она была занята: на ней в два ряда стаяли транспортные ракеты; они были куда больше, чем та, на которой прилетели Пиркс и Лангнер.

Их ракета, чуть-чуть скособочившись, покоилась на своей треноге; камни под ее дюзами почернели, опаленные выхлопным огнем. К западу местность была почти плоской, если можно назвать плоской ту безбрежную каменную россыпь, из которой там и сям торчали обломки величиной с городской дом. К востоку равнина поднималась – сначала отлого, а потом вереницей почти вертикальных уступов переходила в главный массив Циолковского; его стена, обманчиво близкая, лежала в тени и была черна как уголь. Градусов на десять выше хребта пылало солнце; оно так слепило, что в ту сторону невозможно было смотреть. Пиркс тотчас же опустил дымчатый фильтр над стеклом шлема, но это мало помогло – разве что не пришлось щурить глаза.

Осторожно ступая по неустойчивым глыбам, они двинулись к станции. Свою ракету они сразу же потеряли из виду, так как пришлось пересечь неглубокую котловину. Станция господствовала над этой котловиной и над всей округой; ее здание на три четверти углублялось в монолитную каменную стену, которая была похожа на взорванную крепость, хранившую в своей памяти еще мезозойские времена. Сходство остро срезанных углов с оборонительными башнями крепости было поразительно, но лишь издалека: чем ближе они подходили, тем заметнее «башни» теряли правильность формы, расплывались, а черные полосы, бегущие по ним, оказывались глубокими трещинами. По лунным понятиям местность тут была все же относительно ровная, и двигались они быстро. Каждый шаг вздымал облачко пыли, этой знаменитой лунной пыли, которая подымалась выше пояса, окутывала людей молочно-белым облаком и никак не оседала. Шли они поэтому не гуськом, а в ряд, и когда уже у самой станции Пиркс оглянулся, то увидел весь пройденный путь: его отмечали три толстые змеистые линии, три извилистые косы пыли, более светлой, чем любая земная.

#лем

Часть 6.2

Пиркс знал о ней много любопытного. Первые покорители Луны были поражены этим явлением: насчет пыли они знали, но ведь даже самая мелкая пыль должна была немедленно оседать в безвоздушном пространстве. А лунная пыль почему-то не оседала. И, что особенно интересно, только днем. Под солнцем. Оказалось, что электрические явления здесь протекают не так, как на Земле. Там существуют атмосферные разряды, молнии, громы, огни святого Эльма. На Луне, конечно, этого нет. Но камни, бомбардируемые излучением частиц, заряжаются тем же зарядом, что и покрывающая их пыль. А поскольку одноименные заряды отталкиваются, то и поднятая пыль из-за электростатического отталкивания не садится иногда по целому часу. Когда на солнце много пятен, Луна «пылит» больше. Во время спада солнечной активности – меньше. Это явление исчезает лишь через несколько часов после наступления ночи, здешней ужасной ночи, которую можно выдержать только в специальных двухслойных скафандрах, сконструированных по принципу термоса и тяжелых, даже здесь чертовски тяжелых.

Эти ученые размышления Пиркса прервались, когда они подошли к главному входу станции. Приняли их радушно. Увидев научного руководителя станции профессора Ганшина, Пиркс несколько растерялся. Он был весьма доволен своим высоким ростом, так как полагал, что это в какой-то мере скрадывает его толстощекую физиономию. Но Ганшин смотрел на Пиркса сверху вниз – не в переносном, а прямом смысле слова. А его коллега, физик Пнин, был еще выше – пожалуй, метра два.

Было там еще трое русских, а может, и больше, но они не показывались: наверно, несли вахту. На верхнем этаже разместились астрономическая обсерватория и радиостанция. Наклонный туннель, вырубленный в скале и забетонированный, вел в отдельное помещение, над куполом которого неустанно вращались огромные решетки радарных установок; через иллюминаторы просматривалось на самой вершине хребта нечто вроде ослепительно-серебристой, симметрично сплетенной паутины – это был главный радиотелескоп, самый крупный на Луне. К нему можно было добраться за полчаса по канатной подвесной дороге.

Потом выяснилось, что станция куда больше, чем кажется вначале. В ее подземельях в огромных резервуарах хранились запасы воды, воздуха и продуктов. В крыле станции встроенные в расщелину среди скал и совершенно незаметные из котловины находились преобразователи лучистой энергии Солнца в электричество. А еще было здесь совершенно изумительное сооружение – огромная гидропонная оранжерея под куполом из кварца, армированного сталью; кроме массы цветов и больших резервуаров с какими-то водорослями, поставлявшими витамины и белки, в самой середине росла банановая пальма. Пиркс и Лангнер съели по банану, выращенному на Луне. Пнин, посмеиваясь, объяснил, что бананы не входят в ежедневный рацион сотрудников станции и предназначены главным образом для гостей.

Лангнер, немного разбиравшийся в лунном строительстве, начал расспрашивать о конструкции кварцевого купола, который поразил его больше, чем бананы; это была действительно уникальная постройка. Поскольку ее окружало безвоздушное пространство, купол должен был выдерживать постоянное давление в девять тонн на квадратный метр, что при размерах оранжереи давало внушительную сумму – две тысячи восемьсот тонн. Именно с такой силой давил во всех направлениях заключенный здесь воздух, пытаясь взорвать изнутри кварцевую оболочку. Конструкторы, вынужденные отказаться от использования железобетона, погрузили в кварц сварные ребра, которые всю мощь давления, без малого три миллиона килограммов, передавали вверх на диск, изготовленный из иридия; снаружи этот диск удерживался прочными стальными тросами, глубоко заякоренными в окружающие базальтовые скалы. Так что это был единственный в своем роде «кварцевый воздушный шар на привязи».

Из оранжереи они направились прямо в столовую. На станции как раз наступило время обеда. Для Пиркса это уже третий обед: первый он съел в ракете, второй – на Луне Главной. Похоже было, что на Луне только обедают.

Столовая, она же кают-компания, оказалась небольшой; стены были обшиты деревом – не панелью, а сосновыми брусьями. Даже смолой пахло. После ослепительных лунных пейзажей эта подчеркнуто «земная» обстановка была особенно приятна. Впрочем, профессор Ганшин признался, что лишь верхний, тонкий слой стен сделали из дерева – чтобы меньше тосковать по Земле.

Ни за обедом, ни после не говорилось о станции «Менделеев», о происшествии, о несчастных канадцах, о предстоящем отлете – будто Пиркс и Лангнер приехали погостить и бог знает сколько здесь пробудут.

Русские держались так, словно им нечем было заниматься, кроме беседы с гостями: расспрашивали, что нового на Земле, как дела на Луне Главной; в порыве откровенности Пиркс признался в своей стихийной неприязни к лунным туристам и их манерам – похоже, что его слушали с одобрением. Лишь спустя некоторое время можно было заметить, что то один, то другой из хозяев покидает компанию, а потом вновь возвращается. Выяснилось, что они ходят в обсерваторию, так как на Солнце появился удивительно красивый протуберанец. Стоило произнести это слово, как для Лангнера перестало существовать все остальное. Свойственное ученым бессознательное самозабвение овладело всеми сидевшими за столом. Принесли фотографии, потом продемонстрировали фильм, отснятый через коронограф. Протуберанец был и впрямь исключительный: он протянулся на три четверти миллиона километров и напоминал допотопное чудовище с огнедышащей пастью.

Когда зажгли свет, Ганшин, Пнин, третий русский астроном и Лангнер начали переговариваться; глаза у них блестели, они были глухи ко всему постороннему. Кто-то вспомнил о прерванном обеде; вернулись в столовую, но и тут, отодвинув в сторону тарелки, все принялись что-то подсчитывать на бумажных салфетках. Наконец Пнин сжалился над Пирксом, для которого эти споры были китайской грамотой, и увел его в свою комнату, маленькую, но привлекательную тем, что из ее широкого окна открывался вид на восточную вершину хребта Циолковского. Солнце, низкое, зияющее как врата ада, бросало в хаос скальных нагромождений другой хаос – теней, которые чернотой своей поглощали контуры предметов, словно за каждой гранью освещенного камня открывалась дьявольская пропасть, ведущая к самому центру Луны. Каменные вершины, наклонные башни, шпили, обелиски будто растворялись там, в этой пустоте, а потом где-то взметывались из чернильной тьмы, словно окаменевшие языки пламени. Взгляд терялся среди этого нагромождения совершенно не совместимых форм и находил облегчение лишь в круглых черных ямах, напоминавших глазницы: это были воронки маленьких кратеров, до краев наполненные тенью.

Пейзаж был единственным в своем роде. Пиркс уже бывал на Луне (об этом он раз шесть упомянул в беседе), но не в такую пору, за девять часов до захода солнца. Они долго сидели у окна. Пнин называл Пиркса коллегой, а тот не знал, как ему отвечать, и мудрил с грамматикой изо всех сил. У русского была фантастическая коллекция; фотоснимков, сделанных во время горных восхождений: он, Ганшин и еще один их товарищ, который ненадолго улетел на Землю, в свободное время занимались альпинизмом.

Кое-кто пытался ввести в обиход слово «лунизм», но термин этот не привился, тем более что существуют ведь Лунные Альпы.

#лем

Тобиас С. Бакелл
Игрушечные самолетики
Часть 1.

Искусные руки моей сестры Джоани перелетали от одного дреда к другому; она обдумывала стратегию.

– Ты всегда уходишь, – сказала она, сверкнув лезвием бритвы, и неожиданно мне снова стало пять лет: я гоняюсь за ней с игрушечным воздушным змеем, сделанным из пластиковых мешков и веток, и кричу, что когда-нибудь улечу от нее.

– Прости. Давай побыстрей покончим с этим.

Я достаточно ждал. Я отрастил дреды, потому что, когда учился в Соединенных Штатах и начал терять свой карибский выговор, мне хотелось помнить, кто я и откуда. Но спонсор реактивного самолета хотел, чтобы я их срезал. Если в чрезвычайной ситуации шлем не будет плотно закрыт, это чревато катастрофой. Компания не хотела, чтобы ее название ассоциировалось у клиен тов со взрывной декомпрессией. Оскорбительно, что там могли подумать, будто мы не сумеем сохранить герметичность корабля. Но нам нужны были их деньги. Дреды настолько стали частью меня, что я морщился, когда ножницы врезались в них, стонал, когда отпадала еще одна моя частица.

В хвосте автобуса, подобравшего меня, я держался за свисающую с крыши петлю, пока шофер гнал машину по проселку от дома Джоани. Сестра нашла жилье в сельской местности, приятный бетонный дом на фундаменте; возле него на склоне холма начинался сад. Сестра преподавала математику в нескольких милях отсюда в школе, в полуразрушенном здании, и это стало бы и моим будущим, если бы я так не стремился «убраться с камешка».

Остров всегда зовет своих детей назад. Мы выехали на асфальт, изрытый ямами, и покатили вдоль тростниковых полей, на которых рабочие в пропотевших рубашках, обвязанных вокруг пояса, мачете срезали тростник, сваливая его в груды. Было жарко, ладони прилипали к пластиковому покрытию сиденья. Шофер наклонился, вписывая машину в поворот, и оглянулся.

– Хочу кое о чем спросить.

Я жалел, что у сидений нет ремней безопасности.

– Конечно.

– Вы тратите столько денег – не лучше ли потратить их на дороги? – Он обогнул рытвину. – Или на школьные фонды?

Я посмотрел в тонированное окно: разноцветные красные и желтые дома на сваях усеивали крутой зеленый склон горы.

– Только небольшая часть нашей программы финансируется правительством, – объяснил я. – Чтобы оплатить остальное, мы находим частных инвесторов, желающих разместить рекламу. При этом все затраты правительства подлежат обязательному возмещению.

– Ну-ну.

#бакелл

Часть 2.

У меня были и другие доводы. Сколько людей живет на острове? Десятки тысяч. Бо льшая часть наших продуктов ввозится, делая нас зависимыми от других производящих продовольствие государств, которые используют спутники для контроля за сельским хозяйством. Какие побочные результаты может дать переработка материалов в космосе? Зачем ждать, пока другие государства первыми поймут это? Исследования всегда выгодны тем, кто их проводит.

Но я устал спорить об этом и делился с ним только обрывками, тем, что говорю обычно журналистам, которые обращаются с нами, как с детьми, пытающимися подражать взрослым.

На рынке я попал в круговерть множества красок: фрукты, овощи, полные женщины в ярких цветастых платьях. И шум, производимый сотнями людей, торгующихся, например, из-за цены за рыбу. За углами кучковались подростки. Я бродил в поисках чего-нибудь, чем можно загрузить корабль, имитируя вес пассажира; нам нужно было добавить еще несколько унций.

И вскоре нашел небольшую стойку с игрушками. Когда я остановился перед ней, мне снова сделалось пять лет, у меня не было денег, а бросовый кусок металла был для меня космическим кораблем треугольной формы. Я воображал, что это настоящий корабль, как те, о которых я читал в книгах, подаренных школе после урагана. И иногда по ночам, когда отключали электричество, я выходил на порог, смотрел на яркие звезды и завидовал им.

На стойке стояла небольшая металлическая бутылка из жести от консервных банок, с прикрепленными треугольными крыльями и конусом сзади. Она была раскрашена желтым, черным и зеленым, и я купил ее.

Остаток дня прошел в суматохе. Пройти на взлетное поле означало пробраться сквозь строй прессы: да, я срезал волосы ради «безопасности»; да, я считаю, что это полезная трата денег, не только крупные державы имеют право выходить в космос, он для всех.

Есть фото, на которых я поднимаюсь на борт ракетного самолета, держа в руке небольшой коричневый пакет. Гигантская платформа воздушного шара, к которой подвешен наш самолет, слегка покачивается на мягком соленом островном ветру. Совсем близко волны бьют в песок берега. Внутри, когда мы надеваем скафандры и закрываем дверь, все управляется электроникой.

Это самый дешевый способ подняться на орбиту. Подъем на треугольной платформе сберегает горючее, потом легкий самолет отделяется и выходит на орбиту. Шар и материалы мы взяли у нескольких компаний, сворачивающих свою деятельность и распродающих остатки. Шасси самолета когда-то использовались на испытаниях китайской корпорацией, а системы управления заимствованы из открытых источников. Тотализаторы оценивали наши шансы на успех в 50 процентов. Мы были в этом не первыми, но зато первыми с острова.

Отсчет закончился, внутри все сжалось, и я увидел, как в правом иллюминаторе уходят вниз вершины пальм. Я отклонился, похлопал по пакету с игрушкой и улыбнулся.

– Привет всем, – сказал я по радио. – Мы поднимаемся.

#бакелл

Станислав Лем
Условный рефлекс
Часть 7.1

Пиркс, который ходил в горы еще до того, как стал курсантом, обрадовался, что встретил своего брата-альпиниста, и начал расспрашивать Пнина, чем отличается лунная техника восхождения от земной.

– Коллега, надо помнить об одном, – отвечал Пнин, – только об одном. Делайте все, «как дома», пока возможно. Льда здесь нет – разве что в очень глубоких расщелинах, да и там попадается чрезвычайно редко; снега, разумеется, тоже, так что вроде тут очень легко, тем более что можно упасть с высоты тридцати метров и ничего с тобой не случится, но об этом лучше не думать.

– Почему? – очень удивился Пиркс.

– Потому что здесь нет воздуха, – объяснил астрофизик. – И сколько бы вы ни ходили, все равно не научитесь правильно определять расстояние. Тут и дальномер не очень-то поможет, да и кто ходит с дальномером? Взойдешь на вершину, глянешь в пропасть – и кажется тебе, что в ней пятьдесят метров. А в ней, может, действительно пятьдесят, а может, триста или все пятьсот. Случилось мне однажды… Впрочем, вы знаете, как это происходит. Стоит человеку раз внушить себе, что можно сорваться, так он обязательно рано или поздно упадет. На Земле голову разобьешь – заживет со временем, а здесь один хороший удар по шлему, стекло треснет – и все. Так что держитесь, как в земных горах. Что там позволяете себе, то и здесь можно. Кроме прыжков через расщелины. Поищите сначала камешек, швырните его на ту сторону и проследите за полетом. По правде говоря, я, положа руку на сердце, не советовал бы вообще прыгать. Ведь как обычно бывает: прыгнешь раз-другой на двадцать метров, так тебе уж и пропасти не страшны, и горы по колено – вот тут и жди несчастья. Горноспасательной службы здесь нет… так что – сами понимаете…

Пиркс начал расспрашивать о станции «Менделеев». Почему она построена почти на вершине, а не внизу? Трудная ли там дорога? Говорят, приходится карабкаться?

– Карабкаться почти не приходится, но путь довольно опасный. Это потому, что прошла каменная лавина. Из-под Солнечных Ворот. Она снесла дорогу… Что касается расположения станции – мне об этом неловко говорить.0собенно сейчас, после такого Несчастья. Но вы, наверно, читали о нем, коллега?..

Пиркс, ужасно сконфузившись, промямлил, что как раз в то время у него была экзаменационная сессия, тот усмехнулся, но тотчас же посерьезнел.

– Так вот.. Луна является международным владением, но каждое государство имеет здесь свою зону научных исследований – нам досталось это полушарие. Когда стало известно, что радиационные пояса препятствуют прохождению космических лучей на том полушарии, которое обращено к Земле, англичане попросили у нас .разрешения построить станцию на нашей стороне. Мы не возражали. Как раз в это время у нас самих велась подготовка к строительству на хребте Менделеева, вот мы и предложили англичанам этот район, с тем что они возьмут завезенные нами туда строительные материалы, а рассчитываться будем потом. Англичане согласились, а затем передали все канадцам, поскольку Канада входит в Британское сотрудничество. Нам, разумеется, было все равно.

Поскольку мы уже произвели предварительную разведку района, один из наших ученых, профессор Анимцев, вошел в состав группы канадских проектировщиков с совещательным голосом как консультант, хорошо знающий местные условия. И вдруг мы узнали, что англичане все же принимают участие в этом деле. Они прислали Шэннера, и тот заявил, что на дне кратера могут возникнуть потоки вторичной радиации, которые будут искажать результаты исследований. Наши специалисты считали, что это невозможно, но решали все англичане: ведь это их станция. Они постановили перенести станцию наверх.

#лем

Часть 7.2

Конечно, стоимость строительства возросла ужасающе. И всю разницу в стоимости покрывали канадцы. Но дело не в этом. Мы денег в чужом кармане не считаем. Они выбрали место для станции, начали проектировать дорогу. Анимцев сообщил: «Англичане хотели сначала перебросить через две пропасти мосты из железобетона, но канадцы возражают, потому что стоимость из-за этого возрастет чуть ли не вдвое; они хотят вгрызться в хребет Менделеева и направленными взрывами пробить два скальных выступа. Я им не советую: это может нарушить равновесие кристаллического базальтового основания. Они не слушают. Что делать?» Что же мы могли сделать? Они ведь не дети. У нас опыт селенологических исследований побогаче, но, раз – они не хотят прислушаться к совету, не будем навязываться. Анимцев записал особое мнение, и на этом все кончилось. Начали взрывать скалу. Так первая бессмыслица – неправильный выбор места – повлекла за собой вторую. А результаты, к сожалению, не заставили себя долго ждать. Англичане построили три противолавинные стены, сдали станцию в эксплуатацию, по дороге пошли гусеничные транспортеры, – пожалуйста, полная удача. Станция работала уже три месяца, когда у основания каменного навеса, под Солнечными Воротами, под этой большой зазубриной на западной грани хребта, показались трещины…

Пнин встал, вынул из шкафа несколько больших снимков и показал их Пирксу.

– Вот в этом месте. Здесь лежит, вернее, лежала полуторакилометровая плита, местами нависшая над пропастью. Дорога пролегала примерно на одной трети высоты, по этой красной линии. Канадцы встревожились. Анимцев (он все еще находился там) объяснил им: разница между дневной и ночной температурами составляет триста градусов, трещины будут расширяться, и тут ничего не поделаешь. Разве подопрешь чем-нибудь плиту в полтора километра?! Путь нужно немедленно перекрыть, а к станции, раз уж она построена, провести подвесную канатную дорогу. Они же вызывают эксперта за экспертом из Англии, из Канады, и разыгрывается форменная комедия: экспертов, которые говорят то же, что наш Анимцев, немедленно отправляют домой. Остаются только те, которые пытаются как-то управиться с трещинами. Начинают пломбировать трещины цементом. Применяют глубокое нагнетание раствора, подкосы, цементируют и цементируют, а конца не видно: что зацементировано днем, лопается в первую же ночь. Уже бегут по расселинам небольшие лавины, но их задерживают каменные стены. Возводят систему клиньев, чтобы рассеивать более крупные лавины. Анимцев втолковывает, что дело не в лавинах: вся плита может рухнуть! Я просто смотреть на него не мог, когда он к нам приезжал. Он ведь из кожи вон лез: видел надвигающуюся беду и ничего не мог поделать.

Скажу вам беспристрастно: у англичан есть прекрасные специалисты, но тут дело было не в специальных селенологических проблемах, а в престиже: построили дорогу и не могут отступиться. Анимцев в который уж раз заявил протест и уехал. Потом дошло до нас известие, что начались споры и трения между англичанами и канадцами – все из-за плиты, из-за этого краешка так называемого Орлиного Крыла. Канадцы хотели взорвать ее – пусть разрушит всю дорогу, но зато можно будет проложить новый, безопасный путь. Англичане возражали. Впрочем, это была утопия. Анимцев подсчитал, что для взрыва понадобился бы водородный заряд в шесть мегатонн, а конвенция ООН запрещает применять радиоактивные материалы в качестве взрывчатых веществ. Так они спорили и ссорились, пока плита не рухнула… Англичане писали потом, что во всем виноваты канадцы, отвергшие первоначальный проект – эти самые виадуки из железобетона.

Пнин с минуту смотрел на другой снимок, изображавший зазубрину хребта почти в двойном увеличении; черными точками было обозначено место обвала, который обрушился на дорогу и уничтожил ее вместе со всеми укреплениями.

– В результате станция временами недоступна. Днем туда можно легко добраться – несколько небольших переходов по гребням, но, как я уже говорил, дорога очень опасная. Зато ночью идти практически невозможно. У нас тут Земли нет, сами знаете…

Пиркс понял, о чем говорит русский: на этой стороне долгие лунные ночи не освещает огромный фонарь Земли.

– А инфракрасные здесь не помогут? –спросил он.

Пнин усмехнулся.

– Инфракрасные очки? Какой в них толк, коллега, если через час после захода солнца поверхность камней остывает до ста шестидесяти градусов ниже нуля… Теоретически можно бы идти с радароскопом, но вы пробовали когда-нибудь ходить в горы с таким снаряжением?

Пиркс признался, что не пробовал.

– И не советую. Это самый сложный способ самоубийства. Радар хорош на равнине, но не в горах…

В комнату вошли Лангнер и Ганшин: пора уже было отправляться. До станции «Менделеев» – полчаса в ракете, еще два часа отнимет пеший путь, а через семь часов зайдет солнце. Семь часов – запас немалый. Тут выяснилось, что с ними полетит Пнин. Пиркс и Лангнер объясняли, что это не нужно, но хозяева и слушать не хотели.

В последнюю минуту Ганшин спросил, не хотят ли они передать что-нибудь на Землю – теперь случай представится не скоро. Правда, между станциями «Менделеев» и «Циолковский» налажена радиосвязь, но через семь часов они пересекут терминатор и возникнут сильные помехи.

Пиркс подумал, что недурно было бы послать сестре Маттерса привет с «той стороны», но не отважился на это. Так что они поблагодарили и пошли вниз, но опять-таки выяснилось, что русские проводят их до ракеты. Тут Пиркс не выдержал и пожаловался на свой скафандр. Ему подобрали другой, а тот остался в шлюзовой камере станции «Циолковский».

Русский скафандр отличался своим устройством от тех, с которыми был знаком Пиркс. Шлем имел не два фильтра, а три: один предохранял от солнца в зените, другой – от низкого солнца, а третий, темно-оранжевый, – от пыли. По-иному были расположены и воздушные клапаны, и очень забавное устройство имелось в ботинках: можно накачать подошвы воздухом – и ходи как на подушках. Камней вообще не чувствуешь, а внешний слой подошвы идеально прилегает даже к самой гладкой поверхности. Это была «высокогорная» модель. Кроме того, скафандр был наполовину серебряный, наполовину черный. Повернешься черной стороной к солнцу – начинаешь потеть, повернешься серебряной – по телу пробегает приятная прохлада. Пирксу это показалось не слишком-то удачной выдумкой: ведь не всегда можно повернуться к солнцу как захочешь. Задом наперед идти, что ли?

Русские ученые расхохотались. Они показали переключатель на груди: он перемещал цвета. Можно было сделать скафандр черным спереди, а серебряным сзади, и наоборот. Интересен был и способ, каким перемещались цвета. Узкое пространство между прозрачной внешней оболочкой из твердого пластика и собственно корпусом скафандра заполнялось двумя разными видами красителей или, скорее, полужидких веществ, приготовленных на алюминии и на угле. А перемещались они просто под давлением кислорода, поступавшего из аппарата для дыхания.

Пора было идти к ракете. В первый раз Пиркс вошел в шлюзовую камеру станции с солнечной стороны и был так ослеплен, что ничего не видел. Лишь теперь он обратил внимание, что камера была сконструирована особым образом: вся ее наружная стена двигалась вверх и вниз, как поршень. Пнин объяснил, что благодаря этому можно одновременно впускать или выпускать сколько угодно людей и не расходовать воздух попусту. Пиркс ощутил нечто вроде зависти, потому что камеры Института были почтеннейшими ящиками, устаревшими, по меньшей мере, на пять лет; а пять лет технического прогресса – это целая эпоха.

Солнце как будто вовсе не снизилось. Странно было шагать в надувных башмаках – словно и не касаешься почвы, но Пиркс освоился с этим, прежде чем дошел до ракеты.

Профессор Ганшин придвинул свой шлем к шлему Пиркса и прокричал несколько прощальных слов, потом они пожали друг другу руки в тяжелых перчатках, и вслед за пилотом отлетающие влезли внутрь ракеты, которая чуть осела под увеличившейся тяжестью.

#лем