Станислав Лем
Условный рефлекс
Часть 2.1
Разумеется, Пиркс мог пошевелить ногами или хоть пальцами и убедиться, что они скользкие и мокрые, но он знал, что с потолка за ним наблюдает глаз регистрирующей камеры; за каждое движение начислялись штрафные очки. Вслушавшись в самого себя, он начал вскоре различать тоны собственного сердца, необычно слабые и будто доносящиеся с огромного расстояния. Чувствовал он себя совсем не плохо. Зуд прекратился. Ничто его не стесняло. Альберт так ловко приладил трубки к маске, что Пиркс и забыл о них. Он вообще ничего не ощущал. Но эта пустота становилась тревожащей. Прежде всего он перестал ощущать положение собственного тела, рук, ног. Он еще помнил, в какой позе он лежит, но именно помнил, а не ощущал. Пиркс начал соображать, давно ли он находится под водой, с этим белым парафином на лице. И с удивлением понял, что он, обычно умевший без часов определять время с точностью до одной-двух минут, не имеет ни малейшего представления о том, сколько минут – или, может, десятков минут? – прошло после погружения в «сумасшедшую ванну».
Пока Пиркс удивлялся этому, он обнаружил, что у него уже нет ни туловища, ни головы – вообще ничего. Совсем так, будто его вообще нет. Такое чувство не назовешь приятным. Оно скорее пугало. Пиркс будто растворялся постепенно в этой воде, которую тоже совершенно перестал ощущать. Вот уже и сердца не слышно. Изо всех сил он напрягал слух – безрезультатно. Зато тишина, целиком наполнявшая его, сменилась глухим гулом, непрерывным белым шумом, таким неприятным, что прямо хотелось уши заткнуть. Мелькнула мысль, что прошло, наверное, немало времени и несколько штрафных очков не испортят общей оценки: ему хотелось шевельнуть рукой.
Нечем было шевельнуть: руки исчезли. Он даже не то чтобы испугался – скорее обалдел. Правда, он читал что-то о «потере ощущения тела», но кто мог бы подумать, что дело дойдет до такой крайности?
«По-видимому, так и должно быть, – успокаивал он себя. – Главное – не шевелиться; если хочешь занять хорошее место, надо вытерпеть все это». Эта мысль поддерживала его некоторое время. Сколько? Он не знал.
Потом стало еще хуже.
Темнота, в которой он находился, или, точнее, темнота – он сам, заполнилась слабо мерцающими кругами, плавающими где-то на границе поля зрения, – круги эти даже и не светились, а смутно белели. Он повел глазами, почувствовал это движение и обрадовался. Но странно: после нескольких движений и глаза отказались повиноваться…
Но зрительные и слуховые феномены, эти мерцания, мелькания, шумы и гулы, были лишь безобидным прологом, игрушкой по сравнению с тем, что началось потом.
Он распадался. Уже даже и не тело – о теле и речи не было – оно перестало существовать с незапамятных времен, стало давно прошедшим, чем-то утраченным навсегда. А может, его и не было никогда?
Случается, что придавленная, лишенная притока крови рука отмирает на некоторое время, к ней можно прикоснуться другой, живой и чувствующей рукой, словно к обрубку дерева. Почти каждому знакомо это странное ощущение, неприятное, но, к счастью, быстро проходящее. Но человек при этом остается нормальным, способным ощущать, живым, лишь несколько пальцев или кисть руки омертвели, стали будто посторонней вещью, прикрепленной к его телу. А у Пиркса не осталось ничего, или, вернее, почти ничего, кроме страха.
Он распадался – не на какие-то там отдельные личности, а именно на страхи. Чего Пиркс боялся? Он понятия не имел. Он не жил ни наяву (какая может быть явь без тела?), ни во сне. Ведь не сон же это: он знал, где находится, что с ним делают. Это было нечто третье. И на опьянение абсолютно не похоже.
Он и об этом читал. Это называлось так: «Нарушение деятельности коры головного мозга, вызванное лишением внешних импульсов».
Звучало это не так уж плохо. Но на опыте…
#лем
Условный рефлекс
Часть 2.1
Разумеется, Пиркс мог пошевелить ногами или хоть пальцами и убедиться, что они скользкие и мокрые, но он знал, что с потолка за ним наблюдает глаз регистрирующей камеры; за каждое движение начислялись штрафные очки. Вслушавшись в самого себя, он начал вскоре различать тоны собственного сердца, необычно слабые и будто доносящиеся с огромного расстояния. Чувствовал он себя совсем не плохо. Зуд прекратился. Ничто его не стесняло. Альберт так ловко приладил трубки к маске, что Пиркс и забыл о них. Он вообще ничего не ощущал. Но эта пустота становилась тревожащей. Прежде всего он перестал ощущать положение собственного тела, рук, ног. Он еще помнил, в какой позе он лежит, но именно помнил, а не ощущал. Пиркс начал соображать, давно ли он находится под водой, с этим белым парафином на лице. И с удивлением понял, что он, обычно умевший без часов определять время с точностью до одной-двух минут, не имеет ни малейшего представления о том, сколько минут – или, может, десятков минут? – прошло после погружения в «сумасшедшую ванну».
Пока Пиркс удивлялся этому, он обнаружил, что у него уже нет ни туловища, ни головы – вообще ничего. Совсем так, будто его вообще нет. Такое чувство не назовешь приятным. Оно скорее пугало. Пиркс будто растворялся постепенно в этой воде, которую тоже совершенно перестал ощущать. Вот уже и сердца не слышно. Изо всех сил он напрягал слух – безрезультатно. Зато тишина, целиком наполнявшая его, сменилась глухим гулом, непрерывным белым шумом, таким неприятным, что прямо хотелось уши заткнуть. Мелькнула мысль, что прошло, наверное, немало времени и несколько штрафных очков не испортят общей оценки: ему хотелось шевельнуть рукой.
Нечем было шевельнуть: руки исчезли. Он даже не то чтобы испугался – скорее обалдел. Правда, он читал что-то о «потере ощущения тела», но кто мог бы подумать, что дело дойдет до такой крайности?
«По-видимому, так и должно быть, – успокаивал он себя. – Главное – не шевелиться; если хочешь занять хорошее место, надо вытерпеть все это». Эта мысль поддерживала его некоторое время. Сколько? Он не знал.
Потом стало еще хуже.
Темнота, в которой он находился, или, точнее, темнота – он сам, заполнилась слабо мерцающими кругами, плавающими где-то на границе поля зрения, – круги эти даже и не светились, а смутно белели. Он повел глазами, почувствовал это движение и обрадовался. Но странно: после нескольких движений и глаза отказались повиноваться…
Но зрительные и слуховые феномены, эти мерцания, мелькания, шумы и гулы, были лишь безобидным прологом, игрушкой по сравнению с тем, что началось потом.
Он распадался. Уже даже и не тело – о теле и речи не было – оно перестало существовать с незапамятных времен, стало давно прошедшим, чем-то утраченным навсегда. А может, его и не было никогда?
Случается, что придавленная, лишенная притока крови рука отмирает на некоторое время, к ней можно прикоснуться другой, живой и чувствующей рукой, словно к обрубку дерева. Почти каждому знакомо это странное ощущение, неприятное, но, к счастью, быстро проходящее. Но человек при этом остается нормальным, способным ощущать, живым, лишь несколько пальцев или кисть руки омертвели, стали будто посторонней вещью, прикрепленной к его телу. А у Пиркса не осталось ничего, или, вернее, почти ничего, кроме страха.
Он распадался – не на какие-то там отдельные личности, а именно на страхи. Чего Пиркс боялся? Он понятия не имел. Он не жил ни наяву (какая может быть явь без тела?), ни во сне. Ведь не сон же это: он знал, где находится, что с ним делают. Это было нечто третье. И на опьянение абсолютно не похоже.
Он и об этом читал. Это называлось так: «Нарушение деятельности коры головного мозга, вызванное лишением внешних импульсов».
Звучало это не так уж плохо. Но на опыте…
#лем
👍3
Часть 2.2
Он был немного здесь, немного там, и все расползалось. Верх, низ, стороны – ничего не осталось. Он силился припомнить, где должен быть потолок. Но что думать о потолке, если нет ни тела, ни глаз?
– Сейчас, – сказал он себе, – наведем порядок. Пространство – размеры – направления…
Слова эти ничего не значили. Он подумал о времени, повторял «время, время», будто жевал комок бумаги. Скопление букв без всякого смысла. Уже не он повторял это слово, а некто другой, чужой, вселившийся в него. Нет, это он вселился в кого-то. И этот кто-то раздувался. Распухал. Становился безграничным. Пиркс бродил по каким-то непонятным недрам, сделался громадным, как шар, стал немыслимым слоноподобным пальцем, он весь был пальцем, но не своим, не настоящим, а каким-то вымышленным, неизвестно откуда взявшимся. Этот палец обособлялся. Он становился чем-то угнетающим, неподвижным, согнутым укоризненно и вместе с тем нелепо, а Пиркс, сознание Пиркса возникало то по одну, то по другую сторону этой глыбы, неестественной, теплой, омерзительной, никакой…
Глыба исчезла. Он кружился. Вращался. Падал камнем, хотел крикнуть. Глазные орбиты без лица, округлые, вытаращенные, расплывающиеся, если пробовать им сопротивляться, наступали на него, лезли в него, распирали его изнутри, словно он резервуар из тонкой пленки, готовый вот-вот лопнуть.
И он взорвался…
Он распался на независимые друг от друга доли темноты, которые парили, как беспорядочно взлетающие клочки обуглившейся бумаги. И в этих мельканиях и взлетах было непонятное напряжение, усилие, будто при смертельной болезни, когда сквозь мглу и пустоту, прежде бывшие здоровым телом и превратившиеся в бесчувственную стынущую пустыню, что-то жаждет в последний раз отозваться, добраться до другого человека, увидеть его, прикоснуться к нему.
– Сейчас, – удивительно четко произнес кто-то, но это шло извне, это был не он. Может, какой-то добрый человек сжалился и заговорил с ним? С кем? Где? Но ведь он слышал. Нет, это был не настоящий голос.
– Сейчас. Другие-то прошли сквозь это. От этого не умирают. Нужно держаться.
Эти слова все повторялись. Пока не утратили смысл. Опять все расползалось, как размокшая серая промокашка. Как снежный сугроб на солнце. Его размывало, он, недвижимый, несся куда-то, исчезал.
«Сейчас меня не будет»,– подумал он вполне серьезно, ибо это походило на смерть, а не на сон. Только одно он знал еще: это не сон. Его окружали со всех сторон. Нет, не его. Их. Их было несколько. Сколько? Он не мог сосчитать.
– Что я тут делаю? – спросило что-то в нем. – Где я? В океане? На Луне? Испытание…
Не верилось, что это испытание. Как же так: немного парафина, какая-то подсоленная вода – и человек перестает существовать? Пиркс решил покончить с этим во что бы ни стало. Он боролся, сам не зная с чем, будто приподнимал придавивший его огромный камень. Но не смог даже шелохнуться. В последнем проблеске сознания он собрал остатки сил и застонал. И услыхал этот стон – приглушенный, отдаленный, словно радиосигнал с другой планеты.
На какое-то мгновение он почти очнулся, сосредоточился – чтобы впасть в очередную агонию, еще более мрачную, все разрушающую.
Никакой боли он не ощущал. Э, если б была боль! Она сидела бы в теле, напоминала бы о нем, очерчивала бы какие-то границы, терзала бы нервы. Но это была безболезненная агония – мертвящий, нарастающий прилив небытия. Он почувствовал, как судорожно вдыхаемый воздух входит в него – не в легкие, а в эту массу трепещущих, скомканных обрывков сознания. Застонать, еще раз застонать, услышать себя…
– Если хочешь стонать, не мечтай о звездах, – послышался тот же неизвестный, близкий, но чужой голос.
Он одумался и не застонал. Впрочем, его уже не было. Он сам не знал, во что превратился: в него вливали какие-то липкие, холодные струи, а хуже всего было то – почему ни один болван даже не упомянул об этом? – что все шло через него насквозь. Он стал прозрачным. Он был дырой, решетом, извилистой цепью пещер и подземных переходов.
Потом и это распалось – остался только страх, который не рассеялся даже тогда, когда тьма задрожала, как в ознобе, от бледного мерцания – и исчезла.
Потом стало хуже, намного хуже. Об этом, однако, Пиркc не мог впоследствии ни рассказать, ни даже вспомнить отчетливо и подробно: для таких переживаний еще не найдены слова. Ничего он не смог из себя выдавить. Да, да, «утопленники» обогащались, вот именно обогащались еще одним дьявольским переживанием, которого профаны даже представить себе не могут. Другое дело, что завидовать тут нечему.
Пиркc прошел еще много состоянии. Некоторое время его не было, потом он снова появился, многократно умноженный; потом что-то выедало у него весь мозг, потом были какие-то путаные, невыразимые словами мучения – их объединял страх, переживший и тело, и время, и пространство. Все.
Страха-то он наглотался досыта.
Доктор Гротиус сказал:
– Первый раз вы застонали на сто тридцать восьмой минуте, второй раз – на двести двадцать седьмой. Всего три штрафных очка – и никаких судорог. Положите ногу на ногу. Проверим рефлексы… Как вам удалось продержаться так долго – об этом потом.
Пиркc сидел на сложенном вчетверо полотенце, чертовски шершавом и поэтому очень приятном. Ни дать ни взять – Лазарь. Не в том смысле, что он внешне был похож на Лазаря, но чувствовал он себя воистину воскресшим. Он выдержал семь часов. Занял первое место. За последние три часа тысячу раз умирал. Но не застонал. Когда его вытащили из воды, обтерли, промассировали, сделали укол, дали глоток коньяку и повели в лабораторию, где ждал доктор Гротиус, он мельком взглянул в зеркало. Он был совершенно оглушен, одурманен, будто не один месяц пролежал в горячке. Он знал, что все уже позади. И все же взглянул в зеркало. Не потому, что надеялся увидеть седину, а просто так. Увидел свою круглую физиономию, быстро отвернулся и зашагал дальше, оставляя на полу мокрые следы. Доктор Гротиус долго пытался вытянуть из него хоть какие-нибудь описания пережитого. Шутка сказать – семь часов! Доктор Гротиус теперь по-иному смотрел на Пиркса: не то чтобы с симпатией – скорее с любопытством, как энтомолог, открывший новый вид бабочки. Или очень редкую букашку. Возможно, он видел в нем тему будущего научного труда?
Нужно с сожалением признать, что Пиркс оказался не особенно благодарным объектом для исследования. Он сидел и придурковато хлопал глазами: все было плоское, двумерное; когда он тянулся к какому-нибудь предмету, тот оказывался ближе или дальше, чем рассчитывал Пиркс. Это было обычное явление. Но не очень-то обычным был ответ на вопрос ассистента, пытавшегося добиться каких-нибудь подробностей.
– Вы там лежали? – ответил он вопросом на вопрос.
– Нет, – удивился доктор Гротиус, – а что?
– Так полежите, – предложил ему Пиркс, – тогда сами увидите, каково там.
На следующий день Пиркс чувствовал себя уже настолько хорошо, что мог даже острить по поводу «сумасшедшей ванны». Теперь он стал ежедневно наведываться в главное здание, где под стеклом на доске объявлений вывешивались списки с указанием места практики. Но до конца недели его фамилия так и не появилась.
А в понедельник его вызвал шеф.
#лем
Он был немного здесь, немного там, и все расползалось. Верх, низ, стороны – ничего не осталось. Он силился припомнить, где должен быть потолок. Но что думать о потолке, если нет ни тела, ни глаз?
– Сейчас, – сказал он себе, – наведем порядок. Пространство – размеры – направления…
Слова эти ничего не значили. Он подумал о времени, повторял «время, время», будто жевал комок бумаги. Скопление букв без всякого смысла. Уже не он повторял это слово, а некто другой, чужой, вселившийся в него. Нет, это он вселился в кого-то. И этот кто-то раздувался. Распухал. Становился безграничным. Пиркс бродил по каким-то непонятным недрам, сделался громадным, как шар, стал немыслимым слоноподобным пальцем, он весь был пальцем, но не своим, не настоящим, а каким-то вымышленным, неизвестно откуда взявшимся. Этот палец обособлялся. Он становился чем-то угнетающим, неподвижным, согнутым укоризненно и вместе с тем нелепо, а Пиркс, сознание Пиркса возникало то по одну, то по другую сторону этой глыбы, неестественной, теплой, омерзительной, никакой…
Глыба исчезла. Он кружился. Вращался. Падал камнем, хотел крикнуть. Глазные орбиты без лица, округлые, вытаращенные, расплывающиеся, если пробовать им сопротивляться, наступали на него, лезли в него, распирали его изнутри, словно он резервуар из тонкой пленки, готовый вот-вот лопнуть.
И он взорвался…
Он распался на независимые друг от друга доли темноты, которые парили, как беспорядочно взлетающие клочки обуглившейся бумаги. И в этих мельканиях и взлетах было непонятное напряжение, усилие, будто при смертельной болезни, когда сквозь мглу и пустоту, прежде бывшие здоровым телом и превратившиеся в бесчувственную стынущую пустыню, что-то жаждет в последний раз отозваться, добраться до другого человека, увидеть его, прикоснуться к нему.
– Сейчас, – удивительно четко произнес кто-то, но это шло извне, это был не он. Может, какой-то добрый человек сжалился и заговорил с ним? С кем? Где? Но ведь он слышал. Нет, это был не настоящий голос.
– Сейчас. Другие-то прошли сквозь это. От этого не умирают. Нужно держаться.
Эти слова все повторялись. Пока не утратили смысл. Опять все расползалось, как размокшая серая промокашка. Как снежный сугроб на солнце. Его размывало, он, недвижимый, несся куда-то, исчезал.
«Сейчас меня не будет»,– подумал он вполне серьезно, ибо это походило на смерть, а не на сон. Только одно он знал еще: это не сон. Его окружали со всех сторон. Нет, не его. Их. Их было несколько. Сколько? Он не мог сосчитать.
– Что я тут делаю? – спросило что-то в нем. – Где я? В океане? На Луне? Испытание…
Не верилось, что это испытание. Как же так: немного парафина, какая-то подсоленная вода – и человек перестает существовать? Пиркс решил покончить с этим во что бы ни стало. Он боролся, сам не зная с чем, будто приподнимал придавивший его огромный камень. Но не смог даже шелохнуться. В последнем проблеске сознания он собрал остатки сил и застонал. И услыхал этот стон – приглушенный, отдаленный, словно радиосигнал с другой планеты.
На какое-то мгновение он почти очнулся, сосредоточился – чтобы впасть в очередную агонию, еще более мрачную, все разрушающую.
Никакой боли он не ощущал. Э, если б была боль! Она сидела бы в теле, напоминала бы о нем, очерчивала бы какие-то границы, терзала бы нервы. Но это была безболезненная агония – мертвящий, нарастающий прилив небытия. Он почувствовал, как судорожно вдыхаемый воздух входит в него – не в легкие, а в эту массу трепещущих, скомканных обрывков сознания. Застонать, еще раз застонать, услышать себя…
– Если хочешь стонать, не мечтай о звездах, – послышался тот же неизвестный, близкий, но чужой голос.
Он одумался и не застонал. Впрочем, его уже не было. Он сам не знал, во что превратился: в него вливали какие-то липкие, холодные струи, а хуже всего было то – почему ни один болван даже не упомянул об этом? – что все шло через него насквозь. Он стал прозрачным. Он был дырой, решетом, извилистой цепью пещер и подземных переходов.
Потом и это распалось – остался только страх, который не рассеялся даже тогда, когда тьма задрожала, как в ознобе, от бледного мерцания – и исчезла.
Потом стало хуже, намного хуже. Об этом, однако, Пиркc не мог впоследствии ни рассказать, ни даже вспомнить отчетливо и подробно: для таких переживаний еще не найдены слова. Ничего он не смог из себя выдавить. Да, да, «утопленники» обогащались, вот именно обогащались еще одним дьявольским переживанием, которого профаны даже представить себе не могут. Другое дело, что завидовать тут нечему.
Пиркc прошел еще много состоянии. Некоторое время его не было, потом он снова появился, многократно умноженный; потом что-то выедало у него весь мозг, потом были какие-то путаные, невыразимые словами мучения – их объединял страх, переживший и тело, и время, и пространство. Все.
Страха-то он наглотался досыта.
Доктор Гротиус сказал:
– Первый раз вы застонали на сто тридцать восьмой минуте, второй раз – на двести двадцать седьмой. Всего три штрафных очка – и никаких судорог. Положите ногу на ногу. Проверим рефлексы… Как вам удалось продержаться так долго – об этом потом.
Пиркc сидел на сложенном вчетверо полотенце, чертовски шершавом и поэтому очень приятном. Ни дать ни взять – Лазарь. Не в том смысле, что он внешне был похож на Лазаря, но чувствовал он себя воистину воскресшим. Он выдержал семь часов. Занял первое место. За последние три часа тысячу раз умирал. Но не застонал. Когда его вытащили из воды, обтерли, промассировали, сделали укол, дали глоток коньяку и повели в лабораторию, где ждал доктор Гротиус, он мельком взглянул в зеркало. Он был совершенно оглушен, одурманен, будто не один месяц пролежал в горячке. Он знал, что все уже позади. И все же взглянул в зеркало. Не потому, что надеялся увидеть седину, а просто так. Увидел свою круглую физиономию, быстро отвернулся и зашагал дальше, оставляя на полу мокрые следы. Доктор Гротиус долго пытался вытянуть из него хоть какие-нибудь описания пережитого. Шутка сказать – семь часов! Доктор Гротиус теперь по-иному смотрел на Пиркса: не то чтобы с симпатией – скорее с любопытством, как энтомолог, открывший новый вид бабочки. Или очень редкую букашку. Возможно, он видел в нем тему будущего научного труда?
Нужно с сожалением признать, что Пиркс оказался не особенно благодарным объектом для исследования. Он сидел и придурковато хлопал глазами: все было плоское, двумерное; когда он тянулся к какому-нибудь предмету, тот оказывался ближе или дальше, чем рассчитывал Пиркс. Это было обычное явление. Но не очень-то обычным был ответ на вопрос ассистента, пытавшегося добиться каких-нибудь подробностей.
– Вы там лежали? – ответил он вопросом на вопрос.
– Нет, – удивился доктор Гротиус, – а что?
– Так полежите, – предложил ему Пиркс, – тогда сами увидите, каково там.
На следующий день Пиркс чувствовал себя уже настолько хорошо, что мог даже острить по поводу «сумасшедшей ванны». Теперь он стал ежедневно наведываться в главное здание, где под стеклом на доске объявлений вывешивались списки с указанием места практики. Но до конца недели его фамилия так и не появилась.
А в понедельник его вызвал шеф.
#лем
👍3
Дмитрий Хихидок
Дневник кладбищенского сторожа
Часть 15.1
20 декабря.
Два раздетых по пояс мужика, стоят в кругу, накрытым голубоватым куполом. Мы стоим за куполом и с напряжением смотрим за битвой. Бугаев потирает свои большие ладони и пытается взять в захват полковника. Полковник уворачивается и старается нанести Бугаеву удар ногой в пах. Наконец им удается сблизиться и они принимаются душить друг друга. От яростной борьбы, в воздухе образуется белая дымка. Жилы на руках Бугаева дрожат от напряжения. Он заваливает полковника на землю и начинает душить. Существо орет на непонятном языке и его тело начинает деформироваться. Шея увеличивается в толщине и руки Бугаева разжимаются. Тварь скидывает его на землю и на четвереньках начинает кружить по поляне. Непонятное существо, неизвестной породы, рычит. Из его пасти стекает слюна. — Это подстава, о чем я и предупреждал, — говорю я Петровичу. — Включай Марию. Мария начинает читать заклинания. Я держу шар, чтоб отключить защитный барьер, когда заклинание будет готово. В это время, тварь делает быстрый рывок и вцепляется Бугаеву в горло зубами. -Не-е-е-т..Я отключаю купол. Мария направляет свои руки в сторону существа.Над ним образуется воронка. От страшного воя закладывает уши.Душа твари начинает вращаться в воронке.- Куда его?- Мария кидает на меня вопросительный взгляд.Я оглядываю поляну. На другой стороне опушки стоит лось и флегматично наблюдая за экшеном, пережевывает листья. — В него. Мария кивает головой и направляет пассами существо в сторону лося. Тварь орет и пытается вернуться в полковника, но ее относит все ближе и ближе к сохатому.Тот замечает какое то внимание к своей персоне и его уши встают торчком. Он поднимает голову вверх и замечает воронку. Открыв пасть он ревет и туда устремляется существо. Раздается страшный крик и наступает тишина.
-А лампочек то и нету. — мысленно подумал я, — сэкономили. Вижу, как к лосю несется Петрович. — Я тебя предупреждал, что рога поотшибаю, — он пинает животное в бок. Лось ревет, поддевает Петровича рогами и уносит в чащу. Мария бросает за ним с криком: — Семочка!
20 декабря.
Полковник лежит без движения. Бугаев тоже.Из раны на шее течет кровь. А я один, не считая деда. И что мне делать? Говорю деду, не знаю, по каким ты мертвым каналам шаришь, но вызывай скорую сюда. Уверен, что кто то из парамедиков точно общается с мертвыми. Работа у них такая. Дед каркает и улетает. Я остаюсь около двух тел и пытаюсь остановить кровь из раны Бугаева. Внезапно, вижу крыску в его руке.
21 декабря.
Бугаев озирается по сторонам. Приглушенные как в вате, звуки. Он видит свое тело на земле и рядом Ивана, который пытается остановить кровь из его шеи. — Эй, я тут,- он пытается коснуться плеча Вани, но его рука проваливается сквозь тело. — Что за черт, — он испуганно отшатывается.
— Милый, — он оборачивается и видит Анжеллу. Она протягивает к нему руки.
— Анжелка, любимая, как ты сюда попала. Бугаев бросается к ней и обнимает. Она отстраняет его. — Это ты сюда попал. Ты в нашем мире, загробном. Ты должен вернуться назад. Бугаев беспомощность разводит руки. — Но я не хочу назад. Я здесь, с тобой. Я люблю тебя. — Ради меня, ты должен вернуться.
— Но я не могу, я умер.
21 декабря.
Реанимобиль несется по кочкам. Молоденький врач делает разряд тока Бугаеву. Тело изибается и падает на кушетку.
— Пип…-пип…С перерывами появляется кривая на приборе. — Можем не довести, — врач поворачивается ко мне. — Рана слишком серьезная и вытекло много крови. Но я постараюсь.
Я гляжу в окно. Рядом со скорой летит ворон. Спасибо дед.
#хихидок
Дневник кладбищенского сторожа
Часть 15.1
20 декабря.
Два раздетых по пояс мужика, стоят в кругу, накрытым голубоватым куполом. Мы стоим за куполом и с напряжением смотрим за битвой. Бугаев потирает свои большие ладони и пытается взять в захват полковника. Полковник уворачивается и старается нанести Бугаеву удар ногой в пах. Наконец им удается сблизиться и они принимаются душить друг друга. От яростной борьбы, в воздухе образуется белая дымка. Жилы на руках Бугаева дрожат от напряжения. Он заваливает полковника на землю и начинает душить. Существо орет на непонятном языке и его тело начинает деформироваться. Шея увеличивается в толщине и руки Бугаева разжимаются. Тварь скидывает его на землю и на четвереньках начинает кружить по поляне. Непонятное существо, неизвестной породы, рычит. Из его пасти стекает слюна. — Это подстава, о чем я и предупреждал, — говорю я Петровичу. — Включай Марию. Мария начинает читать заклинания. Я держу шар, чтоб отключить защитный барьер, когда заклинание будет готово. В это время, тварь делает быстрый рывок и вцепляется Бугаеву в горло зубами. -Не-е-е-т..Я отключаю купол. Мария направляет свои руки в сторону существа.Над ним образуется воронка. От страшного воя закладывает уши.Душа твари начинает вращаться в воронке.- Куда его?- Мария кидает на меня вопросительный взгляд.Я оглядываю поляну. На другой стороне опушки стоит лось и флегматично наблюдая за экшеном, пережевывает листья. — В него. Мария кивает головой и направляет пассами существо в сторону лося. Тварь орет и пытается вернуться в полковника, но ее относит все ближе и ближе к сохатому.Тот замечает какое то внимание к своей персоне и его уши встают торчком. Он поднимает голову вверх и замечает воронку. Открыв пасть он ревет и туда устремляется существо. Раздается страшный крик и наступает тишина.
-А лампочек то и нету. — мысленно подумал я, — сэкономили. Вижу, как к лосю несется Петрович. — Я тебя предупреждал, что рога поотшибаю, — он пинает животное в бок. Лось ревет, поддевает Петровича рогами и уносит в чащу. Мария бросает за ним с криком: — Семочка!
20 декабря.
Полковник лежит без движения. Бугаев тоже.Из раны на шее течет кровь. А я один, не считая деда. И что мне делать? Говорю деду, не знаю, по каким ты мертвым каналам шаришь, но вызывай скорую сюда. Уверен, что кто то из парамедиков точно общается с мертвыми. Работа у них такая. Дед каркает и улетает. Я остаюсь около двух тел и пытаюсь остановить кровь из раны Бугаева. Внезапно, вижу крыску в его руке.
21 декабря.
Бугаев озирается по сторонам. Приглушенные как в вате, звуки. Он видит свое тело на земле и рядом Ивана, который пытается остановить кровь из его шеи. — Эй, я тут,- он пытается коснуться плеча Вани, но его рука проваливается сквозь тело. — Что за черт, — он испуганно отшатывается.
— Милый, — он оборачивается и видит Анжеллу. Она протягивает к нему руки.
— Анжелка, любимая, как ты сюда попала. Бугаев бросается к ней и обнимает. Она отстраняет его. — Это ты сюда попал. Ты в нашем мире, загробном. Ты должен вернуться назад. Бугаев беспомощность разводит руки. — Но я не хочу назад. Я здесь, с тобой. Я люблю тебя. — Ради меня, ты должен вернуться.
— Но я не могу, я умер.
21 декабря.
Реанимобиль несется по кочкам. Молоденький врач делает разряд тока Бугаеву. Тело изибается и падает на кушетку.
— Пип…-пип…С перерывами появляется кривая на приборе. — Можем не довести, — врач поворачивается ко мне. — Рана слишком серьезная и вытекло много крови. Но я постараюсь.
Я гляжу в окно. Рядом со скорой летит ворон. Спасибо дед.
#хихидок
👍4
Часть 15.2
21 декабря.
Анжелла тянет Бугаева за руку. — Мы тут не по своей воле, а ты должен жить. Придет время и мы встретимся, но не сейчас. Бугаев смотрит по сторонам. Вокруг кружатся миллиарды огоньков. — Да, это наши души. Приходит время и мы возвращаемся обратно на землю, в другие тела. И я тоже вернусь, а сейчас ты должен возвращаться.
— Нет, я не могу, — Бугаев, хватает Анжеллу за руку. — Я столько ждал этого момента, когда смогу наконец увидеть тебя и обнять.- Ты не можешь здесь оставаться, это не твой мир. Если ты здесь останешься, уйду я. Бугайчик, милый, я тебя люблю, но не хочу видеть тебя здесь. Возвращайся назад, а я найду способ вернуться к тебе. Анжелла целует Бугаева и медленно растворяется в воздухе. -Нет.Стой. Не уходи. Бугаев остается один, в темноте, среди многочисленных огоньков.
— Я не могу вернуться, я же умер.
22 декабря.
Белоснежная палата. Бугаев неподвижно лежит на кровати. К его руке идут провода, по которым течет какая то жидкость.
Я стою за окном и наблюдаю за ним. Рядом молодой врач.- Я сделал все что мог, больше ничем не помогу.Организм сильный, должен сам справится. Рядом в палате лежит полковник. Он то будет жить? Врач разводит руками. — С этим тоже непонятки. Вроде живой, а мозг ни на что не реагирует. Будем перевозить в другое отделение. Подходим к третьей палате. Петрович. Рядом с ним сидит Мария.- А у этого что? — Сотрясение. Нашли его в лесу, дерущегося с лосем.Странная, я скажу вам, была картина. Сюрреалистическая. Но жить будет. Кость крепкая. Сейчас получил успокоительное и спит.
22 декабря.
Внезапно раздается сигнал из первой палаты. Бугаев. Бросаемся обратно. Около палаты столпился народ. — Что случилось? Рядом стоящий, пожилой врач, объясняет. — Умер этот пациент. Хотели отключить приборы, а тут вот..
На спинке кровати Бугаева, сидит ворон. При малейшем приближение человека, он расправляет крылья и угрожающе каркает.
Врач продолжает:- уже вызвали охрану. Вот и она. К палате приближается толстопузый охранник, с расстегнутой кобурой. — Вызывали?- грозным голосом произносит пузатый. Пожилой врач показывает на ворона. — Вот, наверно влетел через окно. — Сейчас разберемся. Охранник входит в палату. Ворон, увидев человека, раскрывает крылья и начинает угрожающе каркать. Охранник, руками, пытается согнать птицу с кровати Бугаева. Ворон взлетает в воздух и начинает кружить над ним. Пузатый достает пистолет.- Нет, — кричу я и бросаюсь в палату. Толкаю охранника и раздается выстрел. Ворон падает на пол, бьется какое то время крыльями и затихает. — Только не дед.
22 декабря.
Ворона унесли. Я стою у постели Бугаева. На приборе ровная полоса. Сердце не бьется уже 10 минут. Меня берут за руку.-Все, уже все кончено. Ему не поможешь, он умер. Приборы надо отключать, вы мешаете работать. -Нет,- я бросаюсь к кровати Бугаева и бью его в грудь.- Ты слышишь, ради тебя умер дед. Ты должен вернуться. Меня оттаскивают от кровати. На выходе, я вдруг слышу: — Пип…пип.. — Стойте, он вернулся!
23 декабря.
Я стою на подиуме. Маленькая девочка, в белом платье и чупа чупсом в руке, торжественно объявляет в микрофон.
— Первое место и титул Мистер Вселенная, получает Ваня. И главный приз, монтировка. Зал взрывается аплодисментами.
Просыпаюсь в холодном поту. Надо же такому присниться. Оглядываю комнату. Я в палате. Вспоминаю, как меня пичкали успокоительными. С трудом поднимаюсь и шатаясь выползаю из палаты. Длинный пустой коридор. За столом спит медсестра. Глубокая ночь. Нахожу палату Бугаева. Подхожу к нему. Он открывает глаза.
-Анжелка пропала!
30 декабря.
Бугаева, полковника и Петровича перевели в общую палату. Прям, три богатыря. Или три сына. Два умных, а третий..хых..с лосем дрался. Из всех троих, только Петрович сохранил возможность самостоятельно передвигаться. С белой повязкой на голове, он напоминает комиссара, только без шашки. Размахивая руками, Петрович ходит взад вперед по палате и что то громко рассказывает. Бугаев с трудом шевелится, а полковник уже кривит губы в усмешке, хотя смеяться еще больно. Петрович рассказывает, как он ловил лося со своей бригадой и вез в зоопарк. Пристроили наконец тварь.
30 декабря.
Разговорился с полковником. После того, как существо убралось из его головы, ему пришлось еще какое время поковырятьcя в голове, чтоб освободиться. Вовремя, а то, чуть в психушку не загремел. Отлежится тут немного и домой. На родину. Хватит, поизучал чужим миры. Пора и честь знать.Тем более, скоро и колдун должен вернуться к нам.
Не пытаюсь уговорить ученого остаться еще немного. Благо портал есть, теперь всегда можно сгонять другу к другу, на чаек.
31 декабря.
Были с Петровичем в зоопарке. Стояли возле клетки с лосем. Петрович показывал лосю средний палец, а тот ревел и бросался рогами на ограждение.- Я тут каждый день бываю,- пояснил мне Петрович.
31 декабря.
Радостная новость. Захожу в палату, вижу деда. Сидит на спинке кровати у Бугаева, с перевязанным крылом. Еще один комиссар. Увидев меня, ворон каркает и взмахивает здоровым крылом. Сажаю его на плечо и сразу слышу ворчливый голос старика. — Хорошо, что у дурака, резиновые патроны были. Убить не убил, но долбануло сильно.Понаберут дебилов по объявлению, а ты потом ходи, со сломанным крылом. Дед продолжает ворчать. -Теперь Ванюш, придется немного меня потаскать, я теперь не ходок. Вернее, не летун. — Да не вопрос, дед. Спасибо, что спас Бугаева. Дед смущается. — Да ладно тебе, Вань. На моем месте, это сделал бы каждый. — А охранника я уволил, — злорадно добавил старикан. — Как?
— Ночью пришел к нему на работу. Придурок, пошел в туалет, а я ему в зеркале и привиделся. Утром уволили за разбитое зеркало. Он в него стрелял из своего пистолета. Сейчас, вроде в зоопарк, охранником взяли.
31 декабря.
Ночью, пьяный Петрович, вел прием призраков. Первый раз, после больницы. Ну как вел. Все попытки призраков в зеркале, рассказать о себе и просьбы, передать привет живым, утыкались в очередной рассказ Петровича, как он бился с лосем и дал ему ****ы. С каждым новым стаканом, рассказ становился все красочнее и маштабнее. Лось становился все больше и больше, рога все длиннее и длиннее, а Петрович все могущественнее. Призраки охали и исчезали из зеркала. Очередь быстро редела. Мы с дедом дремали в кресле. Была обычная спокойная ночь, пока не пришла моя девченка.
Пересадив деда на спинку кресла и приказом, Сатурну больше не наливать, я вышел на улицу. Уже за дверью, снова слышу голос Петровича: — Ух ты моя сладкая, кто же тебя так ножичком покарябал. Вот я, на прошлой неделе встретил лося, размером с дерево. Вот он, меня покарябал..
31 декабря.
Девченка понуро смотрит на меня. — Прости, меня, Ваня, что я, так долго молчала. Я, кажется знаю, куда ушла Анжелла. Пока ты отсутствовал в чистилище, мы с Анжелкой, тоже зря, время не теряли. Гуляя по астралу, мы искали возможность вернуться в людские тела. Сначала, мы хотели последовать за тобой, в чистилище, но не могли представить образ того места, где мы не были. Поэтому, просто летали по мирам и расспрашивали души других умерших, о такой возможности. Однажды нас занесло в странный мир, где гармонично переплеталось волшебство и механизмы. Жители того мира, могут самостоятельно уходить в астрал. Путешествуя по мирам, они собирают знания и возвращаются к себе. Сами по себе, люди там похожи на земных,за исключений более тонкого строения скелета, за счет меньшего притяжения.А так же цветом кожи и строением черепа.Скажем так, эльфийская раса, которая не вымерла на земле, а не смогла противостоять людям в борьбе за выживание и просто ушла в другой мир. Девченка, мысленно кинула мне образ этого мира, который был очень похож на земной.- Скорее всего, Анжелла решила вернуться в реальный мир на этой планете. Только одно но. Оттуда нельзя вернуться на землю. Слишком много плохого, натерпелись эльфы от людей. Поэтому я не пошла с ней.
#хихидок
21 декабря.
Анжелла тянет Бугаева за руку. — Мы тут не по своей воле, а ты должен жить. Придет время и мы встретимся, но не сейчас. Бугаев смотрит по сторонам. Вокруг кружатся миллиарды огоньков. — Да, это наши души. Приходит время и мы возвращаемся обратно на землю, в другие тела. И я тоже вернусь, а сейчас ты должен возвращаться.
— Нет, я не могу, — Бугаев, хватает Анжеллу за руку. — Я столько ждал этого момента, когда смогу наконец увидеть тебя и обнять.- Ты не можешь здесь оставаться, это не твой мир. Если ты здесь останешься, уйду я. Бугайчик, милый, я тебя люблю, но не хочу видеть тебя здесь. Возвращайся назад, а я найду способ вернуться к тебе. Анжелла целует Бугаева и медленно растворяется в воздухе. -Нет.Стой. Не уходи. Бугаев остается один, в темноте, среди многочисленных огоньков.
— Я не могу вернуться, я же умер.
22 декабря.
Белоснежная палата. Бугаев неподвижно лежит на кровати. К его руке идут провода, по которым течет какая то жидкость.
Я стою за окном и наблюдаю за ним. Рядом молодой врач.- Я сделал все что мог, больше ничем не помогу.Организм сильный, должен сам справится. Рядом в палате лежит полковник. Он то будет жить? Врач разводит руками. — С этим тоже непонятки. Вроде живой, а мозг ни на что не реагирует. Будем перевозить в другое отделение. Подходим к третьей палате. Петрович. Рядом с ним сидит Мария.- А у этого что? — Сотрясение. Нашли его в лесу, дерущегося с лосем.Странная, я скажу вам, была картина. Сюрреалистическая. Но жить будет. Кость крепкая. Сейчас получил успокоительное и спит.
22 декабря.
Внезапно раздается сигнал из первой палаты. Бугаев. Бросаемся обратно. Около палаты столпился народ. — Что случилось? Рядом стоящий, пожилой врач, объясняет. — Умер этот пациент. Хотели отключить приборы, а тут вот..
На спинке кровати Бугаева, сидит ворон. При малейшем приближение человека, он расправляет крылья и угрожающе каркает.
Врач продолжает:- уже вызвали охрану. Вот и она. К палате приближается толстопузый охранник, с расстегнутой кобурой. — Вызывали?- грозным голосом произносит пузатый. Пожилой врач показывает на ворона. — Вот, наверно влетел через окно. — Сейчас разберемся. Охранник входит в палату. Ворон, увидев человека, раскрывает крылья и начинает угрожающе каркать. Охранник, руками, пытается согнать птицу с кровати Бугаева. Ворон взлетает в воздух и начинает кружить над ним. Пузатый достает пистолет.- Нет, — кричу я и бросаюсь в палату. Толкаю охранника и раздается выстрел. Ворон падает на пол, бьется какое то время крыльями и затихает. — Только не дед.
22 декабря.
Ворона унесли. Я стою у постели Бугаева. На приборе ровная полоса. Сердце не бьется уже 10 минут. Меня берут за руку.-Все, уже все кончено. Ему не поможешь, он умер. Приборы надо отключать, вы мешаете работать. -Нет,- я бросаюсь к кровати Бугаева и бью его в грудь.- Ты слышишь, ради тебя умер дед. Ты должен вернуться. Меня оттаскивают от кровати. На выходе, я вдруг слышу: — Пип…пип.. — Стойте, он вернулся!
23 декабря.
Я стою на подиуме. Маленькая девочка, в белом платье и чупа чупсом в руке, торжественно объявляет в микрофон.
— Первое место и титул Мистер Вселенная, получает Ваня. И главный приз, монтировка. Зал взрывается аплодисментами.
Просыпаюсь в холодном поту. Надо же такому присниться. Оглядываю комнату. Я в палате. Вспоминаю, как меня пичкали успокоительными. С трудом поднимаюсь и шатаясь выползаю из палаты. Длинный пустой коридор. За столом спит медсестра. Глубокая ночь. Нахожу палату Бугаева. Подхожу к нему. Он открывает глаза.
-Анжелка пропала!
30 декабря.
Бугаева, полковника и Петровича перевели в общую палату. Прям, три богатыря. Или три сына. Два умных, а третий..хых..с лосем дрался. Из всех троих, только Петрович сохранил возможность самостоятельно передвигаться. С белой повязкой на голове, он напоминает комиссара, только без шашки. Размахивая руками, Петрович ходит взад вперед по палате и что то громко рассказывает. Бугаев с трудом шевелится, а полковник уже кривит губы в усмешке, хотя смеяться еще больно. Петрович рассказывает, как он ловил лося со своей бригадой и вез в зоопарк. Пристроили наконец тварь.
30 декабря.
Разговорился с полковником. После того, как существо убралось из его головы, ему пришлось еще какое время поковырятьcя в голове, чтоб освободиться. Вовремя, а то, чуть в психушку не загремел. Отлежится тут немного и домой. На родину. Хватит, поизучал чужим миры. Пора и честь знать.Тем более, скоро и колдун должен вернуться к нам.
Не пытаюсь уговорить ученого остаться еще немного. Благо портал есть, теперь всегда можно сгонять другу к другу, на чаек.
31 декабря.
Были с Петровичем в зоопарке. Стояли возле клетки с лосем. Петрович показывал лосю средний палец, а тот ревел и бросался рогами на ограждение.- Я тут каждый день бываю,- пояснил мне Петрович.
31 декабря.
Радостная новость. Захожу в палату, вижу деда. Сидит на спинке кровати у Бугаева, с перевязанным крылом. Еще один комиссар. Увидев меня, ворон каркает и взмахивает здоровым крылом. Сажаю его на плечо и сразу слышу ворчливый голос старика. — Хорошо, что у дурака, резиновые патроны были. Убить не убил, но долбануло сильно.Понаберут дебилов по объявлению, а ты потом ходи, со сломанным крылом. Дед продолжает ворчать. -Теперь Ванюш, придется немного меня потаскать, я теперь не ходок. Вернее, не летун. — Да не вопрос, дед. Спасибо, что спас Бугаева. Дед смущается. — Да ладно тебе, Вань. На моем месте, это сделал бы каждый. — А охранника я уволил, — злорадно добавил старикан. — Как?
— Ночью пришел к нему на работу. Придурок, пошел в туалет, а я ему в зеркале и привиделся. Утром уволили за разбитое зеркало. Он в него стрелял из своего пистолета. Сейчас, вроде в зоопарк, охранником взяли.
31 декабря.
Ночью, пьяный Петрович, вел прием призраков. Первый раз, после больницы. Ну как вел. Все попытки призраков в зеркале, рассказать о себе и просьбы, передать привет живым, утыкались в очередной рассказ Петровича, как он бился с лосем и дал ему ****ы. С каждым новым стаканом, рассказ становился все красочнее и маштабнее. Лось становился все больше и больше, рога все длиннее и длиннее, а Петрович все могущественнее. Призраки охали и исчезали из зеркала. Очередь быстро редела. Мы с дедом дремали в кресле. Была обычная спокойная ночь, пока не пришла моя девченка.
Пересадив деда на спинку кресла и приказом, Сатурну больше не наливать, я вышел на улицу. Уже за дверью, снова слышу голос Петровича: — Ух ты моя сладкая, кто же тебя так ножичком покарябал. Вот я, на прошлой неделе встретил лося, размером с дерево. Вот он, меня покарябал..
31 декабря.
Девченка понуро смотрит на меня. — Прости, меня, Ваня, что я, так долго молчала. Я, кажется знаю, куда ушла Анжелла. Пока ты отсутствовал в чистилище, мы с Анжелкой, тоже зря, время не теряли. Гуляя по астралу, мы искали возможность вернуться в людские тела. Сначала, мы хотели последовать за тобой, в чистилище, но не могли представить образ того места, где мы не были. Поэтому, просто летали по мирам и расспрашивали души других умерших, о такой возможности. Однажды нас занесло в странный мир, где гармонично переплеталось волшебство и механизмы. Жители того мира, могут самостоятельно уходить в астрал. Путешествуя по мирам, они собирают знания и возвращаются к себе. Сами по себе, люди там похожи на земных,за исключений более тонкого строения скелета, за счет меньшего притяжения.А так же цветом кожи и строением черепа.Скажем так, эльфийская раса, которая не вымерла на земле, а не смогла противостоять людям в борьбе за выживание и просто ушла в другой мир. Девченка, мысленно кинула мне образ этого мира, который был очень похож на земной.- Скорее всего, Анжелла решила вернуться в реальный мир на этой планете. Только одно но. Оттуда нельзя вернуться на землю. Слишком много плохого, натерпелись эльфы от людей. Поэтому я не пошла с ней.
#хихидок
👍3
Станислав Лем
Условный рефлекс
Часть 3.1
Встревожился Пиркс не сразу. Сначала он стал считать свои прегрешения. Речь не могла идти о том, что впустили мышь в ракету «Остенса» – дело давнее, да и мышь была крошечная, и вообще тут говорить не о чем. Потом была эта история с будильником, автоматически включавшим ток в сетку кровати, на которой спал Мебиус. Но и это, собственно, пустяк. И не такое вытворяют в двадцать два года: к тому же шеф был снисходителен. До каких-то пределов. Неужели он знал о «привидении»?
«Привидение» было собственной, оригинальной выдумкой Пиркса. Разумеется, ему помогали коллеги – есть же у него друзья. Но Барна следовало проучить. Операция «Привидение» прошла как по-писаному. Набили порохом бумажный кулек, потом из пороха же сделали дорожку, трижды опоясавшую комнату, и вывели ее под стол. Может, пороху насыпали действительно многовато. Другим концом пороховая дорожка выходила через щель под дверью в коридор. Барна заранее обработали: целую неделю по вечерам только и говорили, что о призраках. Пиркс, не будь прост, расписал роли: одни парни рассказывали всякие страсти, а другие разыгрывали из себя неверующих, чтобы Барн не догадался о подвохе.
Барн не принимал участия в этих метафизических спорах, лишь иногда посмеивался над самыми ярыми апологетами «потустороннего мира». Да, но надо было видеть, как вылетел он в полночь из своей спальни, ревя, словно буйвол, спасающийся от тигра. Огонь ворвался сквозь щель под дверью, трижды обежал вокруг комнаты и так рванул под столом, что книги рассыпались. Пиркс, однако, переборщил – занялся пожар. Несколькими ведрами воды пламя погасили, но осталась выжженная дыра в полу и вонь. В известном смысле номер не удался. Барн не поверил в привидения. Пиркс решил, что, наверное, все дело в этом «привидении». Утром он встал пораньше, надел свежую сорочку, на всякий случай заглянул в «Книгу полетов», в «Навигацию» и пошел, махнув на все рукой.
Кабинет у шефа был великолепный. Так, по крайней мере, Пирксу казалось. Стены были сплошь увешаны картинами неба, на темно-синем фоне светились желтые, как капельки меда, созвездия. На письменном столе стоял маленький немой лунный глобус, вокруг было полным-полно книг, дипломов, а у самого окна стоял второй, гигантский глобус. Это было подлинное чудо: нажмешь соответствующую кнопку – и сразу вспыхивают и выходят на орбиту любые спутники, – говорят, там были не только нынешние, но и самые старые, включая первые, уже ставшие историческими спутники 1957 года.
В это день, однако, Пирксу было не до глобуса. Когда он вошел в кабинет, шеф писал. Сказал, чтобы Пиркс сел и подождал. Потом снял очки – он начал носить их всего год назад – и посмотрел на Пиркса, будто в первый раз в жизни его увидел. Такая у него была манера. От этого взгляда мог растеряться даже святой, не имевший на совести ни одного грешка. Пиркс не был святым. Он заерзал в кресле. То проваливался в глубину, принимая позу неподобающе свободную, словно миллионер на палубе собственной яхты, то вдруг сползал вперед, чуть ли не на ковер и на собственные пятки. Выдержав паузу, шеф спросил:
– Ну, как твои дела, парень?
Он обратился на «ты», значит, дела обстоят неплохо. Пиркс понял, что все в порядке.
– Говорят, ты искупался.
Пиркс подтвердил. К чему бы это? Настороженность не покидала его. Может, за невежливость по отношению к ассистенту…
– Есть одно свободное место для практики на станции «Менделеев». Знаешь, где это?
– Астрофизическая станция на «той стороне»… – ответил Пиркс.
Он был несколько разочарован. Была у него тайная надежда, настолько сокровенная, что он из суеверия даже самому себе в ней не признавался. Он мечтал о другом. О полете. Столько ведь ракет, столько планет, а он должен довольствоваться обычной стационарной практикой на «той стороне»… Когда-то считалось особым шиком называть «той стороной» не видимое с Земли полушарие Луны. Но сейчас все так говорят.
#лем
Условный рефлекс
Часть 3.1
Встревожился Пиркс не сразу. Сначала он стал считать свои прегрешения. Речь не могла идти о том, что впустили мышь в ракету «Остенса» – дело давнее, да и мышь была крошечная, и вообще тут говорить не о чем. Потом была эта история с будильником, автоматически включавшим ток в сетку кровати, на которой спал Мебиус. Но и это, собственно, пустяк. И не такое вытворяют в двадцать два года: к тому же шеф был снисходителен. До каких-то пределов. Неужели он знал о «привидении»?
«Привидение» было собственной, оригинальной выдумкой Пиркса. Разумеется, ему помогали коллеги – есть же у него друзья. Но Барна следовало проучить. Операция «Привидение» прошла как по-писаному. Набили порохом бумажный кулек, потом из пороха же сделали дорожку, трижды опоясавшую комнату, и вывели ее под стол. Может, пороху насыпали действительно многовато. Другим концом пороховая дорожка выходила через щель под дверью в коридор. Барна заранее обработали: целую неделю по вечерам только и говорили, что о призраках. Пиркс, не будь прост, расписал роли: одни парни рассказывали всякие страсти, а другие разыгрывали из себя неверующих, чтобы Барн не догадался о подвохе.
Барн не принимал участия в этих метафизических спорах, лишь иногда посмеивался над самыми ярыми апологетами «потустороннего мира». Да, но надо было видеть, как вылетел он в полночь из своей спальни, ревя, словно буйвол, спасающийся от тигра. Огонь ворвался сквозь щель под дверью, трижды обежал вокруг комнаты и так рванул под столом, что книги рассыпались. Пиркс, однако, переборщил – занялся пожар. Несколькими ведрами воды пламя погасили, но осталась выжженная дыра в полу и вонь. В известном смысле номер не удался. Барн не поверил в привидения. Пиркс решил, что, наверное, все дело в этом «привидении». Утром он встал пораньше, надел свежую сорочку, на всякий случай заглянул в «Книгу полетов», в «Навигацию» и пошел, махнув на все рукой.
Кабинет у шефа был великолепный. Так, по крайней мере, Пирксу казалось. Стены были сплошь увешаны картинами неба, на темно-синем фоне светились желтые, как капельки меда, созвездия. На письменном столе стоял маленький немой лунный глобус, вокруг было полным-полно книг, дипломов, а у самого окна стоял второй, гигантский глобус. Это было подлинное чудо: нажмешь соответствующую кнопку – и сразу вспыхивают и выходят на орбиту любые спутники, – говорят, там были не только нынешние, но и самые старые, включая первые, уже ставшие историческими спутники 1957 года.
В это день, однако, Пирксу было не до глобуса. Когда он вошел в кабинет, шеф писал. Сказал, чтобы Пиркс сел и подождал. Потом снял очки – он начал носить их всего год назад – и посмотрел на Пиркса, будто в первый раз в жизни его увидел. Такая у него была манера. От этого взгляда мог растеряться даже святой, не имевший на совести ни одного грешка. Пиркс не был святым. Он заерзал в кресле. То проваливался в глубину, принимая позу неподобающе свободную, словно миллионер на палубе собственной яхты, то вдруг сползал вперед, чуть ли не на ковер и на собственные пятки. Выдержав паузу, шеф спросил:
– Ну, как твои дела, парень?
Он обратился на «ты», значит, дела обстоят неплохо. Пиркс понял, что все в порядке.
– Говорят, ты искупался.
Пиркс подтвердил. К чему бы это? Настороженность не покидала его. Может, за невежливость по отношению к ассистенту…
– Есть одно свободное место для практики на станции «Менделеев». Знаешь, где это?
– Астрофизическая станция на «той стороне»… – ответил Пиркс.
Он был несколько разочарован. Была у него тайная надежда, настолько сокровенная, что он из суеверия даже самому себе в ней не признавался. Он мечтал о другом. О полете. Столько ведь ракет, столько планет, а он должен довольствоваться обычной стационарной практикой на «той стороне»… Когда-то считалось особым шиком называть «той стороной» не видимое с Земли полушарие Луны. Но сейчас все так говорят.
#лем
👍3
Часть 3.2
– Верно. Ты знаешь, как она выглядит? – спросил шеф.
У него было странное выражение лица – словно он не договаривал чего-то. Пиркс на миг заколебался: врать или нет?
– Нет, – сказал он.
– Если возьмешься за это задание, я передам тебе всю документацию.
Шеф положил руку на кипу бумаг.
– Значит, я имею право не взяться? – с нескрываемым оживлением спросил Пиркс.
– Имеешь. Потому что задание опасное. Точнее, может оказаться опасным…
Шеф собирался сказать еще что-то, но не смог. Он замолчал, чтобы лучше приглядеться к Пирксу; тот уставился на него широко раскрытыми глазами, потом медленно, благоговейно вздохнул – да так и замер, будто забыл, что надо дышать. Зардевшись, как девица, перед которой предстал королевич, он ждал новых упоительных слов. Шеф откашлялся.
– Ну, ну, – произнес он отрезвляюще. – Я преувеличил. Во всяком случае, ты ошибаешься.
– То есть как? – пробормотал Пиркс.
– Я хочу сказать, что ты не единственный на Земле человек, от которого все зависит… Человечество не ждет, что ты его спасешь. Пока еще не ждет.
Пиркс, красный как рак, терзался, не зная, куда девать руки. Шеф, известный мастер на всякие штучки, минуту назад показал ему райское видение: Пиркса-героя, который после совершения подвига проходит по космодрому сквозь застывшую толпу и слышит восторженный шепот; «Это он! Это он!», а сейчас, будто совсем не понимая, что делает, начал принижать задание, сводить масштабы миссии к обыкновенной преддипломной практике и наконец разъяснил:
– Персонал станции комплектуется из астрономов, их отвозят на «ту сторону», чтобы они отсидели положенный им месяц, и только. Нормальная работа там не требует никаких выдающихся качеств. Поэтому кандидатов подвергали обычным испытаниям первой и второй категории трудности. Но сейчас, после того случая, нужны люди, более тщательно проверенные. Лучше всего подошли бы, конечно, пилоты, но, сам понимаешь, нельзя же сажать пилотов на обычную наблюдательную станцию…
Пиркс понимал это. Не только Луна, но вся солнечная система требовала пилотов, навигаторов и других специалистов – их было все еще слишком мало. Но что это за случай, о котором упомянул шеф? Пиркс благоразумно молчал.
– Станция очень мала. Построили ее по-дурацки: не на дне кратера, а под северной вершиной. С размещением станции была целая история, ради сохранения престижа пожертвовали данными селенодезических исследований. Но со всем этим ты познакомишься позже. Достаточно сказать, что в прошлом году обвалилась часть горы и разрушила единственную дорогу. Теперь добраться туда можно лишь днем, и то с трудом. Начали проектировать подвесную дорогу, но потом работу приостановили, так как уже принято решение перенести в будущем году станцию вниз. Практически станция ночью отрезана от мира. Прекращается радиосвязь. Почему?
– Простите – что?
– Почему, я спрашиваю, прекращается радиосвязь?
Вот такой он был, этот шеф. Облагодетельствовал миссией, завел невинный разговор – и вдруг превратил все это в экзамен. Пиркс начал потеть.
– Поскольку Луна не имеет ни атмосферы, ни ионосферы, радиосвязь там поддерживается с помощью ультракоротких волн… С этой целью там построены радиорелейные линии, сходные с телевизионными…
Шеф, опершись локтями о письменный стол, вертел в пальцах самопишущую ручку, давая понять, что будет терпелив и дослушает до конца. Пиркс умышленно распространялся о вещах, известных любому младенцу, чтобы отсрочить ту минуту, когда придется вступить в область, где его знания оставляли желать лучшего.
– Такие передаточные линии находятся как на этой, так и на «той стороне», – тут Пиркс набрал скорость, как корабль, входящий в родные воды. – На той стороне их восемь. Они соединяют Луну Главную со станциями «Центральный Залив», «Сонное Болото», «Море Дождей»…
– Это ты можешь опустить, – великодушно разрешил шеф. – И гипотезу о возникновении Луны – тоже. Я слушаю…
Пиркс заморгал.
– Помехи в связи возникают тогда, когда линия оказывается в зоне терминатора. Когда некоторые ретрансляторы находятся еще в тени, а над остальными уже восходит Солнце…
– Что такое терминатор, я знаю. Не надо объяснять, – задушевно сказал шеф.
Пиркс закашлялся. Потом высморкался. Но нельзя же тянуть до бесконечности.
– В связи с отсутствием атмосферы корпускулярное излучение Солнца, бомбардируя поверхность Луны, вызывает… э-э-э… помехи в радиосвязи. Именно эти препятствия препятствуют…
– Препятствия препятствуют – совершенно верно, – поддакнул шеф. – Но в чем же они состоят?
– Это вторично возбуждаемое излучение, эффект. Но… Но…
– Но?.. – благосклонно повторил шеф.
– Новинского? – выкрикнул Пиркс. Вспомнил все же. Но и этого было мало.
– В чем заключается этот эффект?
Вот этого Пиркс и не знал. Вернее, раньше знал, но забыл. Вызубренные когда-то сведения он донес до порога экзаменационного зала, как жонглер несет на голове целую пирамиду из самых невероятных предметов, но теперь-то экзамен остался позади… Шеф сочувственно покачал головой, прерывая его бредовые измышления об электронах, вынужденном излучении и резонансе.
– Н-да, – произнес этот безжалостный человек, – а профессор Меринус поставил тебе четверку… Неужели он ошибся?
Пирксу показалось, что он сидит вовсе не в кресле, а на вулкане.
– Мне не хотелось бы огорчать его, – продолжал шеф, – так что пусть он лучше ничего не узнает…
Пиркс облегченно вздохнул.
– … но я попрошу профессора Лааба, чтобы на выпускном экзамене…
Шеф многозначительно умолк. Пиркс замер. Не от этой угрозы: рука шефа медленно отодвигала документы, которые Пиркс должен был получить вместе со своей миссией.
– Почему не существует связь посредством кабеля? – спросил шеф, не глядя на него.
– Потому что это дорого. Коаксиальный кабель соединяет пока только Луну Главную с Архимедом. Но в течение ближайших пяти лет намечают всю радиорелейную сеть сделать кабельной.
Не переставая хмуриться, шеф вернулся к первоначальной теме.
– Ну, ладно. Практически каждую ночь на Луне станция «Менделеев» отрезана от всего мира на двести часов. До сих пор работа там шла нормально. В прошлом месяце после обычного перерыва в связи станция не откликнулась на позывные «Циолковского». На рассвете со станции «Циолковский» отправили специальную команду. Выяснилось, что главный люк открыт, а в шлюзовой камере лежит человек. Дежурными были канадцы Шалье и Сэвидж. В камере лежал Сэвидж. Стекло его шлема треснуло. Он умер от удушья. Шалье удалось найти лишь сутки спустя на дне пропасти под Солнечными Воротами. Причина смерти – падение. В остальном на станции был полный порядок: нормально работала аппаратура, сохранились нетронутыми запасы продовольствия и не удалось обнаружить никаких признаков аварии. Ты читал об этом?
– Читал. Но в газете писали, что произошел несчастный случай. Психоз… двойное самоубийство в припадке помешательства…
– Вздор, – перебил шеф.– Я знал Сэвиджа. Еще по Альпам. Такие люди не меняются. Ну, ладно. В газетах писали чепуху. Прочти-ка доклад смешанной комиссии. Послушай! Такие парни, как ты, в принципе проверены не хуже, чем пилоты, но дипломов у вас нет, значит, летать вы не можете. А преддипломную практику тебе так или иначе пройти надо. Если согласишься – завтра полетишь.
– А второй кто?
– Не знаю. Какой-то астрофизик. В общем-то там нужны астрофизики. Боюсь, что ему от тебя будет мало пользы, но, может, ты подучишься немного астрографии. Ты понял, о чем идет речь? Комиссия пришла к выводу, что произошел несчастный случай, но остается оттенок сомнения: ну, скажем, неясность. Там произошло что-то непонятное. Что именно – неизвестно. Вот и решили, что хорошо бы послать туда в следующую смену хоть одного человека с психической подготовкой пилота. Я не вижу повода отказать им. В то же время, наверно, ничего особенного там не случится. Разумеется, смотри в оба, но никакой детективной миссии мы на тебя не возлагаем, никто не рассчитывает, что ты откроешь какие-то дополнительные подробности, проливающие свет на это происшествие, и это не твоя задача. Тебе что, плохо?
#лем
– Верно. Ты знаешь, как она выглядит? – спросил шеф.
У него было странное выражение лица – словно он не договаривал чего-то. Пиркс на миг заколебался: врать или нет?
– Нет, – сказал он.
– Если возьмешься за это задание, я передам тебе всю документацию.
Шеф положил руку на кипу бумаг.
– Значит, я имею право не взяться? – с нескрываемым оживлением спросил Пиркс.
– Имеешь. Потому что задание опасное. Точнее, может оказаться опасным…
Шеф собирался сказать еще что-то, но не смог. Он замолчал, чтобы лучше приглядеться к Пирксу; тот уставился на него широко раскрытыми глазами, потом медленно, благоговейно вздохнул – да так и замер, будто забыл, что надо дышать. Зардевшись, как девица, перед которой предстал королевич, он ждал новых упоительных слов. Шеф откашлялся.
– Ну, ну, – произнес он отрезвляюще. – Я преувеличил. Во всяком случае, ты ошибаешься.
– То есть как? – пробормотал Пиркс.
– Я хочу сказать, что ты не единственный на Земле человек, от которого все зависит… Человечество не ждет, что ты его спасешь. Пока еще не ждет.
Пиркс, красный как рак, терзался, не зная, куда девать руки. Шеф, известный мастер на всякие штучки, минуту назад показал ему райское видение: Пиркса-героя, который после совершения подвига проходит по космодрому сквозь застывшую толпу и слышит восторженный шепот; «Это он! Это он!», а сейчас, будто совсем не понимая, что делает, начал принижать задание, сводить масштабы миссии к обыкновенной преддипломной практике и наконец разъяснил:
– Персонал станции комплектуется из астрономов, их отвозят на «ту сторону», чтобы они отсидели положенный им месяц, и только. Нормальная работа там не требует никаких выдающихся качеств. Поэтому кандидатов подвергали обычным испытаниям первой и второй категории трудности. Но сейчас, после того случая, нужны люди, более тщательно проверенные. Лучше всего подошли бы, конечно, пилоты, но, сам понимаешь, нельзя же сажать пилотов на обычную наблюдательную станцию…
Пиркс понимал это. Не только Луна, но вся солнечная система требовала пилотов, навигаторов и других специалистов – их было все еще слишком мало. Но что это за случай, о котором упомянул шеф? Пиркс благоразумно молчал.
– Станция очень мала. Построили ее по-дурацки: не на дне кратера, а под северной вершиной. С размещением станции была целая история, ради сохранения престижа пожертвовали данными селенодезических исследований. Но со всем этим ты познакомишься позже. Достаточно сказать, что в прошлом году обвалилась часть горы и разрушила единственную дорогу. Теперь добраться туда можно лишь днем, и то с трудом. Начали проектировать подвесную дорогу, но потом работу приостановили, так как уже принято решение перенести в будущем году станцию вниз. Практически станция ночью отрезана от мира. Прекращается радиосвязь. Почему?
– Простите – что?
– Почему, я спрашиваю, прекращается радиосвязь?
Вот такой он был, этот шеф. Облагодетельствовал миссией, завел невинный разговор – и вдруг превратил все это в экзамен. Пиркс начал потеть.
– Поскольку Луна не имеет ни атмосферы, ни ионосферы, радиосвязь там поддерживается с помощью ультракоротких волн… С этой целью там построены радиорелейные линии, сходные с телевизионными…
Шеф, опершись локтями о письменный стол, вертел в пальцах самопишущую ручку, давая понять, что будет терпелив и дослушает до конца. Пиркс умышленно распространялся о вещах, известных любому младенцу, чтобы отсрочить ту минуту, когда придется вступить в область, где его знания оставляли желать лучшего.
– Такие передаточные линии находятся как на этой, так и на «той стороне», – тут Пиркс набрал скорость, как корабль, входящий в родные воды. – На той стороне их восемь. Они соединяют Луну Главную со станциями «Центральный Залив», «Сонное Болото», «Море Дождей»…
– Это ты можешь опустить, – великодушно разрешил шеф. – И гипотезу о возникновении Луны – тоже. Я слушаю…
Пиркс заморгал.
– Помехи в связи возникают тогда, когда линия оказывается в зоне терминатора. Когда некоторые ретрансляторы находятся еще в тени, а над остальными уже восходит Солнце…
– Что такое терминатор, я знаю. Не надо объяснять, – задушевно сказал шеф.
Пиркс закашлялся. Потом высморкался. Но нельзя же тянуть до бесконечности.
– В связи с отсутствием атмосферы корпускулярное излучение Солнца, бомбардируя поверхность Луны, вызывает… э-э-э… помехи в радиосвязи. Именно эти препятствия препятствуют…
– Препятствия препятствуют – совершенно верно, – поддакнул шеф. – Но в чем же они состоят?
– Это вторично возбуждаемое излучение, эффект. Но… Но…
– Но?.. – благосклонно повторил шеф.
– Новинского? – выкрикнул Пиркс. Вспомнил все же. Но и этого было мало.
– В чем заключается этот эффект?
Вот этого Пиркс и не знал. Вернее, раньше знал, но забыл. Вызубренные когда-то сведения он донес до порога экзаменационного зала, как жонглер несет на голове целую пирамиду из самых невероятных предметов, но теперь-то экзамен остался позади… Шеф сочувственно покачал головой, прерывая его бредовые измышления об электронах, вынужденном излучении и резонансе.
– Н-да, – произнес этот безжалостный человек, – а профессор Меринус поставил тебе четверку… Неужели он ошибся?
Пирксу показалось, что он сидит вовсе не в кресле, а на вулкане.
– Мне не хотелось бы огорчать его, – продолжал шеф, – так что пусть он лучше ничего не узнает…
Пиркс облегченно вздохнул.
– … но я попрошу профессора Лааба, чтобы на выпускном экзамене…
Шеф многозначительно умолк. Пиркс замер. Не от этой угрозы: рука шефа медленно отодвигала документы, которые Пиркс должен был получить вместе со своей миссией.
– Почему не существует связь посредством кабеля? – спросил шеф, не глядя на него.
– Потому что это дорого. Коаксиальный кабель соединяет пока только Луну Главную с Архимедом. Но в течение ближайших пяти лет намечают всю радиорелейную сеть сделать кабельной.
Не переставая хмуриться, шеф вернулся к первоначальной теме.
– Ну, ладно. Практически каждую ночь на Луне станция «Менделеев» отрезана от всего мира на двести часов. До сих пор работа там шла нормально. В прошлом месяце после обычного перерыва в связи станция не откликнулась на позывные «Циолковского». На рассвете со станции «Циолковский» отправили специальную команду. Выяснилось, что главный люк открыт, а в шлюзовой камере лежит человек. Дежурными были канадцы Шалье и Сэвидж. В камере лежал Сэвидж. Стекло его шлема треснуло. Он умер от удушья. Шалье удалось найти лишь сутки спустя на дне пропасти под Солнечными Воротами. Причина смерти – падение. В остальном на станции был полный порядок: нормально работала аппаратура, сохранились нетронутыми запасы продовольствия и не удалось обнаружить никаких признаков аварии. Ты читал об этом?
– Читал. Но в газете писали, что произошел несчастный случай. Психоз… двойное самоубийство в припадке помешательства…
– Вздор, – перебил шеф.– Я знал Сэвиджа. Еще по Альпам. Такие люди не меняются. Ну, ладно. В газетах писали чепуху. Прочти-ка доклад смешанной комиссии. Послушай! Такие парни, как ты, в принципе проверены не хуже, чем пилоты, но дипломов у вас нет, значит, летать вы не можете. А преддипломную практику тебе так или иначе пройти надо. Если согласишься – завтра полетишь.
– А второй кто?
– Не знаю. Какой-то астрофизик. В общем-то там нужны астрофизики. Боюсь, что ему от тебя будет мало пользы, но, может, ты подучишься немного астрографии. Ты понял, о чем идет речь? Комиссия пришла к выводу, что произошел несчастный случай, но остается оттенок сомнения: ну, скажем, неясность. Там произошло что-то непонятное. Что именно – неизвестно. Вот и решили, что хорошо бы послать туда в следующую смену хоть одного человека с психической подготовкой пилота. Я не вижу повода отказать им. В то же время, наверно, ничего особенного там не случится. Разумеется, смотри в оба, но никакой детективной миссии мы на тебя не возлагаем, никто не рассчитывает, что ты откроешь какие-то дополнительные подробности, проливающие свет на это происшествие, и это не твоя задача. Тебе что, плохо?
#лем
👍3
Илья Ильф, Евгений Петров
Лентяй
Часть 1.
Ровно в девять часов утра небольшая комната сектора планирования наполнилась сотрудниками. Прогремел железный футляр, который сняли с ундервуда и поставили на подоконник, захлопали ящики письменных столов, и рабочий день начался.
Последним явился Яков Иванович Дубинин.
— Салют! — сказал он жизнерадостно. — Здравствуйте, Федор Николаевич, здравствуйте, Людмила Филипповна. Остальным — общий привет.
Но, повернувшись к своему столу и увидев на нем большую кучу деловых папок, он сразу увял.
Некоторое время он сидел, тупо глядя на бумаги, потом встрепенулся и развернул «Правду».
— Ого! — сказал он минут через десять. — Немцы-то, а? «Эр нувель» пишет…
Сектор безмолвствовал.
Дубинин, конечно, понимал, что надо бы заняться планированием, но какая-то неодолимая сила заставила его перевернуть страницу и углубиться в чтение большой медицинской статьи.
— Товарищи, — внезапно воскликнул он, высоко подымая брови, — вы только смотрите, что делается! Вы читали сегодняшнюю «Правду»?
Трудолюбивые сотрудники подняли на него затуманенные глаза, а Людмила Филипповна на минуту даже перестала печатать.
— Можно будет рожать без боли! Здорово, а?
Он так взволновался, как будто бы сам неоднократно рожал и испытывал при этом ужасные страдания.
Машинка снова застучала, а Яков Иванович принялся читать дальше. Он добросовестно прочитывал все по порядку, не пропуская ни одного столбца и бормоча:
— А сев ничего. Сеют, сеют, засевают. Что-то в этом году в грязь не сеют? А может, сеют, но не пишут? Ну-с, пойдем дальше. Ого! Опять хулиганы! Я бы с ними не стеснялся, честное слово! Профессор Пикар приехал в Варшаву. Я бы лично никогда не полетел в стратосферу. Хоть вы меня озолотите… Ну-с, в Большом театре сегодня «Садко», билеты со штампом «Град Китеж» действительны на двадцать восьмое. Дальше что? Концерт Беаты Малкин… Вечер сатиры и юмора при участии лучших сил… Партколлегия вызывает в комнату № 598 товарища Никитина… Так, так… Телефоны редакции… Уполномоченный Главлита 22624…
Дубинин озабоченно посмотрел на часы: было всего только одиннадцать.
— Да, а «Известия» где? — деловито закричал он. — Дайте мне «Известия». Федор Николаевич, где «Известия»? Вечно эта проклятая курьерша куда-то их засовывает.
— Сегодня «Известий» нет, — сухо ответил Федор Николаевич.
— Как нет?
— После выходного «Известий» никогда не бывает.
Яков Иванович даже изменился в лице, когда понял, что читать больше нечего. В тоске он захрустел пальцами и четверть часа сидел, не будучи в силах пошевелиться. Потом собрался с духом и стал изготовлять картонный переплетик для своего паспорта. Он долго и старательно что-то резал, клеил и, высунув язык, выводил надпись: «Я.И. Дубинин».
К часу дня грандиозный труд был закончен. Приближалась роковая минута, когда придется все-таки заняться планированием. Яков Иванович отвернулся от письменного стола брезгливо, как кот, которому пьяный шутник сует в нос дымящуюся папиросу. Он даже фыркнул от отвращения.
За окном шумели голые весенние ветки.
— Сегодня солнечно, но ветрено, — сообщил Яков Иванович, набиваясь на разговор.
— Не мешайте работать, — ответила Людмила Филипповна.
— Я, кажется, всем здесь мешаю, — обидчиво сказал Дубинин. — Что ж, я могу уйти.
И он ушел в уборную, где сидел сорок минут, думая о нетоварищеском, нечутком отношении к нему сотрудников сектора планирования, о профессоре Пикаре и о том, что билеты на «Град Китеж» действительны на двадцать восьмое.
«Вот черт, — думал он, — ходят же люди по театрам. Времени у них сколько угодно, вот они и шляются».
В свой сектор Дубинин вернулся томный, обиженный.
#ильфпетров
Лентяй
Часть 1.
Ровно в девять часов утра небольшая комната сектора планирования наполнилась сотрудниками. Прогремел железный футляр, который сняли с ундервуда и поставили на подоконник, захлопали ящики письменных столов, и рабочий день начался.
Последним явился Яков Иванович Дубинин.
— Салют! — сказал он жизнерадостно. — Здравствуйте, Федор Николаевич, здравствуйте, Людмила Филипповна. Остальным — общий привет.
Но, повернувшись к своему столу и увидев на нем большую кучу деловых папок, он сразу увял.
Некоторое время он сидел, тупо глядя на бумаги, потом встрепенулся и развернул «Правду».
— Ого! — сказал он минут через десять. — Немцы-то, а? «Эр нувель» пишет…
Сектор безмолвствовал.
Дубинин, конечно, понимал, что надо бы заняться планированием, но какая-то неодолимая сила заставила его перевернуть страницу и углубиться в чтение большой медицинской статьи.
— Товарищи, — внезапно воскликнул он, высоко подымая брови, — вы только смотрите, что делается! Вы читали сегодняшнюю «Правду»?
Трудолюбивые сотрудники подняли на него затуманенные глаза, а Людмила Филипповна на минуту даже перестала печатать.
— Можно будет рожать без боли! Здорово, а?
Он так взволновался, как будто бы сам неоднократно рожал и испытывал при этом ужасные страдания.
Машинка снова застучала, а Яков Иванович принялся читать дальше. Он добросовестно прочитывал все по порядку, не пропуская ни одного столбца и бормоча:
— А сев ничего. Сеют, сеют, засевают. Что-то в этом году в грязь не сеют? А может, сеют, но не пишут? Ну-с, пойдем дальше. Ого! Опять хулиганы! Я бы с ними не стеснялся, честное слово! Профессор Пикар приехал в Варшаву. Я бы лично никогда не полетел в стратосферу. Хоть вы меня озолотите… Ну-с, в Большом театре сегодня «Садко», билеты со штампом «Град Китеж» действительны на двадцать восьмое. Дальше что? Концерт Беаты Малкин… Вечер сатиры и юмора при участии лучших сил… Партколлегия вызывает в комнату № 598 товарища Никитина… Так, так… Телефоны редакции… Уполномоченный Главлита 22624…
Дубинин озабоченно посмотрел на часы: было всего только одиннадцать.
— Да, а «Известия» где? — деловито закричал он. — Дайте мне «Известия». Федор Николаевич, где «Известия»? Вечно эта проклятая курьерша куда-то их засовывает.
— Сегодня «Известий» нет, — сухо ответил Федор Николаевич.
— Как нет?
— После выходного «Известий» никогда не бывает.
Яков Иванович даже изменился в лице, когда понял, что читать больше нечего. В тоске он захрустел пальцами и четверть часа сидел, не будучи в силах пошевелиться. Потом собрался с духом и стал изготовлять картонный переплетик для своего паспорта. Он долго и старательно что-то резал, клеил и, высунув язык, выводил надпись: «Я.И. Дубинин».
К часу дня грандиозный труд был закончен. Приближалась роковая минута, когда придется все-таки заняться планированием. Яков Иванович отвернулся от письменного стола брезгливо, как кот, которому пьяный шутник сует в нос дымящуюся папиросу. Он даже фыркнул от отвращения.
За окном шумели голые весенние ветки.
— Сегодня солнечно, но ветрено, — сообщил Яков Иванович, набиваясь на разговор.
— Не мешайте работать, — ответила Людмила Филипповна.
— Я, кажется, всем здесь мешаю, — обидчиво сказал Дубинин. — Что ж, я могу уйти.
И он ушел в уборную, где сидел сорок минут, думая о нетоварищеском, нечутком отношении к нему сотрудников сектора планирования, о профессоре Пикаре и о том, что билеты на «Град Китеж» действительны на двадцать восьмое.
«Вот черт, — думал он, — ходят же люди по театрам. Времени у них сколько угодно, вот они и шляются».
В свой сектор Дубинин вернулся томный, обиженный.
#ильфпетров
👍2
Часть 2.
— К вам посетитель приходил, — сказала Людмила Филипповна. — Относительно запланирования стеклянной тары. Он ждет в коридоре.
— Знаю без вас, — сурово сказал Яков Иванович. — Сейчас я с ним все вырешу. Уж, извините за выражение, человеку в уборную сходить нельзя.
Но в эту минуту его позвали к начальнику.
— Слушайте, товарищ Дубинин, — сердито сказал начальник. — Оказывается, вы сегодня опять опоздали на десять минут к началу служебных занятий. Это что ж получается? Не планирование, а фланирование. Вы понимаете, что такое десять минут, украденные у государства? Я вынужден объявить вам выговор в приказе. Я вас не задерживаю больше, товарищ Дубинин. Можете идти.
«Не задерживаю», — горько думал Яков Иванович, медленно идя по коридору. — «Фланирование»! Скажите пожалуйста, какой юморист. Тут работаешь как зверь, а он… бюрократ паршивый! Городовой в пиджаке!»
— Нет, я этого так не оставлю, — кричал он в отделе, заглушая шум машинки. — Да, я опоздал на десять минут. Действительно, на десять минут я опоздал. Ну и что? Разве это дает ему право обращаться со мной, как со скотом? «Я вас не задерживаю!..» Еще бы он меня задержал, нахал. «Можете идти!» Что это за тон? Да, и пойду! И буду жаловаться!
Он хватал сотрудников за руки, садился на их столы и беспрерывно курил. Потом сел на свое место и принялся сочинять объяснительную записку.
«Объяснительная записка», — вывел он посредине листа.
Он сбегал в соседний сектор, принес оттуда красных чернил и провел под фиолетовым заглавием красивую красную черту.
— Товарищ Дубинин, — сказал тихий Федор Николаевич, — готовы у вас плановые наметки по Южному заводу?
— Не мешайте работать! — заревел Яков Иванович. — Человека оскорбили, втоптали в грязь! Что ж, ему уже и оправдаться нельзя, у него уже отнимают последнее право, право апелляций?
Федор Николаевич испуганно нагнул голову и притаился за своим столом.
— Я им покажу! — ворчал Дубинин, приступая к созданию объяснительной записки.
«25-го сего месяца я был вызван в кабинет товарища Пытлясинского, где подвергся неслыханному…»
Он писал с громадным жаром, разбрызгивая чернила по столу. Он указывал на свои заслуги в области планирования. Да, именно планирования, а не фланирования.
«Конечно, острить может всякий, но обратимся к непреложным фактам. Инкриминируемое мне опоздание на десять минут, вызванное трамвайной пробкой на площади имени Свердлова…»
— Пришел товарищ Дубинин? — раздался голос. — Я, собственно говоря, поджидаю его уже два часа.
— Что? — сказал Дубинин, обратив к посетителю страдающий взгляд.
— Я, товарищ, по поводу стеклянной тары.
— Вы что, слепой? — сказал Яков Иванович гнетущим шепотом. — Не видите, что человек занят? Я пишу важнейшую докладную записку, а вы претесь со своей стеклянной тарой. Нет у людей совести и чувства меры, нет, честное слово, нет!
Он отвернулся от посетителя и продолжал писать:
«Десятиминутное опоздание, вызванное, как я уже докладывал, образовавшейся на площади имени Свердлова пробкой, не могло по существу явиться сколько-нибудь уважительной причиной для хулиганского выступления тов. Пытлясинского и иже с ним…»
В половине пятого Дубинин поднялся из-за стола.
— Так и есть, — сказал он. — Полчаса лишних просидел в этом проклятом, высасывающем всю кровь учреждении. Работаешь как дикий зверь, и никто тебе спасибо не скажет.
Объяснительную записку он решил дописать и окончательно отредактировать на другой день.
#ильфпетров
— К вам посетитель приходил, — сказала Людмила Филипповна. — Относительно запланирования стеклянной тары. Он ждет в коридоре.
— Знаю без вас, — сурово сказал Яков Иванович. — Сейчас я с ним все вырешу. Уж, извините за выражение, человеку в уборную сходить нельзя.
Но в эту минуту его позвали к начальнику.
— Слушайте, товарищ Дубинин, — сердито сказал начальник. — Оказывается, вы сегодня опять опоздали на десять минут к началу служебных занятий. Это что ж получается? Не планирование, а фланирование. Вы понимаете, что такое десять минут, украденные у государства? Я вынужден объявить вам выговор в приказе. Я вас не задерживаю больше, товарищ Дубинин. Можете идти.
«Не задерживаю», — горько думал Яков Иванович, медленно идя по коридору. — «Фланирование»! Скажите пожалуйста, какой юморист. Тут работаешь как зверь, а он… бюрократ паршивый! Городовой в пиджаке!»
— Нет, я этого так не оставлю, — кричал он в отделе, заглушая шум машинки. — Да, я опоздал на десять минут. Действительно, на десять минут я опоздал. Ну и что? Разве это дает ему право обращаться со мной, как со скотом? «Я вас не задерживаю!..» Еще бы он меня задержал, нахал. «Можете идти!» Что это за тон? Да, и пойду! И буду жаловаться!
Он хватал сотрудников за руки, садился на их столы и беспрерывно курил. Потом сел на свое место и принялся сочинять объяснительную записку.
«Объяснительная записка», — вывел он посредине листа.
Он сбегал в соседний сектор, принес оттуда красных чернил и провел под фиолетовым заглавием красивую красную черту.
— Товарищ Дубинин, — сказал тихий Федор Николаевич, — готовы у вас плановые наметки по Южному заводу?
— Не мешайте работать! — заревел Яков Иванович. — Человека оскорбили, втоптали в грязь! Что ж, ему уже и оправдаться нельзя, у него уже отнимают последнее право, право апелляций?
Федор Николаевич испуганно нагнул голову и притаился за своим столом.
— Я им покажу! — ворчал Дубинин, приступая к созданию объяснительной записки.
«25-го сего месяца я был вызван в кабинет товарища Пытлясинского, где подвергся неслыханному…»
Он писал с громадным жаром, разбрызгивая чернила по столу. Он указывал на свои заслуги в области планирования. Да, именно планирования, а не фланирования.
«Конечно, острить может всякий, но обратимся к непреложным фактам. Инкриминируемое мне опоздание на десять минут, вызванное трамвайной пробкой на площади имени Свердлова…»
— Пришел товарищ Дубинин? — раздался голос. — Я, собственно говоря, поджидаю его уже два часа.
— Что? — сказал Дубинин, обратив к посетителю страдающий взгляд.
— Я, товарищ, по поводу стеклянной тары.
— Вы что, слепой? — сказал Яков Иванович гнетущим шепотом. — Не видите, что человек занят? Я пишу важнейшую докладную записку, а вы претесь со своей стеклянной тарой. Нет у людей совести и чувства меры, нет, честное слово, нет!
Он отвернулся от посетителя и продолжал писать:
«Десятиминутное опоздание, вызванное, как я уже докладывал, образовавшейся на площади имени Свердлова пробкой, не могло по существу явиться сколько-нибудь уважительной причиной для хулиганского выступления тов. Пытлясинского и иже с ним…»
В половине пятого Дубинин поднялся из-за стола.
— Так и есть, — сказал он. — Полчаса лишних просидел в этом проклятом, высасывающем всю кровь учреждении. Работаешь как дикий зверь, и никто тебе спасибо не скажет.
Объяснительную записку он решил дописать и окончательно отредактировать на другой день.
#ильфпетров
👍3
Дмитрий Хихидок
Дневник кладбищенского сторожа
Часть 16.1
1 января.
Я больнице. Рассказываю историю девченки, полковнику и Бугаеву. Последний мрачнеет. Без Анжелки не хочу жить. Хватает меня за руку. Отправь меня туда, Вань.Я все равно умру без нее.Я растерянно оглядываюсь в поисках поддержки. Дед на плече и полковник в койке. Вот и вся подмога. Петрович, с больной головой, отлеживается дома у Марии. Экстрасенс фуев.
Ты понимаешь, что для того, чтоб твоя душа попала в тот мир, тебе придется здесь умереть? Бугаев кивает. Все равно, я тут уже покоцанный. Рана на шее заживает с трудом и возможно, я на всю жизнь останусь инвалидом. Дед в голове кряхтит:- Вань, это его выбор. Как в чистилище. Везде одно и тоже.
Ставлю условие.Тело Бугаева не будет похоронено какое то время, а спрятано в одном из склепов на кладбище.
1 января.
Ночью сбегаем из больницы. Ну как сбегаем. Я с полковником тащим на себе Бугаева. На улице, в машине, Мария. Едем на кладбище. В душе скребутся кошки. Сегодня Бугаев должен умереть и я собираюсь ему в этом помочь. Не по людски как то. Бредем мимо могил. Призраки сочувственно смотрят в нашу сторону и не решаются ко мне приближаться. Перед склепом возникает призрак мужика в костюме: — А почему ко мне? У нас каждый в стране должен иметь отдельную жилплощадь. — Заткнись,- бросаю я ему, — не до тебя. Мы протискиваемся в склеп. Стряхиваем паутину с лица. В центре склепа,на постаменте, стоит гроб. Из него выглядывает тот же мужик в костюме: — Не пущу, это мое место. Мы прислоняем Бугаева к стене. Потом приносим новый гроб. Попахивает сюрреализмом. Еще живой Бугаев ложится в гроб.
— Ваня, — он хватает меня за руку.- ты не переживай, я вернусь.Я отворачиваюсь в сторону, чтоб он не видел моих слез. Согласно киваю и отступаю в сторону. Подходит Мария, со шприцом в руке. — Не передумал? Бугаев качает головой. Она расстегивает ему рубашку и делает укол в грудь. Бугаев выдыхает и его глаза закрываются. Мария отходит в сторону и начинает читать заклинания. Полковник достает шар и включает его. Шар начинает вибрировать. Он дает мне его в руки.
— Давай, Ваня, твой выход.
Я смотрю на шар и представляю образ той планеты, который передала мне девченка. В это время появляется воронка над телом Бугаева. Призрак мужика в костюме, с криком: — только не меня, только не меня, — прячется в своем гробу. Душа Бугаева отделяется от тела и начинает медленно плавать в воронке. Она, почему то, белая. Шар поднимается с моих рук. В воздухе появляется арка, в которую устремляется душа Бугаева. Крика нет, но свечи гаснут и наступает тишина.
1 января.
— Что здесь происходит?- раздается снаружи голос Петровича. Зажигаем свечи. Я один, что ли плакал? — Что здесь происходит,- повторяет он и подходит к гробу Бугаева? — Какого черта! Что с ним? — Бугаев теперь эльф, — мрачно произносит полковник. — Бугаев эльф?- недоверчиво переспрашивает Петрович. — Да ну нах..
2 января.
Трое на кухне, не считая вороны. Пьем молча. Каждый думает о своем. Очередной раз взрывается Петрович. — Почему мне не сказали, я бы его переубедил. Мария гладит его по голове.- Семочка, это его выбор. Это любовь. Она промокает краешек глаз. Проняло все таки спиритиху. Молча допиваем пузырек и расходимся спать. В полудреме приходит девченка. — Вань, передаю привет от Анжелки. Она встретилась с Бугайчиком. Ой, что они творят. Такие милые. Я у них погощу, потом приду и все расскажу. Облегченно проваливаюсь в сон.
#хихидок
Дневник кладбищенского сторожа
Часть 16.1
1 января.
Я больнице. Рассказываю историю девченки, полковнику и Бугаеву. Последний мрачнеет. Без Анжелки не хочу жить. Хватает меня за руку. Отправь меня туда, Вань.Я все равно умру без нее.Я растерянно оглядываюсь в поисках поддержки. Дед на плече и полковник в койке. Вот и вся подмога. Петрович, с больной головой, отлеживается дома у Марии. Экстрасенс фуев.
Ты понимаешь, что для того, чтоб твоя душа попала в тот мир, тебе придется здесь умереть? Бугаев кивает. Все равно, я тут уже покоцанный. Рана на шее заживает с трудом и возможно, я на всю жизнь останусь инвалидом. Дед в голове кряхтит:- Вань, это его выбор. Как в чистилище. Везде одно и тоже.
Ставлю условие.Тело Бугаева не будет похоронено какое то время, а спрятано в одном из склепов на кладбище.
1 января.
Ночью сбегаем из больницы. Ну как сбегаем. Я с полковником тащим на себе Бугаева. На улице, в машине, Мария. Едем на кладбище. В душе скребутся кошки. Сегодня Бугаев должен умереть и я собираюсь ему в этом помочь. Не по людски как то. Бредем мимо могил. Призраки сочувственно смотрят в нашу сторону и не решаются ко мне приближаться. Перед склепом возникает призрак мужика в костюме: — А почему ко мне? У нас каждый в стране должен иметь отдельную жилплощадь. — Заткнись,- бросаю я ему, — не до тебя. Мы протискиваемся в склеп. Стряхиваем паутину с лица. В центре склепа,на постаменте, стоит гроб. Из него выглядывает тот же мужик в костюме: — Не пущу, это мое место. Мы прислоняем Бугаева к стене. Потом приносим новый гроб. Попахивает сюрреализмом. Еще живой Бугаев ложится в гроб.
— Ваня, — он хватает меня за руку.- ты не переживай, я вернусь.Я отворачиваюсь в сторону, чтоб он не видел моих слез. Согласно киваю и отступаю в сторону. Подходит Мария, со шприцом в руке. — Не передумал? Бугаев качает головой. Она расстегивает ему рубашку и делает укол в грудь. Бугаев выдыхает и его глаза закрываются. Мария отходит в сторону и начинает читать заклинания. Полковник достает шар и включает его. Шар начинает вибрировать. Он дает мне его в руки.
— Давай, Ваня, твой выход.
Я смотрю на шар и представляю образ той планеты, который передала мне девченка. В это время появляется воронка над телом Бугаева. Призрак мужика в костюме, с криком: — только не меня, только не меня, — прячется в своем гробу. Душа Бугаева отделяется от тела и начинает медленно плавать в воронке. Она, почему то, белая. Шар поднимается с моих рук. В воздухе появляется арка, в которую устремляется душа Бугаева. Крика нет, но свечи гаснут и наступает тишина.
1 января.
— Что здесь происходит?- раздается снаружи голос Петровича. Зажигаем свечи. Я один, что ли плакал? — Что здесь происходит,- повторяет он и подходит к гробу Бугаева? — Какого черта! Что с ним? — Бугаев теперь эльф, — мрачно произносит полковник. — Бугаев эльф?- недоверчиво переспрашивает Петрович. — Да ну нах..
2 января.
Трое на кухне, не считая вороны. Пьем молча. Каждый думает о своем. Очередной раз взрывается Петрович. — Почему мне не сказали, я бы его переубедил. Мария гладит его по голове.- Семочка, это его выбор. Это любовь. Она промокает краешек глаз. Проняло все таки спиритиху. Молча допиваем пузырек и расходимся спать. В полудреме приходит девченка. — Вань, передаю привет от Анжелки. Она встретилась с Бугайчиком. Ой, что они творят. Такие милые. Я у них погощу, потом приду и все расскажу. Облегченно проваливаюсь в сон.
#хихидок
👍4
Часть 16.2
3 января.
Петрович весь день провел в зоопарке. Срывал злость на лосе, пока его не выгнал новый охранник. Потом взял пацана и ушел в лес. Пробыл там ведь день, пришел вечером, весь чумазый. Откапывал ведьмину хижину. Умудохался, но выкопал. Заодно весь пар из себя выпустил. На мой рассказ, что с Бугаевым все хорошо, вяло отреагировал. — Скучаю по нему,- пожаловался мне, — и по крыске тоже. — Мы все скучаем, — говорю я, — но там им будет лучше вдвоем. Давай подождем, может сможем когда нибудь их увидеть. — Я жениться хотел, — Петрович посмотрел на меня. — Даже пригласительные билеты написал. Хотел сделать сюрприз Бугайчику. Свидетелем пригласить. А теперь как? Я ошалело смотрю на Петровича.- Вот это номер.
4 января.
Петрович бабалол. Выяснил подробности свадьбы. Оказывается, кроме самого Петровича о свадьбе никто не знал, даже Мария. Она вообще не знает, что Петрович ей сделал предложение и она согласилась. Короче, обещал Петровичу молчать и никому об этом не говорить.
5 января.
Полковника выписали из больницы. Готовится к отправке домой. Мария пристально смотрит на Петровича и порывается что то сказать. Петрович осуждающе смотрит на меня. Типа, я стуканул? Я смотрю поочередно, то на него, то на Марию.
Да вы задрали уже, в гляделки играть.Никому я, ничего не говорил. Смотрю на деда. — А что сразу я. Я спал в это время. И вообще, я не при делах.
6 января.
Обнимаемся с полковником. Говорим друг другу банальные слова, типа, будете проездом, заходите к нам на огонек. И бла бла бла. Внезапно портал вспыхивает синим светом и в нем появляется колдун: — У нас проблема. Планету ученого хотят уничтожить. Уже приближаются орды космических кораблей из другой галактики, чтоб развязать войну и отбросить в прошлое развитие этой планеты. Надо возглавить армию сопротивления и дать отпор иноземным захватчикам.
— А я беременна: — произносит Мария.
6 января.
— Это не я, — промямлил Петрович.- Вернее я, но я, не хотел. Нечаянно получилось.-Успокойся Семочка, я пошутила.- Я просто хотела привлечь внимание, вот и все .- Тебе это явно удалось, — Петрович хватался за сердце.- Мне надо срочно выпить. Мы все посмотрели на колдуна. — А я не шучу. Космические корабли летят из другой галактики и будут на планете ученого через 5 лет. — О-о-о, мы точно успеем выпить, — Петрович схватил за руку Полковника.- Не ссы, Петруха, время еще есть.
7 января.
Петрович суетился в комнате и всем наливал и доливал. Особенно нежен он был с Марией. Периодически хватался за сердце, закатывал глаза и грозил ей пальцем:- ну ты шутница. Я же, с полковником, слушали колдуна, который рассказывал, как он провел время на планете ученого. Когда его рассказ подходил к концу, Мария не выдержала.- Меня кто нибудь выслушает?Это касается всех присутствующих. Мы повернулись к Марии. — То есть, как космические корабли летят к планете, чтоб ее разбомбить, никому не интересно, — вопросительно произнес колдун? Мы повернулись к колдуну.- Ее разбомбят через 5 лет,- рассердилась Мария, — а я могу рассказать, кто может умереть в ближайшее время. -Бинго,- сказал Петрович и мы снова повернулись к Марии.
7 января.
— Как вы знаете,я медиум. По вашему, спиритиха,- начала Мария издалека. — Общение с мертвыми мне передалось от прабабки, которая пришла ко мне во сне. Сперва я пугалась мертвых, но потом научилась заклинаниям и стала этим зарабатывать. Но вчера..-Короче, Маша, корабли летят, — тихо пробормотал под нос колдун. -Но вчера, — Мария даже не взглянула на колдуна,- ко мне во сне снова пришла прабабушка и сказала, что должна передать, что то важное всем вам. Поэтому, я сейчас вызову дух бабули и она сама все скажет. Мария положила руки на стол. — Мальчики..
7 января.
Это было что. Первый раз я видел такое вызывание духа. Четыре пьяных мужика и одна дама подшофе, взявших за руки, сидели за столом. Петрович с полковником пьяно улыбались, колдун сидел обиженный, что его никто не слушает и я, простой кладбищенский сторож. Мария стала произносить заклинания, запрокинув голову к потолку. Из рта стали доноситься хрипы, стол начал вибрировать, а Петрович трезветь. По телу Марии пробежала одну судорога, вторая. Ее рука вцепилась в мою, с такой силой, что из под ногтей пошла кровь. Внезапно хрипы оборвались, глаза Марии закатились и ее голова упала на стол. — Лучше бы ты была беременна, — тихо пробормотал Петрович.
7 января.
Внезапно Мария подняла голову и осмотрела присутствующих. Черты лица постарели и покрылись морщинами. Она подняла руку и тыкнула ей в нас.
— Скоро вы все умрете, — ты, ты и ты. — Указующим перстом, постаревшая Мария, тыкала в нас пальцами.
— И вам здравствуйте, бабушка.- Молчи, упырь, — бабка гневно посмотрела на Петровича.- Обманом заставил мою внучку сожительствовать с тобой. На Петровича было жалко смотреть.- Послушайте, уважаемая мадам Горшкова. У нас с Марией все по обоюдному согласию. — Да в наше время, за такую обоюдку, голову рубили,- метала молнии в Петровича, бабка. — Почему замуж не зовешь, а??- Да хотел я, хотел. Ванька не даст соврать. Бабуля посмотрела в мою сторону.-Ты то мне и нужен.- А я не нужен, — осторожно спросил полковник, — а то у меня там корабли летят, планета в опасности и все такое. Он попытался выскользнуть из комнаты.-Сид-е-е-еть, — послышалось вдогонку и полковник обреченно плюхнулся на стул.- Всем слушать сюда.
7 января.
В общем, бабка оказалась не простая. В династии Горшковых, общение с мертвыми, передавалось из поколения в поколение, с древних времен. Короче, бабка на том свете, оказалась крутая и почти на одной душе с «Самим». Дело в том, что она случайно, по мертвому каналу узнала, что атаку на планету Арр, спровоцировал Сам и ей собственно плевать на ученого с той планеты и сторожа с этой, но внучка очень расстроится, если погибнет ее придурок, — бабка гневно посмотрела на Петровича.- Да я, да мы.. — Молчать, сатрап, — рявкнула бабка, — я тут только из за тебя. Значит так, в портал не лезть никому, так как Сам знает о техническом развитие этого мира и сбил настройки портала.Теперь, если вы попробуете вернуться в тот мир, вас перенесет неизвестно куда. Миру тому, крышка по любому, так что сидите тут и рыпайтесь. А ты, — бабка ткнула пальцем в Петровича,- только попробуй сделать плохое внучке, на том свете достану. Она опустила голову на стол и затихла. — Да я, мадам Горшкова, сегодня собирался сделать предложение Марии. Бабка подняла голову.- Ой, Семочка, что ты сейчас сказал? Повтори! Нет, не повторяй, я согласна!! — Ах ты хитрая жо…- Петрович обессиленно опустился на стул. — Мне надо выпить.
8 января.
Под утро проснулся от рыданий в соседней комнате. Плакал полковник. -Уже 4 года и 364 дня до гибели моей планеты, а я ничего не могу сделать. Послышались шорохи шагов и Петрович тихо произнес: — попей рассольчика, ученый, это поможет. У тебя планета гибнет, а я женюсь. Прикинь,каково мне. А на счет планеты не переживай. Ванька проснется и что нибудь придумает. Он мастак в этом деле. — Меня убивает такая вера в меня,- мысленно подумал я и снова погрузился в темноту.
9 января.
День прошел в скорби. Грустили все. Полковник, колдун, Петрович и я. Каждый по своему поводу. Непонятно, куда пропали пацан и дед.Пока размышлял об этом, появилась моя радость. Девченка. Обвившись вокруг шеи, она что то щебетала про мир эльфов. Какой смешной Бугаев, с длинными ушами и как счастлива Анжелка. Дав ей выговорится, я вкратце рассказал о нашей проблеме.
— Боже, разве это проблема — воскликнула девченка.- Ну и что, что портал не работает. Бугайчик с Анжелкой то могут помочь. У них такой прогресс, нам такое не снилось.Я к ним опять слетаю и попрошу, чтоб они узнали, что за корабли и с какой планеты. Эльфы только с землей не контачат, а с другими мирами они мирно сосуществуют. Кстати, в том мире, я не змейка, а птичка. У меня такая красивая белая грудка, такие красивые ножки, а хвостик…
— Ладно, ладно,- заворчал я,- ты и так красотка хоть куда.
— Спасибо мой сладкий, я побежала. Девченка соскользнула с моей шеи и исчезла в траве.
#хихидок
3 января.
Петрович весь день провел в зоопарке. Срывал злость на лосе, пока его не выгнал новый охранник. Потом взял пацана и ушел в лес. Пробыл там ведь день, пришел вечером, весь чумазый. Откапывал ведьмину хижину. Умудохался, но выкопал. Заодно весь пар из себя выпустил. На мой рассказ, что с Бугаевым все хорошо, вяло отреагировал. — Скучаю по нему,- пожаловался мне, — и по крыске тоже. — Мы все скучаем, — говорю я, — но там им будет лучше вдвоем. Давай подождем, может сможем когда нибудь их увидеть. — Я жениться хотел, — Петрович посмотрел на меня. — Даже пригласительные билеты написал. Хотел сделать сюрприз Бугайчику. Свидетелем пригласить. А теперь как? Я ошалело смотрю на Петровича.- Вот это номер.
4 января.
Петрович бабалол. Выяснил подробности свадьбы. Оказывается, кроме самого Петровича о свадьбе никто не знал, даже Мария. Она вообще не знает, что Петрович ей сделал предложение и она согласилась. Короче, обещал Петровичу молчать и никому об этом не говорить.
5 января.
Полковника выписали из больницы. Готовится к отправке домой. Мария пристально смотрит на Петровича и порывается что то сказать. Петрович осуждающе смотрит на меня. Типа, я стуканул? Я смотрю поочередно, то на него, то на Марию.
Да вы задрали уже, в гляделки играть.Никому я, ничего не говорил. Смотрю на деда. — А что сразу я. Я спал в это время. И вообще, я не при делах.
6 января.
Обнимаемся с полковником. Говорим друг другу банальные слова, типа, будете проездом, заходите к нам на огонек. И бла бла бла. Внезапно портал вспыхивает синим светом и в нем появляется колдун: — У нас проблема. Планету ученого хотят уничтожить. Уже приближаются орды космических кораблей из другой галактики, чтоб развязать войну и отбросить в прошлое развитие этой планеты. Надо возглавить армию сопротивления и дать отпор иноземным захватчикам.
— А я беременна: — произносит Мария.
6 января.
— Это не я, — промямлил Петрович.- Вернее я, но я, не хотел. Нечаянно получилось.-Успокойся Семочка, я пошутила.- Я просто хотела привлечь внимание, вот и все .- Тебе это явно удалось, — Петрович хватался за сердце.- Мне надо срочно выпить. Мы все посмотрели на колдуна. — А я не шучу. Космические корабли летят из другой галактики и будут на планете ученого через 5 лет. — О-о-о, мы точно успеем выпить, — Петрович схватил за руку Полковника.- Не ссы, Петруха, время еще есть.
7 января.
Петрович суетился в комнате и всем наливал и доливал. Особенно нежен он был с Марией. Периодически хватался за сердце, закатывал глаза и грозил ей пальцем:- ну ты шутница. Я же, с полковником, слушали колдуна, который рассказывал, как он провел время на планете ученого. Когда его рассказ подходил к концу, Мария не выдержала.- Меня кто нибудь выслушает?Это касается всех присутствующих. Мы повернулись к Марии. — То есть, как космические корабли летят к планете, чтоб ее разбомбить, никому не интересно, — вопросительно произнес колдун? Мы повернулись к колдуну.- Ее разбомбят через 5 лет,- рассердилась Мария, — а я могу рассказать, кто может умереть в ближайшее время. -Бинго,- сказал Петрович и мы снова повернулись к Марии.
7 января.
— Как вы знаете,я медиум. По вашему, спиритиха,- начала Мария издалека. — Общение с мертвыми мне передалось от прабабки, которая пришла ко мне во сне. Сперва я пугалась мертвых, но потом научилась заклинаниям и стала этим зарабатывать. Но вчера..-Короче, Маша, корабли летят, — тихо пробормотал под нос колдун. -Но вчера, — Мария даже не взглянула на колдуна,- ко мне во сне снова пришла прабабушка и сказала, что должна передать, что то важное всем вам. Поэтому, я сейчас вызову дух бабули и она сама все скажет. Мария положила руки на стол. — Мальчики..
7 января.
Это было что. Первый раз я видел такое вызывание духа. Четыре пьяных мужика и одна дама подшофе, взявших за руки, сидели за столом. Петрович с полковником пьяно улыбались, колдун сидел обиженный, что его никто не слушает и я, простой кладбищенский сторож. Мария стала произносить заклинания, запрокинув голову к потолку. Из рта стали доноситься хрипы, стол начал вибрировать, а Петрович трезветь. По телу Марии пробежала одну судорога, вторая. Ее рука вцепилась в мою, с такой силой, что из под ногтей пошла кровь. Внезапно хрипы оборвались, глаза Марии закатились и ее голова упала на стол. — Лучше бы ты была беременна, — тихо пробормотал Петрович.
7 января.
Внезапно Мария подняла голову и осмотрела присутствующих. Черты лица постарели и покрылись морщинами. Она подняла руку и тыкнула ей в нас.
— Скоро вы все умрете, — ты, ты и ты. — Указующим перстом, постаревшая Мария, тыкала в нас пальцами.
— И вам здравствуйте, бабушка.- Молчи, упырь, — бабка гневно посмотрела на Петровича.- Обманом заставил мою внучку сожительствовать с тобой. На Петровича было жалко смотреть.- Послушайте, уважаемая мадам Горшкова. У нас с Марией все по обоюдному согласию. — Да в наше время, за такую обоюдку, голову рубили,- метала молнии в Петровича, бабка. — Почему замуж не зовешь, а??- Да хотел я, хотел. Ванька не даст соврать. Бабуля посмотрела в мою сторону.-Ты то мне и нужен.- А я не нужен, — осторожно спросил полковник, — а то у меня там корабли летят, планета в опасности и все такое. Он попытался выскользнуть из комнаты.-Сид-е-е-еть, — послышалось вдогонку и полковник обреченно плюхнулся на стул.- Всем слушать сюда.
7 января.
В общем, бабка оказалась не простая. В династии Горшковых, общение с мертвыми, передавалось из поколения в поколение, с древних времен. Короче, бабка на том свете, оказалась крутая и почти на одной душе с «Самим». Дело в том, что она случайно, по мертвому каналу узнала, что атаку на планету Арр, спровоцировал Сам и ей собственно плевать на ученого с той планеты и сторожа с этой, но внучка очень расстроится, если погибнет ее придурок, — бабка гневно посмотрела на Петровича.- Да я, да мы.. — Молчать, сатрап, — рявкнула бабка, — я тут только из за тебя. Значит так, в портал не лезть никому, так как Сам знает о техническом развитие этого мира и сбил настройки портала.Теперь, если вы попробуете вернуться в тот мир, вас перенесет неизвестно куда. Миру тому, крышка по любому, так что сидите тут и рыпайтесь. А ты, — бабка ткнула пальцем в Петровича,- только попробуй сделать плохое внучке, на том свете достану. Она опустила голову на стол и затихла. — Да я, мадам Горшкова, сегодня собирался сделать предложение Марии. Бабка подняла голову.- Ой, Семочка, что ты сейчас сказал? Повтори! Нет, не повторяй, я согласна!! — Ах ты хитрая жо…- Петрович обессиленно опустился на стул. — Мне надо выпить.
8 января.
Под утро проснулся от рыданий в соседней комнате. Плакал полковник. -Уже 4 года и 364 дня до гибели моей планеты, а я ничего не могу сделать. Послышались шорохи шагов и Петрович тихо произнес: — попей рассольчика, ученый, это поможет. У тебя планета гибнет, а я женюсь. Прикинь,каково мне. А на счет планеты не переживай. Ванька проснется и что нибудь придумает. Он мастак в этом деле. — Меня убивает такая вера в меня,- мысленно подумал я и снова погрузился в темноту.
9 января.
День прошел в скорби. Грустили все. Полковник, колдун, Петрович и я. Каждый по своему поводу. Непонятно, куда пропали пацан и дед.Пока размышлял об этом, появилась моя радость. Девченка. Обвившись вокруг шеи, она что то щебетала про мир эльфов. Какой смешной Бугаев, с длинными ушами и как счастлива Анжелка. Дав ей выговорится, я вкратце рассказал о нашей проблеме.
— Боже, разве это проблема — воскликнула девченка.- Ну и что, что портал не работает. Бугайчик с Анжелкой то могут помочь. У них такой прогресс, нам такое не снилось.Я к ним опять слетаю и попрошу, чтоб они узнали, что за корабли и с какой планеты. Эльфы только с землей не контачат, а с другими мирами они мирно сосуществуют. Кстати, в том мире, я не змейка, а птичка. У меня такая красивая белая грудка, такие красивые ножки, а хвостик…
— Ладно, ладно,- заворчал я,- ты и так красотка хоть куда.
— Спасибо мой сладкий, я побежала. Девченка соскользнула с моей шеи и исчезла в траве.
#хихидок
👍4
Станислав Лем
Условный рефлекс
Часть 4.1
– Что, простите? Нет! – возразил Пиркс.
– А мне показалось. Ты уверен, что сумеешь вести себя благоразумно? У тебя, я вижу, голова закружилась. Я подумываю…
– Я буду вести себя рассудительно, – заявил Пиркс самым решительным тоном, на какой был способен.
– Сомневаюсь, – сказал шеф. – Я посылаю тебя без особого энтузиазма. Если б ты не вышел на первое место…
– Так это из-за «ванны»! – только сейчас понял Пиркс.
Шеф сделал вид, что не слышал. Он подал Пирксу сначала бумаги, потом руку.
– Старт завтра в восемь утра. Вещей бери как можно меньше. Впрочем, ты уже бывал там, сам знаешь. Вот билет на самолет, вот броня на один из кораблей «Трансгалактики». Полетишь на Луну Главную, оттуда тебя перебросят дальше…
Шеф говорил еще что-то. Высказывал пожелания? Прощался? Пиркс не знал. Он ничего не слышал. Не мог слышать, потому что был очень далеко, уже на «той стороне». В ушах у него стоял грохот старта, а в глазах – белый, мертвый огонь лунных скал, и на лице его было написано полнейшее остолбенение. Сделав поворот налево кругом, он наткнулся на большой глобус. Лестницу преодолел в четыре прыжка, словно и вправду был уже на Луне, где притяжение уменьшается в шесть раз. На улице Пиркс чуть не угодил под автомобиль, который затормозил с таким визгом, что прохожие остановились, – но он даже не заметил этого. Шеф, к счастью, не мог наблюдать, как Пиркс начинает вести себя «рассудительно», ибо снова погрузился в свои бумаги.
За последующие двадцать четыре часа с Пирксом, вокруг Пиркса, в связи с Пирксом произошло столько всего, что временами он чуть ли не тосковал по теплой соленой «ванне», в которой абсолютно ничего не происходит.
Как известно, человеку одинаково вредны и нехватка, и избыток впечатлений. Но Пиркс таких выводов не делал. Все старания шефа как-то преуменьшить, ослабить и даже принизить значение миссии не возымели, скажем прямо, никакого действия. В самолет Пиркс вошел с таким выражением лица, что хорошенькая стюардесса невольно отступила на шаг; впрочем, это было явное недоразумение, так как Пиркс вообще ее не заметил. Шагал он так, словно возглавлял железную когорту; уселся в кресло с видом Вильгельма Завоевателя; кроме того, он был еще и Космическим Спасителем Человечества, Благодетелем Луны, Открывателем Страшных Тайн, Победителем Призраков Той Стороны – и все это лишь в будущем, в мечтах, что ничуть не портило ему самочувствия, совсем наоборот, наполняло безграничной доброжелательностью и снисходительностью по отношению к спутникам, которые и понятия не имели о том, кто находится вместе с ними в чреве огромного реактивного самолета! Он смотрел на них, как Эйнштейн в старости смотрел на малышей, играющих в песке.
«Селена», новый корабль компании «Трансгалактика», стартовала с Нубийского космодрома, из сердца Африки. Пиркс был доволен. Он, правда, не думал, что со временем в этих местах установят мемориальную доску с соответствующей надписью, – нет, так далеко он не заходил в мечтах. Но был довольно близок к этому. Правда, в чашу наслаждений начала понемногу просачиваться горечь. В самолете могли не знать о нем. Но на палубе межпланетного корабля? Оказалась, что сидеть ему придется внизу, в туристском классе, среди каких-то французов, которые были обвешаны фотоаппаратами и перебрасывались чертовски быстрыми и совершенно непонятными репликами. Он – в толпе галдящих туристов?!
#лем
Условный рефлекс
Часть 4.1
– Что, простите? Нет! – возразил Пиркс.
– А мне показалось. Ты уверен, что сумеешь вести себя благоразумно? У тебя, я вижу, голова закружилась. Я подумываю…
– Я буду вести себя рассудительно, – заявил Пиркс самым решительным тоном, на какой был способен.
– Сомневаюсь, – сказал шеф. – Я посылаю тебя без особого энтузиазма. Если б ты не вышел на первое место…
– Так это из-за «ванны»! – только сейчас понял Пиркс.
Шеф сделал вид, что не слышал. Он подал Пирксу сначала бумаги, потом руку.
– Старт завтра в восемь утра. Вещей бери как можно меньше. Впрочем, ты уже бывал там, сам знаешь. Вот билет на самолет, вот броня на один из кораблей «Трансгалактики». Полетишь на Луну Главную, оттуда тебя перебросят дальше…
Шеф говорил еще что-то. Высказывал пожелания? Прощался? Пиркс не знал. Он ничего не слышал. Не мог слышать, потому что был очень далеко, уже на «той стороне». В ушах у него стоял грохот старта, а в глазах – белый, мертвый огонь лунных скал, и на лице его было написано полнейшее остолбенение. Сделав поворот налево кругом, он наткнулся на большой глобус. Лестницу преодолел в четыре прыжка, словно и вправду был уже на Луне, где притяжение уменьшается в шесть раз. На улице Пиркс чуть не угодил под автомобиль, который затормозил с таким визгом, что прохожие остановились, – но он даже не заметил этого. Шеф, к счастью, не мог наблюдать, как Пиркс начинает вести себя «рассудительно», ибо снова погрузился в свои бумаги.
За последующие двадцать четыре часа с Пирксом, вокруг Пиркса, в связи с Пирксом произошло столько всего, что временами он чуть ли не тосковал по теплой соленой «ванне», в которой абсолютно ничего не происходит.
Как известно, человеку одинаково вредны и нехватка, и избыток впечатлений. Но Пиркс таких выводов не делал. Все старания шефа как-то преуменьшить, ослабить и даже принизить значение миссии не возымели, скажем прямо, никакого действия. В самолет Пиркс вошел с таким выражением лица, что хорошенькая стюардесса невольно отступила на шаг; впрочем, это было явное недоразумение, так как Пиркс вообще ее не заметил. Шагал он так, словно возглавлял железную когорту; уселся в кресло с видом Вильгельма Завоевателя; кроме того, он был еще и Космическим Спасителем Человечества, Благодетелем Луны, Открывателем Страшных Тайн, Победителем Призраков Той Стороны – и все это лишь в будущем, в мечтах, что ничуть не портило ему самочувствия, совсем наоборот, наполняло безграничной доброжелательностью и снисходительностью по отношению к спутникам, которые и понятия не имели о том, кто находится вместе с ними в чреве огромного реактивного самолета! Он смотрел на них, как Эйнштейн в старости смотрел на малышей, играющих в песке.
«Селена», новый корабль компании «Трансгалактика», стартовала с Нубийского космодрома, из сердца Африки. Пиркс был доволен. Он, правда, не думал, что со временем в этих местах установят мемориальную доску с соответствующей надписью, – нет, так далеко он не заходил в мечтах. Но был довольно близок к этому. Правда, в чашу наслаждений начала понемногу просачиваться горечь. В самолете могли не знать о нем. Но на палубе межпланетного корабля? Оказалась, что сидеть ему придется внизу, в туристском классе, среди каких-то французов, которые были обвешаны фотоаппаратами и перебрасывались чертовски быстрыми и совершенно непонятными репликами. Он – в толпе галдящих туристов?!
#лем
👍3
Часть 4.2
Никому не было до него дела. Никто не облачал его в скафандр, не накачивал воздух, не спрашивал при этом, как он себя чувствует, не прилаживал за спину баллоны. Пиркс утешил себя, что так нужно для конспирации. Салон туристского класса выглядел почти так же, как и в реактивном самолете, только кресла были побольше и поглубже да табло на котором вспыхивали различные надписи, торчало под самым носом. Надписи эти преимущественно запрещали всякие вещи: вставать, ходить, курить. Напрасно пытался Пиркс выделиться из толпы профанов в астронавтике тем, что принял вполне профессиональную позу, положил ногу на ногу и не пристегнулся ремнем. Второй пилот приказал ему пристегнуться – и это был единственный момент, когда кто-либо из экипажа обратил на него внимание.
Наконец, один из французов, видимо по ошибке, угостил его фруктовой помадкой. Пиркс взял ее, старательно забил рот сладкой клейкой массой и, покорно откинувшись во вздутую глубину кресла, предался размышлениям. Постепенно он снова уверился в том, что миссия его крайне опасна, и медленно смаковал ее ужас, словно закоренелый пьяница, которому попала в руки покрытая плесенью бутылка вина наполеоновских времен.
Ему досталось место у окна. Пиркс решил, разумеется, вообще не глядеть в окно – столько раз он уже это видел!
Однако он не выдержал. Лишь только «Селена» вышла на околоземную орбиту, с которой она должна была взять курс на Луну, Пиркс прилип к окну. Уж очень захватывал момент, когда исчерченная линиями дорог и каналов, испещренная пятнами городов и поселков поверхность Земли словно очищалась от всяких следов человеческого присутствия; а потом под кораблем извернулась пятнистая, облепленная хлопьями облаков выпуклость планеты, и взгляд, перебегая с черноты океанов на материки тщетно старался обнаружить хоть что-нибудь созданное человеком. С расстояния в несколько сот километров Земля казалась пустой, ужасающе пустой, словно жизнь на ней только начинала зарождаться, слабым налетом зелени отмечая самые теплые места на планете.
Пиркс действительно видел это уже много раз. Но эта перемена всегда заново ошеломляла его: было в ней нечто, с чем он не мог согласиться. Может быть, первое наглядное свидетельство микроскопичности человека по сравнению с космосом? Переход в сферу других масштабов, планетарных? Картина ничтожности многовековых усилий человека? Или, наоборот, торжество ничтожно малой величины, которая преодолела мертвую, ко всему безразличную силу тяготения этой ужасающей глыбы и, оставив за собой дикость горных массивов и щиты полярных льдов, ступила на берега других небесных тел? Эти размышления, вернее, бессловесные чувства, уступили место другим, так как корабль изменил курс, чтобы сквозь «дыру» в радиационных поясах над Северным полюсом рвануться к звездам.
Долго смотреть на звезды ему не пришлось: на корабле зажглись огни. Подали обед, вовремя которого двигатели работали, чтобы создать искусственное тяготение. После обеда пассажиры опять легли в кресла, свет погас, и теперь можно было разглядывать Луну.
Они приближались к ней с южной стороны. За полтораста-двести километров от полюса полыхал отраженным солнечным светом кратер Тихо – белое пятно с выброшенными во все стороны лучевидными полосами; изумительная правильность этих полос поражала не одно поколение земных астрономов, а потом, когда загадка была решена, стала предметом студенческих шуток. Какому же первокурснику не внушали, что «белая шайба Тихо» – это и есть «дырка для лунной оси», а лучевидные полосы – это попросту слишком толсто нарисованные меридианы!
Чем ближе подлетали они к висящему в черной пустоте шару, тем нагляднее убеждались, что Луна – это застывший, запечатленный в отвердевших массивах лавы облик мира, каким он был миллиарды лет назад, когда раскаленная Земля вместе со своим спутником проносилась сквозь тучи метеоритов, остатков планетообразования, когда град железа и камней неустанно молотил по тонкой коре Луны, дырявил ее, выпуская на поверхность потоки магмы. И когда через бесконечно долгий срок очистилось и опустело окружающее пространство, шар, лишенный воздушной оболочки, сохранился как омертвелое поле боя, как немой свидетель горообразовательных катаклизмов. А потом его изуродованная бомбардировками каменная маска стала источником вдохновения для поэтов и лирическим фонарем для влюбленных.
«Селена», несшая на своих двух палубах пассажиров и четыреста тонн груза, повернулась кормой к растущему лунному диску, начала медленное, плавное торможение и, наконец, слегка вибрируя, села в одну из больших воронок на космодроме.
Пиркс побывал здесь уже трижды, причем два раза прилетал в одиночку и «собственноручно садился» на учебном поле, удаленном на полкилометра от пассажирской посадочной площадки.
Сейчас он даже и не видел учебного поля, так как гигантский, обшитый керамическими плитами корпус «Селены» передвинули на платформу гидравлического лифта и спустили вниз в герметический ангар, где проходил таможенный досмотр: наркотики? алкоголь? вещества взрывчатые, отравляющие, разъедающие? Пиркс располагал небольшим количеством отравляющего вещества, а именно плоской фляжкой коньяку, которую дал ему Маттерс. Она была спрятана в заднем кармане брюк. Затем последовала санитарная проверка: свидетельства о прививках, справка о стерилизации багажа – чтобы не затащить на Луну какие-либо микробы; это Пиркс прошел быстро. У барьера он задержался, думая, что, может, кто-нибудь встретит его.
Он стоял на антресоли. Ангар представлял собой огромное, вырубленное в скале и забетонированное помещение с плоским полом и куполообразным сводом. Света здесь было вдоволь, искусственного, дневного, он лился из люминесцентных пластин; множество людей сновали во все стороны; на электрокарах развозили багаж, баллоны со сжатым газом, аккумуляторы, ящики, трубы, катушки кабеля, а в глубине помещения неподвижно темнело то, что вызвало всю эту возню, – корпус «Селены», точнее, только его средняя часть, напоминавшая огромный газгольдер; корма покоилась глубоко под бетонным полом, в просторном колодце, а верхушка толстого тела ушла через круглое отверстие в верхний этаж помещения.
Пиркс постоял, пока не вспомнил, что нужно заняться собственными делами. В управлении космодрома его принял какой-то служащий. Он устроил Пиркса на ночлег и сообщил, что ракета на «ту сторону» отправляется через одиннадцать часов. Он куда-то торопился и больше ничего, собственно, не сказал. Пиркс вышел в коридор, придя к убеждению, что тут форменный кавардак. Он даже не знал толком, по какому маршруту полетит – через Море Смита или напрямик к «Циолковскому»? И где все-таки его неизвестный будущий напарник? А какая-то комиссия? А программа предстоящей работы?
Он думал об этом, пока раздражение не перешло в ощущение более материальное, сосредоточившись в желудке, Пирксу захотелось есть. Он разыскал подходящий лифт и, изучив табличку с надписью на шести языках, которая висела в кабине, спустился в столовую для летного состава, но там узнал, что поскольку он не пилот, питаться ему надлежит в обычном ресторане.
#лем
Никому не было до него дела. Никто не облачал его в скафандр, не накачивал воздух, не спрашивал при этом, как он себя чувствует, не прилаживал за спину баллоны. Пиркс утешил себя, что так нужно для конспирации. Салон туристского класса выглядел почти так же, как и в реактивном самолете, только кресла были побольше и поглубже да табло на котором вспыхивали различные надписи, торчало под самым носом. Надписи эти преимущественно запрещали всякие вещи: вставать, ходить, курить. Напрасно пытался Пиркс выделиться из толпы профанов в астронавтике тем, что принял вполне профессиональную позу, положил ногу на ногу и не пристегнулся ремнем. Второй пилот приказал ему пристегнуться – и это был единственный момент, когда кто-либо из экипажа обратил на него внимание.
Наконец, один из французов, видимо по ошибке, угостил его фруктовой помадкой. Пиркс взял ее, старательно забил рот сладкой клейкой массой и, покорно откинувшись во вздутую глубину кресла, предался размышлениям. Постепенно он снова уверился в том, что миссия его крайне опасна, и медленно смаковал ее ужас, словно закоренелый пьяница, которому попала в руки покрытая плесенью бутылка вина наполеоновских времен.
Ему досталось место у окна. Пиркс решил, разумеется, вообще не глядеть в окно – столько раз он уже это видел!
Однако он не выдержал. Лишь только «Селена» вышла на околоземную орбиту, с которой она должна была взять курс на Луну, Пиркс прилип к окну. Уж очень захватывал момент, когда исчерченная линиями дорог и каналов, испещренная пятнами городов и поселков поверхность Земли словно очищалась от всяких следов человеческого присутствия; а потом под кораблем извернулась пятнистая, облепленная хлопьями облаков выпуклость планеты, и взгляд, перебегая с черноты океанов на материки тщетно старался обнаружить хоть что-нибудь созданное человеком. С расстояния в несколько сот километров Земля казалась пустой, ужасающе пустой, словно жизнь на ней только начинала зарождаться, слабым налетом зелени отмечая самые теплые места на планете.
Пиркс действительно видел это уже много раз. Но эта перемена всегда заново ошеломляла его: было в ней нечто, с чем он не мог согласиться. Может быть, первое наглядное свидетельство микроскопичности человека по сравнению с космосом? Переход в сферу других масштабов, планетарных? Картина ничтожности многовековых усилий человека? Или, наоборот, торжество ничтожно малой величины, которая преодолела мертвую, ко всему безразличную силу тяготения этой ужасающей глыбы и, оставив за собой дикость горных массивов и щиты полярных льдов, ступила на берега других небесных тел? Эти размышления, вернее, бессловесные чувства, уступили место другим, так как корабль изменил курс, чтобы сквозь «дыру» в радиационных поясах над Северным полюсом рвануться к звездам.
Долго смотреть на звезды ему не пришлось: на корабле зажглись огни. Подали обед, вовремя которого двигатели работали, чтобы создать искусственное тяготение. После обеда пассажиры опять легли в кресла, свет погас, и теперь можно было разглядывать Луну.
Они приближались к ней с южной стороны. За полтораста-двести километров от полюса полыхал отраженным солнечным светом кратер Тихо – белое пятно с выброшенными во все стороны лучевидными полосами; изумительная правильность этих полос поражала не одно поколение земных астрономов, а потом, когда загадка была решена, стала предметом студенческих шуток. Какому же первокурснику не внушали, что «белая шайба Тихо» – это и есть «дырка для лунной оси», а лучевидные полосы – это попросту слишком толсто нарисованные меридианы!
Чем ближе подлетали они к висящему в черной пустоте шару, тем нагляднее убеждались, что Луна – это застывший, запечатленный в отвердевших массивах лавы облик мира, каким он был миллиарды лет назад, когда раскаленная Земля вместе со своим спутником проносилась сквозь тучи метеоритов, остатков планетообразования, когда град железа и камней неустанно молотил по тонкой коре Луны, дырявил ее, выпуская на поверхность потоки магмы. И когда через бесконечно долгий срок очистилось и опустело окружающее пространство, шар, лишенный воздушной оболочки, сохранился как омертвелое поле боя, как немой свидетель горообразовательных катаклизмов. А потом его изуродованная бомбардировками каменная маска стала источником вдохновения для поэтов и лирическим фонарем для влюбленных.
«Селена», несшая на своих двух палубах пассажиров и четыреста тонн груза, повернулась кормой к растущему лунному диску, начала медленное, плавное торможение и, наконец, слегка вибрируя, села в одну из больших воронок на космодроме.
Пиркс побывал здесь уже трижды, причем два раза прилетал в одиночку и «собственноручно садился» на учебном поле, удаленном на полкилометра от пассажирской посадочной площадки.
Сейчас он даже и не видел учебного поля, так как гигантский, обшитый керамическими плитами корпус «Селены» передвинули на платформу гидравлического лифта и спустили вниз в герметический ангар, где проходил таможенный досмотр: наркотики? алкоголь? вещества взрывчатые, отравляющие, разъедающие? Пиркс располагал небольшим количеством отравляющего вещества, а именно плоской фляжкой коньяку, которую дал ему Маттерс. Она была спрятана в заднем кармане брюк. Затем последовала санитарная проверка: свидетельства о прививках, справка о стерилизации багажа – чтобы не затащить на Луну какие-либо микробы; это Пиркс прошел быстро. У барьера он задержался, думая, что, может, кто-нибудь встретит его.
Он стоял на антресоли. Ангар представлял собой огромное, вырубленное в скале и забетонированное помещение с плоским полом и куполообразным сводом. Света здесь было вдоволь, искусственного, дневного, он лился из люминесцентных пластин; множество людей сновали во все стороны; на электрокарах развозили багаж, баллоны со сжатым газом, аккумуляторы, ящики, трубы, катушки кабеля, а в глубине помещения неподвижно темнело то, что вызвало всю эту возню, – корпус «Селены», точнее, только его средняя часть, напоминавшая огромный газгольдер; корма покоилась глубоко под бетонным полом, в просторном колодце, а верхушка толстого тела ушла через круглое отверстие в верхний этаж помещения.
Пиркс постоял, пока не вспомнил, что нужно заняться собственными делами. В управлении космодрома его принял какой-то служащий. Он устроил Пиркса на ночлег и сообщил, что ракета на «ту сторону» отправляется через одиннадцать часов. Он куда-то торопился и больше ничего, собственно, не сказал. Пиркс вышел в коридор, придя к убеждению, что тут форменный кавардак. Он даже не знал толком, по какому маршруту полетит – через Море Смита или напрямик к «Циолковскому»? И где все-таки его неизвестный будущий напарник? А какая-то комиссия? А программа предстоящей работы?
Он думал об этом, пока раздражение не перешло в ощущение более материальное, сосредоточившись в желудке, Пирксу захотелось есть. Он разыскал подходящий лифт и, изучив табличку с надписью на шести языках, которая висела в кабине, спустился в столовую для летного состава, но там узнал, что поскольку он не пилот, питаться ему надлежит в обычном ресторане.
#лем
👍3
Макс Фрай
Загадка сфинкса
Прежде чем прыгнуть со скалы, Сфинкс шепчет на ухо Эдипу еще несколько слов. Эдип слышит его последнюю загадку вполне отчетливо, но ничего не понимает. Он ошарашенно качает головой, пожимает плечами и идет в Фивы — царствовать.
Время не стоит на месте. Эдип царствует, фиванцы млеют под жесткой его дланью, супруга Иокаста окружает Эдипа воистину материнской заботой и исправно рожает ему детей. Всё у них в порядке. Но царственное чело хмурится все чаще, хотя никаких причин для огорчений у Эдипа нет.
Пока — нет.
На самом деле он, конечно же, не может забыть последние слова Сфинкса. Поначалу вопрос чудовища показался ему нелепой шуткой, издевкой, жалкой, неудачной местью обреченного; теперь же фиванский царь нередко засиживается за полночь в тронном зале: только тут ему удается спокойно подумать.
Идут годы. Дети растут, Иокаста держится молодцом, мощь Фив крепнет, а Эдип посвящает последней загадке Сфинкса все больше времени. По правде сказать, он уже почти не способен думать о других вещах. Однажды ему говорят, что в Фивах началась эпидемия; как царь, он обязан принимать меры. Это чрезвычайно раздражает Эдипа, поскольку отвлекает от размышлений над загадкой.
Во дворце появляется местная знаменитость, любимец богов, слепой пророк Тиресий. Его тон кажется Эдипу высокопарным, а жесты — излишне театральными, но, вероятно, таковы все пророки, а значит, надо терпеть. Царь ожидает от гостя помощи, но речи Тиресия нагнетают истерику, царский тесть Менекей зачем-то кидается вниз со скалы, Иокаста плачет и сдуру именует своего супруга «сыночком», придворные верещат как зайцы, дети и горожане орут на разные голоса. Называют его, своего господина и повелителя, «отцеубийцей». Бегают, размахивают руками, мельтешат. Эдип толком не понимает, что случилось, но все это очень мешает сосредоточиться на главном.
Да, именно. На главном.
С удивительной ясностью Эдип вдруг осознает, что цель его жизни — вовсе не благополучие Фив и уж тем более не счастливая семейная жизнь. Он родился для того, чтобы найти ответ на последний вопрос Сфинкса. Бывают и такие судьбы.
Чтобы роскошь и суета дворца не отвлекали его от размышлений, царь выкалывает себе глаза золотой пряжкой Иокасты, благо ее украшения разбросаны по всему дому. Поначалу тьма приносит облегчение; Эдипу кажется — еще немного, и он все поймет. Но тут его окружают придворные, и одни докладывают, что у супруги его Иокасты хватило ума покончить с собой, а другие просят отдать распоряжения касательно погребения покойной царицы. Появляется Тиресий и требует гонорар. Дети хором оплакивают мать и наперебой требуют новые колесницы и модные в этом сезоне туники до середины бедра. Они теперь сироты, их надо баловать.
Заткнув уши, изрыгая проклятия, Эдип покидает дворец, а затем и Фивы. Жизнь слепого изгнанника нелегка, но бывший царь не жалуется. Теперь у него есть тишина, темнота и одиночество. Антигона, любимая дочка, следует за отцом, присматривает за ним, кормит и совершенно не мешает его размышлениям. Она умница. Наконец-то Эдип может спокойно обдумать последние слова Сфинкса.
Впрочем, нельзя сказать, что он делает успехи. Ответа на бессмысленный вопрос чудовища как не было, так и нет.
Однажды за Антигоной увязывается какой-то юный болван, и она, отчаявшись отделаться от непрошеного ухажера, отвешивает ему звонкую пощечину. Встрепенувшись, Эдип заинтересованно спрашивает: «Что это было?»
«Пощечина, папа. Просто пощечина», — потупившись, отвечает Антигона. Ей стыдно за собственную горячность, но Эдип восторженно восклицает: «Молодец, дочка!» — и принимается хохотать.
«Что ж, — отсмеявшись, говорит он, — вот он, значит, какой, хлопок одной ладонью!»
Впрочем, просветления Эдип так и не получил.
#фрай
Загадка сфинкса
Прежде чем прыгнуть со скалы, Сфинкс шепчет на ухо Эдипу еще несколько слов. Эдип слышит его последнюю загадку вполне отчетливо, но ничего не понимает. Он ошарашенно качает головой, пожимает плечами и идет в Фивы — царствовать.
Время не стоит на месте. Эдип царствует, фиванцы млеют под жесткой его дланью, супруга Иокаста окружает Эдипа воистину материнской заботой и исправно рожает ему детей. Всё у них в порядке. Но царственное чело хмурится все чаще, хотя никаких причин для огорчений у Эдипа нет.
Пока — нет.
На самом деле он, конечно же, не может забыть последние слова Сфинкса. Поначалу вопрос чудовища показался ему нелепой шуткой, издевкой, жалкой, неудачной местью обреченного; теперь же фиванский царь нередко засиживается за полночь в тронном зале: только тут ему удается спокойно подумать.
Идут годы. Дети растут, Иокаста держится молодцом, мощь Фив крепнет, а Эдип посвящает последней загадке Сфинкса все больше времени. По правде сказать, он уже почти не способен думать о других вещах. Однажды ему говорят, что в Фивах началась эпидемия; как царь, он обязан принимать меры. Это чрезвычайно раздражает Эдипа, поскольку отвлекает от размышлений над загадкой.
Во дворце появляется местная знаменитость, любимец богов, слепой пророк Тиресий. Его тон кажется Эдипу высокопарным, а жесты — излишне театральными, но, вероятно, таковы все пророки, а значит, надо терпеть. Царь ожидает от гостя помощи, но речи Тиресия нагнетают истерику, царский тесть Менекей зачем-то кидается вниз со скалы, Иокаста плачет и сдуру именует своего супруга «сыночком», придворные верещат как зайцы, дети и горожане орут на разные голоса. Называют его, своего господина и повелителя, «отцеубийцей». Бегают, размахивают руками, мельтешат. Эдип толком не понимает, что случилось, но все это очень мешает сосредоточиться на главном.
Да, именно. На главном.
С удивительной ясностью Эдип вдруг осознает, что цель его жизни — вовсе не благополучие Фив и уж тем более не счастливая семейная жизнь. Он родился для того, чтобы найти ответ на последний вопрос Сфинкса. Бывают и такие судьбы.
Чтобы роскошь и суета дворца не отвлекали его от размышлений, царь выкалывает себе глаза золотой пряжкой Иокасты, благо ее украшения разбросаны по всему дому. Поначалу тьма приносит облегчение; Эдипу кажется — еще немного, и он все поймет. Но тут его окружают придворные, и одни докладывают, что у супруги его Иокасты хватило ума покончить с собой, а другие просят отдать распоряжения касательно погребения покойной царицы. Появляется Тиресий и требует гонорар. Дети хором оплакивают мать и наперебой требуют новые колесницы и модные в этом сезоне туники до середины бедра. Они теперь сироты, их надо баловать.
Заткнув уши, изрыгая проклятия, Эдип покидает дворец, а затем и Фивы. Жизнь слепого изгнанника нелегка, но бывший царь не жалуется. Теперь у него есть тишина, темнота и одиночество. Антигона, любимая дочка, следует за отцом, присматривает за ним, кормит и совершенно не мешает его размышлениям. Она умница. Наконец-то Эдип может спокойно обдумать последние слова Сфинкса.
Впрочем, нельзя сказать, что он делает успехи. Ответа на бессмысленный вопрос чудовища как не было, так и нет.
Однажды за Антигоной увязывается какой-то юный болван, и она, отчаявшись отделаться от непрошеного ухажера, отвешивает ему звонкую пощечину. Встрепенувшись, Эдип заинтересованно спрашивает: «Что это было?»
«Пощечина, папа. Просто пощечина», — потупившись, отвечает Антигона. Ей стыдно за собственную горячность, но Эдип восторженно восклицает: «Молодец, дочка!» — и принимается хохотать.
«Что ж, — отсмеявшись, говорит он, — вот он, значит, какой, хлопок одной ладонью!»
Впрочем, просветления Эдип так и не получил.
#фрай
👍4👏2
Дмитрий Хихидок
Дневник кладбищенского сторожа
Часть 17.1
9 января.
Новость приободрила всех. День прошел в обычных хлопотах. Я делал обход кладбища, Петрович руководил бригадой и копал новые могилы. Колдун копался в своих рукописях и о чем то беседовал с полковником. А ночью ко мне пришел Петрович от Марии и вывалил на меня новую проблему, в которой я, явно был не мастак. — У меня не встает на Машку. Что мне делать?
— Господи, только этого мне не хватало, решать интимные проблемы Петровича. — Мне кажется, что я трахаю ее бабку, — продолжал Петрович, — Когда я смотрю на Машку, в ее глазах я вижу бабку, которая грозит мне пальцем.
— Не переживай, все рассосется,- пытался успокоить я его. — Кто рассосется, Мария или бабка?- закричал Петрович.- Я скоро женюсь, а у меня сексуальные проблемы. — Думаю, как только ты женишься, фобия пропадет,
— успокоил я его, а сам подумал, что мне достанется от бабки, когда она узнает, что я ее фобией назвал.
10 января.
Только проводил Петровича, появилась моя девочка.- Докладываю, мой господин, — дурашливо произнесла она. Что то на той планете не так, какая то она озабоченная оттуда приходит. — В общем, Бугаев передает тебе огромный привет и последние новости. Космические корабли летят с планеты, одно из существ которых, находится на земле. Существа не признают никаких правил: тупо летят, бомбят, всех жрут и разрушают все и вся на планете. Короче, Бугаева направили на планету Арр, как посла мира, с предупреждением об угрозе извне.- Ух ты, Бугаев теперь посол.
10 января.
-Ух ты, Бугаев теперь посол, — воскликнул Петрович, — вот это карьерный рост. Посол так посол. От копателя могил до посла Вселенной. — Не перебивай меня,- я продолжил,- есть идея как остановить будущее кровопролитие. Но для этого нам надо пойти в зоопарк. Петрович, помнишь ту тварь. Петрович ухмыльнулся. — Так, пора в гости к лосю.
11 января.
Ночь, зоопарк, все звери спят, кроме лося. Петрович постарался.- Помнишь меня, урод, — Петрович показал лосю средний палец.
Лось взревел и бросился рогами на клетку. Петрович руками схватил лося за рога и прижал мордой к решетке.- Заткнись урод, с тобой сейчас люди будут разговаривать. Лось недовольно захрипел.- Слышь, олень, ты хочешь выбраться из этой шкуры или нет. У нас есть деловое предложение. Вань, твой выход. Я подошел к лосю и взял его за морду. — Помнишь Бугаева,того здоровяка, которого ты покалечил? А он тебя хорошо помнит. Ты у него вот где, — Я провел ребром ладони по шее. — Не будь в тебе нужда, давно бы на шашлык отправили. Значит так, есть разговор. Твари с твоей планеты, атакуют мирную планету. Так как ты, вроде прижился на нашей земле, есть шанс искупить свою вину.Поможешь нам, получишь тело этого дебила.
По дороге, между клетками, лысый охранник, выхватывал из за пояса фонарик,направлял его как пистолет на клетки с животными и будил их.
— Задача у тебя такая, мы освобождаем тебя из тела лося, твою душу сопровождают до планеты Эльфов, а там эльфийские ученые тебя заменят на другую душу, с корабля. Твоя задача, дать неправильные координаты другой планеты. Справишься, будешь жить на земле под нашим контролем, но в человеческом теле. Согласен? Лось всхрапнул. -Ты не хрипи, ты головой кивни.
Напоследок Петрович напугал охранника криком:- Эй, лысый, где сомбреро? А потом оправдывался перед мной. — А че? Он лысый, седых волос не прибавится.
#хихидок
Дневник кладбищенского сторожа
Часть 17.1
9 января.
Новость приободрила всех. День прошел в обычных хлопотах. Я делал обход кладбища, Петрович руководил бригадой и копал новые могилы. Колдун копался в своих рукописях и о чем то беседовал с полковником. А ночью ко мне пришел Петрович от Марии и вывалил на меня новую проблему, в которой я, явно был не мастак. — У меня не встает на Машку. Что мне делать?
— Господи, только этого мне не хватало, решать интимные проблемы Петровича. — Мне кажется, что я трахаю ее бабку, — продолжал Петрович, — Когда я смотрю на Машку, в ее глазах я вижу бабку, которая грозит мне пальцем.
— Не переживай, все рассосется,- пытался успокоить я его. — Кто рассосется, Мария или бабка?- закричал Петрович.- Я скоро женюсь, а у меня сексуальные проблемы. — Думаю, как только ты женишься, фобия пропадет,
— успокоил я его, а сам подумал, что мне достанется от бабки, когда она узнает, что я ее фобией назвал.
10 января.
Только проводил Петровича, появилась моя девочка.- Докладываю, мой господин, — дурашливо произнесла она. Что то на той планете не так, какая то она озабоченная оттуда приходит. — В общем, Бугаев передает тебе огромный привет и последние новости. Космические корабли летят с планеты, одно из существ которых, находится на земле. Существа не признают никаких правил: тупо летят, бомбят, всех жрут и разрушают все и вся на планете. Короче, Бугаева направили на планету Арр, как посла мира, с предупреждением об угрозе извне.- Ух ты, Бугаев теперь посол.
10 января.
-Ух ты, Бугаев теперь посол, — воскликнул Петрович, — вот это карьерный рост. Посол так посол. От копателя могил до посла Вселенной. — Не перебивай меня,- я продолжил,- есть идея как остановить будущее кровопролитие. Но для этого нам надо пойти в зоопарк. Петрович, помнишь ту тварь. Петрович ухмыльнулся. — Так, пора в гости к лосю.
11 января.
Ночь, зоопарк, все звери спят, кроме лося. Петрович постарался.- Помнишь меня, урод, — Петрович показал лосю средний палец.
Лось взревел и бросился рогами на клетку. Петрович руками схватил лося за рога и прижал мордой к решетке.- Заткнись урод, с тобой сейчас люди будут разговаривать. Лось недовольно захрипел.- Слышь, олень, ты хочешь выбраться из этой шкуры или нет. У нас есть деловое предложение. Вань, твой выход. Я подошел к лосю и взял его за морду. — Помнишь Бугаева,того здоровяка, которого ты покалечил? А он тебя хорошо помнит. Ты у него вот где, — Я провел ребром ладони по шее. — Не будь в тебе нужда, давно бы на шашлык отправили. Значит так, есть разговор. Твари с твоей планеты, атакуют мирную планету. Так как ты, вроде прижился на нашей земле, есть шанс искупить свою вину.Поможешь нам, получишь тело этого дебила.
По дороге, между клетками, лысый охранник, выхватывал из за пояса фонарик,направлял его как пистолет на клетки с животными и будил их.
— Задача у тебя такая, мы освобождаем тебя из тела лося, твою душу сопровождают до планеты Эльфов, а там эльфийские ученые тебя заменят на другую душу, с корабля. Твоя задача, дать неправильные координаты другой планеты. Справишься, будешь жить на земле под нашим контролем, но в человеческом теле. Согласен? Лось всхрапнул. -Ты не хрипи, ты головой кивни.
Напоследок Петрович напугал охранника криком:- Эй, лысый, где сомбреро? А потом оправдывался перед мной. — А че? Он лысый, седых волос не прибавится.
#хихидок
👍4
Часть 17.2
5 лет спустя.
Огромная вселенная, наполненная миллиардами огоньков. Каждый огонек, это еще одна вселенная, заполненная звездами. И в этой бесконечной нирване слышится мужской голос: — Ну что у нас с планетой Арр? Как все прошло? Во вселенной повисла тишина. Даже огоньки стали как то меньше. — Сначала, все пошло не по плану, — женский голос мелодично зазвенел в ответ.
— Космические корабли тварей получили ложные координаты и прибыли на пустынную планету, где их ждала ловушка. Огромный портал,через который прошли космические корабли, перенес их неизвестно место.- Значит, нам надо отправить новые корабли на ту планету. Мы не можем допустить развития этой планеты до нашего уровня, — в мужском голосе послышались гневные нотки.
-Уже были прецеденты и ты это знаешь.- Да,знаю, — успокаивающе зазвенел женский голос, — но после этого случая, на планете произошла переоценка ценностей и были свернуты все программы по освоению вселенной и все силы брошены на разработку защиты своей планеты. -То есть, в ближайшие столетия нам не стоит беспокоиться? — Думаю, что нет. Кстати, — в женском голосе появилось любопытство, — на пустынной планете, где стоял портал, появился огромный памятник. Большая рука с оттопыренным средним пальцем, который указывает в небо.Что он означает??
Наши дни.
12 января.
Петрович. — Вань, а когда портал поглотит все корабли тварей, давай поставим на той планете памятник. Руку со средним пальцем. Пусть «Сам» знает, что мы не лыком шиты.
5 лет спустя.
Женский голос продолжил. — Мне кажется, это магический знак. Охранная Руна. Палец указывает во вселенную, словно говоря, мы победили и больше не стоит к нам приходить. Как думаешь? Мужской голос помолчал.- Я спрашивал у Вани. Мне кажется, это символ благородства и мужества.
Наши дни.
12 января.
Петрович. — Вань, а если Сам спросит, что означает этот знак, скажи ему, что это символ благородства и мужества.
5 лет спустя.
— Хорошо, что напомнил про Ваню, — в женском голосе появились кокетливые нотки. — У внучки сегодня праздник на кладбище, годовщина малышки, а я же крестная.
5 лет спустя.
Кладбище. Петрович тихо покачивает коляску около небольшого склепа. В коляске, сопит в две дырочки, очаровательный карапуз. Змейка, свернувшись клубком, лежит на детском покрывале и греется в лучах солнца, а рядом на ветке сидит ворон. Так как детских песен Петрович не знал, он повторял одну и ту же строчку из застрявшей в голове мелодии: — я, я, я, коко джамбо, я, я, е. Ворон каркает, как бы говоря, задолбал уже, взмахивает крыльями и улетает. Собакен, до этого скрывавшийся в траве, вскакивает и бросается за ним. Внезапно, позади Петровича появляется мужик в костюме и начинает громогласно вещать:
— Каждому существу, рожденному или умершему на кладбище, положена отдельная жилплощадь. А это мой склеп, мое место. Не пущу.
Кроха просыпается и начинает плакать. Она протягивает ручонки и указывает на кого то, позади Петровича. Он оборачивается и никого не видит. — Господи, ты тоже видишь? Жен-а-а-а-а..В окне домика появляется взволнованное лицо Марии. — Семочка, что случилось? — Машка, кажется у нас проблемы.
#хихидок
5 лет спустя.
Огромная вселенная, наполненная миллиардами огоньков. Каждый огонек, это еще одна вселенная, заполненная звездами. И в этой бесконечной нирване слышится мужской голос: — Ну что у нас с планетой Арр? Как все прошло? Во вселенной повисла тишина. Даже огоньки стали как то меньше. — Сначала, все пошло не по плану, — женский голос мелодично зазвенел в ответ.
— Космические корабли тварей получили ложные координаты и прибыли на пустынную планету, где их ждала ловушка. Огромный портал,через который прошли космические корабли, перенес их неизвестно место.- Значит, нам надо отправить новые корабли на ту планету. Мы не можем допустить развития этой планеты до нашего уровня, — в мужском голосе послышались гневные нотки.
-Уже были прецеденты и ты это знаешь.- Да,знаю, — успокаивающе зазвенел женский голос, — но после этого случая, на планете произошла переоценка ценностей и были свернуты все программы по освоению вселенной и все силы брошены на разработку защиты своей планеты. -То есть, в ближайшие столетия нам не стоит беспокоиться? — Думаю, что нет. Кстати, — в женском голосе появилось любопытство, — на пустынной планете, где стоял портал, появился огромный памятник. Большая рука с оттопыренным средним пальцем, который указывает в небо.Что он означает??
Наши дни.
12 января.
Петрович. — Вань, а когда портал поглотит все корабли тварей, давай поставим на той планете памятник. Руку со средним пальцем. Пусть «Сам» знает, что мы не лыком шиты.
5 лет спустя.
Женский голос продолжил. — Мне кажется, это магический знак. Охранная Руна. Палец указывает во вселенную, словно говоря, мы победили и больше не стоит к нам приходить. Как думаешь? Мужской голос помолчал.- Я спрашивал у Вани. Мне кажется, это символ благородства и мужества.
Наши дни.
12 января.
Петрович. — Вань, а если Сам спросит, что означает этот знак, скажи ему, что это символ благородства и мужества.
5 лет спустя.
— Хорошо, что напомнил про Ваню, — в женском голосе появились кокетливые нотки. — У внучки сегодня праздник на кладбище, годовщина малышки, а я же крестная.
5 лет спустя.
Кладбище. Петрович тихо покачивает коляску около небольшого склепа. В коляске, сопит в две дырочки, очаровательный карапуз. Змейка, свернувшись клубком, лежит на детском покрывале и греется в лучах солнца, а рядом на ветке сидит ворон. Так как детских песен Петрович не знал, он повторял одну и ту же строчку из застрявшей в голове мелодии: — я, я, я, коко джамбо, я, я, е. Ворон каркает, как бы говоря, задолбал уже, взмахивает крыльями и улетает. Собакен, до этого скрывавшийся в траве, вскакивает и бросается за ним. Внезапно, позади Петровича появляется мужик в костюме и начинает громогласно вещать:
— Каждому существу, рожденному или умершему на кладбище, положена отдельная жилплощадь. А это мой склеп, мое место. Не пущу.
Кроха просыпается и начинает плакать. Она протягивает ручонки и указывает на кого то, позади Петровича. Он оборачивается и никого не видит. — Господи, ты тоже видишь? Жен-а-а-а-а..В окне домика появляется взволнованное лицо Марии. — Семочка, что случилось? — Машка, кажется у нас проблемы.
#хихидок
👍2
Станислав Лем
Условный рефлекс
Часть 5.1
Только этого не хватало. Он направился было в проклятый ресторан и вдруг вспомнил, что не получил свой рюкзак. Поднялся наверх, в ангар. Багаж уже отправили в гостиницу. Пиркс махнул рукой и пошел обедать. Его затерло между двумя потоками туристов: французы, прилетевшие вместе с ним, направлялись в ресторан, и туда же шли какие-то швейцарцы, голландцы и немцы, только что вернувшиеся с экскурсии селенобусом к подножию кратера Эратосфена. Французы подпрыгивали, как обычно делают люди, впервые испытывающие очарование лунной гравитации, под женский смех и визг взлетали к потолку и наслаждались плавным спуском с трехметровой высоты. Немцы держались более деловито: они вливались в просторные залы ресторана, развешивали на спинках стульев фотоаппараты, бинокли, штативы, чуть ли не телескопы; уже был подан суп, а они еще показывали друг другу осколки горных пород, которые команды селенобусов продавали туристам в качестве сувениров. Пиркс склонился над своей тарелкой, утопая в этой немецко– французско-греческо-голландско-… бог знает еще какой суматохе, и среди всеобщего энтузиазма и восхищения он, наверно, оставался единственным мрачным человеком, поглощавшим второй обед за день. Какой-то голландец, решив уделить ему внимание, поинтересовался, не страдает ли Пиркс космической болезнью после ракетного полета («Вы впервые на Луне, да?»), и предложил ему таблетки. Это была капля, переполнившая чашу. Пиркс не доел второе, купил в буфете четыре пачки сдобного печенья и отправился в гостиницу. Вся его злость вылилась на портье, который хотел продать ему «кусочек Луны», а точнее говоря, осколок остекленевшего базальта.
– Отвяжись, торгаш! Я был тут раньше тебя! – заорал Пиркс и, дрожа от бешенства, прошел мимо портье, пораженного этим взрывом.
В двухместном номере сидел, устроившись под лампой, невысокий мужчина в полинялой куртке, рыжеватый, седеющий, с загорелым лицом, на лоб его спадала прядь волос. При появлении Пиркса он снял очки. Звали его Лангнер, доктор Лангнер, он был астрофизиком и вместе с Пирксом направлялся на станцию «Менделеев». Это и был его неведомый лунный компаньон. Пиркс, заранее готовый к самому плохому, тоже назвался, пробурчал что-то себе под нос и сел. Лангаеру было около сорока; по мнению Пиркса, этот старик неплохо сохранился. Он не курил, вероятно, не пил и вроде даже не разговаривал. Читал он три книги сразу: первая представляла собой логарифмическую таблицу, страницы второй были сплошь усеяны формулами, а в третьей не было ничего, кроме спектрограмм. В кармане он носил портативный арифмограф, которым очень ловко пользовался при вычислениях. Время от времени он, не отрываясь от своих формул, задавал Пирксу какой-нибудь вопрос; тот отвечал, продолжая жевать печенье. В крошечном номере стояли двухъярусные койки, в душевую не пролез бы человек солидной комплекции, всюду висели таблички, заклинавшие на многих языках экономить воду и электричество. Хорошо еще, что не запрещают глубокие вздохи: ведь кислород здесь тоже привозной! Пиркс запил печенье водой из-под крана и убедился, что от нее ломит зубы, – очевидно, резервуары с водой находились близко к поверхности базальта. Часы Пиркса показывали без малого одиннадцать, на электрических часах, висевших в номере, было семь вечера, а на часах Лангнера стрелки перевалили за полночь.
Они переставили свои часы на лунное время, однако и это было ненадолго; ведь на станции «Менделеев» было другое, свое время, как повсюду на «той стороне».
#лем
Условный рефлекс
Часть 5.1
Только этого не хватало. Он направился было в проклятый ресторан и вдруг вспомнил, что не получил свой рюкзак. Поднялся наверх, в ангар. Багаж уже отправили в гостиницу. Пиркс махнул рукой и пошел обедать. Его затерло между двумя потоками туристов: французы, прилетевшие вместе с ним, направлялись в ресторан, и туда же шли какие-то швейцарцы, голландцы и немцы, только что вернувшиеся с экскурсии селенобусом к подножию кратера Эратосфена. Французы подпрыгивали, как обычно делают люди, впервые испытывающие очарование лунной гравитации, под женский смех и визг взлетали к потолку и наслаждались плавным спуском с трехметровой высоты. Немцы держались более деловито: они вливались в просторные залы ресторана, развешивали на спинках стульев фотоаппараты, бинокли, штативы, чуть ли не телескопы; уже был подан суп, а они еще показывали друг другу осколки горных пород, которые команды селенобусов продавали туристам в качестве сувениров. Пиркс склонился над своей тарелкой, утопая в этой немецко– французско-греческо-голландско-… бог знает еще какой суматохе, и среди всеобщего энтузиазма и восхищения он, наверно, оставался единственным мрачным человеком, поглощавшим второй обед за день. Какой-то голландец, решив уделить ему внимание, поинтересовался, не страдает ли Пиркс космической болезнью после ракетного полета («Вы впервые на Луне, да?»), и предложил ему таблетки. Это была капля, переполнившая чашу. Пиркс не доел второе, купил в буфете четыре пачки сдобного печенья и отправился в гостиницу. Вся его злость вылилась на портье, который хотел продать ему «кусочек Луны», а точнее говоря, осколок остекленевшего базальта.
– Отвяжись, торгаш! Я был тут раньше тебя! – заорал Пиркс и, дрожа от бешенства, прошел мимо портье, пораженного этим взрывом.
В двухместном номере сидел, устроившись под лампой, невысокий мужчина в полинялой куртке, рыжеватый, седеющий, с загорелым лицом, на лоб его спадала прядь волос. При появлении Пиркса он снял очки. Звали его Лангнер, доктор Лангнер, он был астрофизиком и вместе с Пирксом направлялся на станцию «Менделеев». Это и был его неведомый лунный компаньон. Пиркс, заранее готовый к самому плохому, тоже назвался, пробурчал что-то себе под нос и сел. Лангаеру было около сорока; по мнению Пиркса, этот старик неплохо сохранился. Он не курил, вероятно, не пил и вроде даже не разговаривал. Читал он три книги сразу: первая представляла собой логарифмическую таблицу, страницы второй были сплошь усеяны формулами, а в третьей не было ничего, кроме спектрограмм. В кармане он носил портативный арифмограф, которым очень ловко пользовался при вычислениях. Время от времени он, не отрываясь от своих формул, задавал Пирксу какой-нибудь вопрос; тот отвечал, продолжая жевать печенье. В крошечном номере стояли двухъярусные койки, в душевую не пролез бы человек солидной комплекции, всюду висели таблички, заклинавшие на многих языках экономить воду и электричество. Хорошо еще, что не запрещают глубокие вздохи: ведь кислород здесь тоже привозной! Пиркс запил печенье водой из-под крана и убедился, что от нее ломит зубы, – очевидно, резервуары с водой находились близко к поверхности базальта. Часы Пиркса показывали без малого одиннадцать, на электрических часах, висевших в номере, было семь вечера, а на часах Лангнера стрелки перевалили за полночь.
Они переставили свои часы на лунное время, однако и это было ненадолго; ведь на станции «Менделеев» было другое, свое время, как повсюду на «той стороне».
#лем
👍3
Часть 5.2
До старта ракеты оставалось девять часов. Лангнер, ничего не сказав, ушел. Пиркс расположился в кресле, потом пересел под лампу, попытался читать какие-то старые, потрепанные журналы, лежавшие на столике, но не смог усидеть и тоже вышел из комнаты. За поворотом коридор переходил в небольшой холл, где напротив телевизора, вмонтированного в стену, были расставлены кресла. Австралия передавала программу для Луны Главной – какие-то соревнования легкоатлетов. Пирксу не было никакого дела до этих соревнований, но он сидел и смотрел на экран, пока его не начало клонить ко сну. Вставая с кресла, он взлетел на полметра, так как забыл о слабом притяжении. Все стало ему как-то безразлично. Когда он сможет снять это штатское тряпье? Кто выдаст ему скафандр? Где можно получить инструкции? И вообще, что все это значит?
Он, может, и пошел бы куда-нибудь допытываться, даже скандалить, но его компаньон, этот самый доктор Лангнер, по-видимому, находит их положение совершенно нормальным, так не лучше ли держать язык за зубами?
Передача кончилась. Пиркс выключил телевизор и вернулся в номер. Не так он представлял себе это пребывание на Луне! Пиркс принял душ. Сквозь тонкую стенку были слышны разговоры в соседнем номере. Конечно, это знакомые по ресторану туристы, которых Луна доводит до блаженного исступления. Он сменил сорочку (нужно же чем-нибудь заняться), а когда улегся на койку, вернулся Лангнер. С четырьмя новыми книгами.
Пиркса дрожь пробрала. Он начал понимать, что Лангнер – фанатик науки, нечто вроде второго издания профессора Меринуса.
Астрофизик разложил на столе новые спектрограммы и, разглядывая их в лупу с такой сосредоточенностью, с какой Пиркс не рассматривал даже фотографии своей любимой актрисы, вдруг спросил, сколько Пирксу лет.
– Сто одиннадцать, – сказал Пиркс, а когда тот поднял голову, добавил: – по двоичной системе.
Лангнер впервые улыбнулся и стал похож на человека. У него были крепкие белые зубы.
– Русские пришлют за нами ракету, – проговорил он. – Полетим к ним.
– На станцию «Циолковский»?
– Да.
Эта станция находилась уже на «той стороне». Значит, еще одна пересадка. Пиркс раздумывал, как они проделают оставшуюся тысячу километров. Наверно, не в сухопутном экипаже, а в ракете? Однако он ни о чем не спросил. Не хотелось выдавать свое невежество. Лангнер, кажется, говорил еще что-то, но Пиркс уже заснул, так и не раздевшись. Проснулся он внезапно: Лангнер, склонившись над койкой, тронул его за плечо.
– Пора, – только и сказал он.
Пиркс сел. Похоже было на то, что Лангнер все время читал да писал: стопка бумаг с расчетами выросла. В первую минуту Пиркс подумал, что Лангнер говорит об ужине, но речь шла о ракете. Пиркс навьючил на себя набитый рюкзак, а лангнеровский был еще больше и тяжелый, будто камнями набитый; потом выяснилось, что, кроме сорочек, мыла да зубной щетки, там были только книги.
Уже без таможенного досмотра, без всякой проверки они поднялись на верхний этаж, где их ждала лунная ракета, некогда серебристая, а теперь скорее серая, пузатая, на трех растопыренных, коленчато-изогнутых ногах двадцатиметровой высоты. Не аэродинамическая, так как на Луне нет атмосферы. На таких Пиркс еще не летал. К ним должен был присоединиться какой-то астрохимик, но он опоздал. Стартовали вовремя; полетели они вдвоем.
Отсутствие атмосферы на Луне порождало множество хлопот: невозможно было пользоваться ни самолетами, ни вертолетами – ничем, кроме ракет. Даже машинами на воздушной подушке, такими удобными для передвижения по пересеченной местности: ведь им пришлось бы тащить на себе весь запас воздуха. Ракета движется быстро, но не везде может сесть; ракета не любит ни гор, ни скал.
Это их пузатое, трехногое насекомое загудело, загремело и пошло свечой вверх. Кабина была лишь раза в два больше гостиничной комнатушки. В стенах – иллюминаторы, в своде – круглое окно, рубка пилота расположена не наверху, а внизу, чуть ли не между выхлопными дюзами, чтобы пилот как следует видел, куда садиться. Пиркс ощущал себя чем-то вроде посылки: куда-то его посылают, неизвестно толком куда и зачем, неизвестно, что будет потом… Вечная история.
Они вышли на эллиптическую орбиту. Кабина и длинные «ноги» ракеты приняли наклонное положение. Луна проплывала под ними, огромная, выпуклая, – казалось, на нее никогда не ступала нога человека. Есть такая зона в пространстве между Землей и Луной, откуда величина обоих тел кажется примерно одинаковой. Пиркс хорошо запомнил впечатление от первого полета. Земля, голубоватая, затуманенная, с размытыми очертаниями континентов, казалась менее реальной, чем каменная Луна с четко проступающим скалистым рельефом – ее неподвижная тяжесть была почти осязаемой.
Они летели над Морем Облаков, кратер Буллиальд остался уже позади, на юго-востоке виднелся Тихо в ореоле своих блестящих лучей, пересекших полюс и протянувшихся на «ту сторону»; на большой высоте, – как обычно, возникало трудно определимое представление о высшей точности, по законам которой все это создавалось. Залитый солнечным светом Тихо был как бы центром конструкции: белесыми своими «руками» он охватывал и прорезал Море Влажности и Море Облаков, а северный его луч, самый большой, исчезал за горизонтом, в направлении к Морю Ясности. Но, когда они, обогнув с запада цирк Клавий, начали снижаться над полюсом и полетели уже по «той стороне» над Морем Мечты, обманчивое впечатление правильности исчезало по мере снижения, будто бы гладкая, темная поверхность «моря» теперь обнажала свои неровности, расселины. На северо-востоке засверкало зубцы кратера Берне. Они все теряли высоту, и теперь, вблизи, Луна предстала перед ними в своем настоящем виде: плоскогорья, равнины, впадины кратеров и кольцеобразных горных цепей – все было в одинаковой степени изрыто воронками – следами космической бомбардировки. Кольца каменных обломков и лавы пересекались, переплетались, будто тех, кто вел этот титанический обстрел, все еще не удовлетворяли произведенные разрушения. Не успел Пиркс разглядеть массив Циолковского, как ракету подтолкнули ненадолго включенные двигатели, она приняла вертикальное положение, и Пиркс увидел уже лишь океан темноты, поглотивший все западное полушарие, а за линией терминатора возвышалась, сверкая своей макушкой, вершина Лобачевского. Звезды в верхнем окне ракеты замерли неподвижно. Спускались они как в лифте, и это несколько напоминало вхождение в атмосферу, так как ракета погружалась в столб огня от собственных двигателей, общавшегося за кормой, и газы завывали, обтекая выпуклости наружной брони. Автоматически откинулись спинки кресел, через верхний иллюминатор Пиркс видел все те же звезды; они теперь стремительно летели вниз, однако ощущалось мягкое, но довольно упорное сопротивление гремящих двигателей, которые толкали ракету в обратном направлении. Вдруг двигатели загрохотали во всю мощь. «Ага, становимся на огонь!» – подумал Пиркс, чтобы не забыть, что он все же настоящий астронавт, хотя еще и без диплома.
Удар. Что-то задребезжало, бахнуло, будто огромный молот бил по камням. Кабина мягко скользнула вниз, вернулась вверх, вниз и опять вверх; так она довольно долго сновала на яростно булькавших амортизаторах, пока три двадцатиметровые, судорожно растопыренные «ноги» не вцепились как следует в груды скальных обломков. Наконец пилот погасил это скольжение кабины, несколько повысив давление в маслопроводе; послышалось легкое шипение, и кабина повисла неподвижно.
Пилот вылез к ним через люк в середине пола и открыл стенной шкаф, в котором – наконец-то! – оказались скафандры.
#лем
До старта ракеты оставалось девять часов. Лангнер, ничего не сказав, ушел. Пиркс расположился в кресле, потом пересел под лампу, попытался читать какие-то старые, потрепанные журналы, лежавшие на столике, но не смог усидеть и тоже вышел из комнаты. За поворотом коридор переходил в небольшой холл, где напротив телевизора, вмонтированного в стену, были расставлены кресла. Австралия передавала программу для Луны Главной – какие-то соревнования легкоатлетов. Пирксу не было никакого дела до этих соревнований, но он сидел и смотрел на экран, пока его не начало клонить ко сну. Вставая с кресла, он взлетел на полметра, так как забыл о слабом притяжении. Все стало ему как-то безразлично. Когда он сможет снять это штатское тряпье? Кто выдаст ему скафандр? Где можно получить инструкции? И вообще, что все это значит?
Он, может, и пошел бы куда-нибудь допытываться, даже скандалить, но его компаньон, этот самый доктор Лангнер, по-видимому, находит их положение совершенно нормальным, так не лучше ли держать язык за зубами?
Передача кончилась. Пиркс выключил телевизор и вернулся в номер. Не так он представлял себе это пребывание на Луне! Пиркс принял душ. Сквозь тонкую стенку были слышны разговоры в соседнем номере. Конечно, это знакомые по ресторану туристы, которых Луна доводит до блаженного исступления. Он сменил сорочку (нужно же чем-нибудь заняться), а когда улегся на койку, вернулся Лангнер. С четырьмя новыми книгами.
Пиркса дрожь пробрала. Он начал понимать, что Лангнер – фанатик науки, нечто вроде второго издания профессора Меринуса.
Астрофизик разложил на столе новые спектрограммы и, разглядывая их в лупу с такой сосредоточенностью, с какой Пиркс не рассматривал даже фотографии своей любимой актрисы, вдруг спросил, сколько Пирксу лет.
– Сто одиннадцать, – сказал Пиркс, а когда тот поднял голову, добавил: – по двоичной системе.
Лангнер впервые улыбнулся и стал похож на человека. У него были крепкие белые зубы.
– Русские пришлют за нами ракету, – проговорил он. – Полетим к ним.
– На станцию «Циолковский»?
– Да.
Эта станция находилась уже на «той стороне». Значит, еще одна пересадка. Пиркс раздумывал, как они проделают оставшуюся тысячу километров. Наверно, не в сухопутном экипаже, а в ракете? Однако он ни о чем не спросил. Не хотелось выдавать свое невежество. Лангнер, кажется, говорил еще что-то, но Пиркс уже заснул, так и не раздевшись. Проснулся он внезапно: Лангнер, склонившись над койкой, тронул его за плечо.
– Пора, – только и сказал он.
Пиркс сел. Похоже было на то, что Лангнер все время читал да писал: стопка бумаг с расчетами выросла. В первую минуту Пиркс подумал, что Лангнер говорит об ужине, но речь шла о ракете. Пиркс навьючил на себя набитый рюкзак, а лангнеровский был еще больше и тяжелый, будто камнями набитый; потом выяснилось, что, кроме сорочек, мыла да зубной щетки, там были только книги.
Уже без таможенного досмотра, без всякой проверки они поднялись на верхний этаж, где их ждала лунная ракета, некогда серебристая, а теперь скорее серая, пузатая, на трех растопыренных, коленчато-изогнутых ногах двадцатиметровой высоты. Не аэродинамическая, так как на Луне нет атмосферы. На таких Пиркс еще не летал. К ним должен был присоединиться какой-то астрохимик, но он опоздал. Стартовали вовремя; полетели они вдвоем.
Отсутствие атмосферы на Луне порождало множество хлопот: невозможно было пользоваться ни самолетами, ни вертолетами – ничем, кроме ракет. Даже машинами на воздушной подушке, такими удобными для передвижения по пересеченной местности: ведь им пришлось бы тащить на себе весь запас воздуха. Ракета движется быстро, но не везде может сесть; ракета не любит ни гор, ни скал.
Это их пузатое, трехногое насекомое загудело, загремело и пошло свечой вверх. Кабина была лишь раза в два больше гостиничной комнатушки. В стенах – иллюминаторы, в своде – круглое окно, рубка пилота расположена не наверху, а внизу, чуть ли не между выхлопными дюзами, чтобы пилот как следует видел, куда садиться. Пиркс ощущал себя чем-то вроде посылки: куда-то его посылают, неизвестно толком куда и зачем, неизвестно, что будет потом… Вечная история.
Они вышли на эллиптическую орбиту. Кабина и длинные «ноги» ракеты приняли наклонное положение. Луна проплывала под ними, огромная, выпуклая, – казалось, на нее никогда не ступала нога человека. Есть такая зона в пространстве между Землей и Луной, откуда величина обоих тел кажется примерно одинаковой. Пиркс хорошо запомнил впечатление от первого полета. Земля, голубоватая, затуманенная, с размытыми очертаниями континентов, казалась менее реальной, чем каменная Луна с четко проступающим скалистым рельефом – ее неподвижная тяжесть была почти осязаемой.
Они летели над Морем Облаков, кратер Буллиальд остался уже позади, на юго-востоке виднелся Тихо в ореоле своих блестящих лучей, пересекших полюс и протянувшихся на «ту сторону»; на большой высоте, – как обычно, возникало трудно определимое представление о высшей точности, по законам которой все это создавалось. Залитый солнечным светом Тихо был как бы центром конструкции: белесыми своими «руками» он охватывал и прорезал Море Влажности и Море Облаков, а северный его луч, самый большой, исчезал за горизонтом, в направлении к Морю Ясности. Но, когда они, обогнув с запада цирк Клавий, начали снижаться над полюсом и полетели уже по «той стороне» над Морем Мечты, обманчивое впечатление правильности исчезало по мере снижения, будто бы гладкая, темная поверхность «моря» теперь обнажала свои неровности, расселины. На северо-востоке засверкало зубцы кратера Берне. Они все теряли высоту, и теперь, вблизи, Луна предстала перед ними в своем настоящем виде: плоскогорья, равнины, впадины кратеров и кольцеобразных горных цепей – все было в одинаковой степени изрыто воронками – следами космической бомбардировки. Кольца каменных обломков и лавы пересекались, переплетались, будто тех, кто вел этот титанический обстрел, все еще не удовлетворяли произведенные разрушения. Не успел Пиркс разглядеть массив Циолковского, как ракету подтолкнули ненадолго включенные двигатели, она приняла вертикальное положение, и Пиркс увидел уже лишь океан темноты, поглотивший все западное полушарие, а за линией терминатора возвышалась, сверкая своей макушкой, вершина Лобачевского. Звезды в верхнем окне ракеты замерли неподвижно. Спускались они как в лифте, и это несколько напоминало вхождение в атмосферу, так как ракета погружалась в столб огня от собственных двигателей, общавшегося за кормой, и газы завывали, обтекая выпуклости наружной брони. Автоматически откинулись спинки кресел, через верхний иллюминатор Пиркс видел все те же звезды; они теперь стремительно летели вниз, однако ощущалось мягкое, но довольно упорное сопротивление гремящих двигателей, которые толкали ракету в обратном направлении. Вдруг двигатели загрохотали во всю мощь. «Ага, становимся на огонь!» – подумал Пиркс, чтобы не забыть, что он все же настоящий астронавт, хотя еще и без диплома.
Удар. Что-то задребезжало, бахнуло, будто огромный молот бил по камням. Кабина мягко скользнула вниз, вернулась вверх, вниз и опять вверх; так она довольно долго сновала на яростно булькавших амортизаторах, пока три двадцатиметровые, судорожно растопыренные «ноги» не вцепились как следует в груды скальных обломков. Наконец пилот погасил это скольжение кабины, несколько повысив давление в маслопроводе; послышалось легкое шипение, и кабина повисла неподвижно.
Пилот вылез к ним через люк в середине пола и открыл стенной шкаф, в котором – наконец-то! – оказались скафандры.
#лем
👍2
Мэри Робинетт Коваль
Злобный робот-шимпанзе
Часть 1.
Водя руками по глине, Слай наслаждался ощущением влаги, которую выдавливали его пальцы. Глина склеила шерсть на тыльной стороне ладоней, и они стали почти похожи на человеческие. Формируя вазу, он вращал гончарный круг своими хватательными ногами. Зажав глину пальцами, он начал, вращая, поднимать стенку вазы.
Что-то ударилось в окно его вольера. Слай подскочил и закричал, когда ваза расплющилась под собственной тяжестью. Набрав глины, Слай бросил ее в трехстворчатое окно, как экскременты. Глина прилипла к плексигласу и потекла вниз.
Во дворе группа школьников со смехом отскочила от окна. Один из них помахал Слаю рукой. Слай оскалил зубы: он знал, что люди примут это за улыбку, но ему хотелось, чтобы это выглядело угрозой. Он слез со стула, в три длинных шага пересек конуру и прижал грязную руку к окну. Улыбаясь, он написал «АПОЖ». Снаружи буквы будут читаться в обратном порядке.
Учительница покраснела, как самка в течке, и отозвала детей от окна. Уводя их со двора, она оглянулась, поэтому Слай схватил себя за член и показал, что бы он с ней сделал, войди она в вольер.
Она убежала, покраснев еще сильнее. Когда группа ушла, Слай прижал голову к окну. Металл его черепа звякнул о стекло. Скоро с ним придет поговорить дрессировщик.
Проклятие!
Он всего лишь хочет сделать глиняную посуду. Слай отошел к гончарному кругу и сел спиной к окну. Начиная вращать его, он положил в центр новый ком глины и попытался забыться.
Краем глаза он видел, как раскрылась дверь его вольера. Слай остановил круг, и ваза снова опала.
Внутрь просунул голову Верн. Он вздохнул.
– Ты в порядке?
Слай выразительно помотал головой и показал на окно.
– Прости. – Руки Верна задвигались. – Надо было предупредить тебя, что они придут.
– Надо было сказать им, что я не животное.
Верн покорно опустил взгляд.
– Я им сказал. Но это дети.
– А я шимпанзе. Знаю.
Слай погрузил пальцы в глину, чтобы отвлечься от грустных мыслей.
– Это Далила. Она подумала, что ты не станешь возражать. Другие шимпанзе не возражают.
Слай нахмурился и высвободил руки.
– Я не такой, как другие шимпанзе. – Он показал на имплантат в голове. – Может, стоит поставить такой Далиле? Кажется, ее мозгу требуется помощь.
– Прости. – Верн подошел к Слаю ближе, чем осмеливался кто бы то ни было, когда он не под действием успокоительного. Было бы очень легко протянуть руки и сломать ему шею. – Так делать очень нехорошо.
#коваль
Злобный робот-шимпанзе
Часть 1.
Водя руками по глине, Слай наслаждался ощущением влаги, которую выдавливали его пальцы. Глина склеила шерсть на тыльной стороне ладоней, и они стали почти похожи на человеческие. Формируя вазу, он вращал гончарный круг своими хватательными ногами. Зажав глину пальцами, он начал, вращая, поднимать стенку вазы.
Что-то ударилось в окно его вольера. Слай подскочил и закричал, когда ваза расплющилась под собственной тяжестью. Набрав глины, Слай бросил ее в трехстворчатое окно, как экскременты. Глина прилипла к плексигласу и потекла вниз.
Во дворе группа школьников со смехом отскочила от окна. Один из них помахал Слаю рукой. Слай оскалил зубы: он знал, что люди примут это за улыбку, но ему хотелось, чтобы это выглядело угрозой. Он слез со стула, в три длинных шага пересек конуру и прижал грязную руку к окну. Улыбаясь, он написал «АПОЖ». Снаружи буквы будут читаться в обратном порядке.
Учительница покраснела, как самка в течке, и отозвала детей от окна. Уводя их со двора, она оглянулась, поэтому Слай схватил себя за член и показал, что бы он с ней сделал, войди она в вольер.
Она убежала, покраснев еще сильнее. Когда группа ушла, Слай прижал голову к окну. Металл его черепа звякнул о стекло. Скоро с ним придет поговорить дрессировщик.
Проклятие!
Он всего лишь хочет сделать глиняную посуду. Слай отошел к гончарному кругу и сел спиной к окну. Начиная вращать его, он положил в центр новый ком глины и попытался забыться.
Краем глаза он видел, как раскрылась дверь его вольера. Слай остановил круг, и ваза снова опала.
Внутрь просунул голову Верн. Он вздохнул.
– Ты в порядке?
Слай выразительно помотал головой и показал на окно.
– Прости. – Руки Верна задвигались. – Надо было предупредить тебя, что они придут.
– Надо было сказать им, что я не животное.
Верн покорно опустил взгляд.
– Я им сказал. Но это дети.
– А я шимпанзе. Знаю.
Слай погрузил пальцы в глину, чтобы отвлечься от грустных мыслей.
– Это Далила. Она подумала, что ты не станешь возражать. Другие шимпанзе не возражают.
Слай нахмурился и высвободил руки.
– Я не такой, как другие шимпанзе. – Он показал на имплантат в голове. – Может, стоит поставить такой Далиле? Кажется, ее мозгу требуется помощь.
– Прости. – Верн подошел к Слаю ближе, чем осмеливался кто бы то ни было, когда он не под действием успокоительного. Было бы очень легко протянуть руки и сломать ему шею. – Так делать очень нехорошо.
#коваль
👍2