Часть 1.2

Дорожка вела между клумбами. В этом году тут было множество незабудок, искусно высаженных в виде приземляющейся ракеты. Лютики изображали выхлопной огонь, но они уже отцвели. Пиркс не видел ни клумб, ни дорожки, ни незабудок, ни Ослиного Лужка, поспешным шагом вышедшего из бокового флигеля Института, чуть было не налетел на него в воротах и отдал честь перед самым его носом.

– А, Пиркс! – сказал Осиный Лужок.– Вы ведь завтра летите? Хорошей тяги! Может, вам посчастливится встретить тех – инопланетян.

Здание общежития находилось напротив, в парке, за большими плакучими ивами. Оно стояло у пруда, и каменные колонны бокового крыла высились над самой водой. Кто-то пустил слух, будто эти колонны привезены прямо с Луны,– вздор, разумеется,– но первокурсники со священным трепетом вырезали на них инициалы и даты. Где-то там было и имя Пиркса – он усердно выдолбил его четыре года назад.

В своей комнате – такой маленькой, что он жил в ней один,– он долго не мог решить, стоит ли открывать шкаф. Он точно помнил, где лежат старые брюки. Их запрещалось оставлять у себя, потому-то он их и оставил. Ну, какой еще от них прок? Он зажмурился, присел на корточки, через приоткрытую дверцу сунул руку вовнутрь – и ощупал кармашек. Ну конечно, он так и знал. Там ничего не было.

Он стоял в ненадутом комбинезоне на стальном помосте, под самой крышей ангара, цепляясь локтем за трос, протянутый вместо поручней: обе руки у него были заняты. В одной он держал бортовой журнал, в другой – шпаргалку. Шпаргалку одолжил ему Смига – говорили, что с ней летал весь курс. Неясно, правда, как она возвращалась обратно, ведь после первого пробного полета курсантов сразу же отправляли на север, на Базу, и зубрежка к выпускным экзаменам шла уже там. Но, видно, как-то она возвращалась,– может, ее сбрасывали на парашюте? Конечно, это была только шутка.

Он стоял на пружинящей стальной доске, над сорокаметровой бездной, и коротал время, пробуя угадать, будут ли его обыскивать,– это, увы, случалось. В пробные полеты курсанты брали самые неожиданные и строжайше запрещенные вещи: от плоских фляжек с водкой и жевательного табака до фотографий знакомых девушек. Не говоря уж, само собой, о шпаргалках. Пиркс долго искал на себе место, где бы ее спрятать. Он перепрятывал се раз пятнадцать – в ботинок под пятку, между двумя носками, за край ботинка, во внутренний карман комбинезона, в маленький звездный атлас – карманные брать разрешалось; подошел бы футляр для очков, но, во-первых, футляр понадобился бы громадный, во-вторых, он не носил очков. Чуть позже он сообразил. что в очках его бы не приняли в Институт.

Итак, он стоял на стальном помосте в ожидании обоих инструкторов и Шефа, а те почему-то опаздывали, хотя старт был назначен на девятнадцать сорок, а часы уже показывали девятнадцать двадцать семь. Будь у него кусочек пластыря, он, пожалуй, прилепил бы шпаргалку под мышкой. Говорят, коротышка Джеркес так и сделал, а когда инструктор дотронулся до него, запищал, что, дескать, боится щекотки,– и проскочил. Но Пиркс не был похож на человека, который боится щекотки. Он это знал и не обманывался на свой счет. Поэтому он просто держал шпаргалку в правой руке; потом, вспомнив, что придется здороваться за руку со всей троицей, переложил шпаргалку в левую, а бортжурнал – из левой в правую. Манипулируя таким образом, он незаметно привел в движение стальной помост – тот уже раскачивался, как трамплин. И тут он услышал шаги. Идущих он увидел не сразу – под крышей ангара было темно.

Явились все трое, как обычно ради такой оказии – в мундирах, стройные и подтянутые, особенно Шеф. А на нем, на курсанте Пирксе, был комбинезон, который даже без воздуха выглядел как двадцать сложенных вместе доспехов регбийного игрока, к тому же по обе стороны высокого ворота свисали разъемы кабелей ближней и дальней радиосвязи, на шее болтался шланг кислородного аппарата с вентилем на конце, в спину врезался резервный баллон, в двойном противопотном белье было дьявольски жарко, но пуще всего его донимало устройство, благодаря которому в полете не надо отлучаться по нужде (впрочем, в ракете первой ступени, служившей для пробных полетов, отлучиться было бы некуда).

Помост вдруг начал подпрыгивать. Кто-то шел сзади – это был Берст, в таком же комбинезоне; он четко отдал честь рукой в огромной перчатке и остановился так близко от Пиркса, словно всерьез решил спихнуть его вниз.

Когда начальство двинулось наконец вперед, Пиркс удивленно спросил:

– Ты тоже летишь? Тебя же не было в списке.

– Брендан заболел. Я за него,– ответил Берст.

Пирксу стало как-то не по себе. В конце концов это была редкая, прямо-таки единственная возможность хотя бы на миллиметр подняться к недосягаемым высотам, на которых пребывал Берст, словно бы вовсе о том не заботясь. У них на курсе он был не только самым способным – с этим Пиркс еще примирился бы, он даже питал уважение к математическим талантам Берста, с тех пор как имел случай наблюдать его мужественный поединок с электронным Вычислителем: Берст стал отставать лишь при извлечении корней четвертой степени; мало того, что он был из состоятельной семьи и не имел нужды предаваться мечтам о монетах, завалявшихся в старых штанах,– но он к тому же показывал превосходные результаты в легкой атлетике, прыгал как черт, отлично танцевал и, что тут скрывать, был очень хорош собой, чего нельзя было сказать о Пирксе.

Они шли по длинному помосту между решетчатыми консолями перекрытия, мимо выстроенных в ряд ракет, пока полумрак не сменился солнечным светом: здесь перекрытие было уже раздвинуто на протяжении двухсот метров. Над огромными бетонированными воронками, которые вбирали в себя и отводили пламя выхлопа, высились рядом две конусообразных громадины – во всяком случае, Пирксу они показались громадинами: сорок восемь метров в высоту и одиннадцать в диаметре в самом низу, у ускорителей.

К люкам, уже открытым, были переброшены мостики, но проход загораживали маленькие красные флажки на гибких флагштоках и свинцовых подставках. Пиркс знал, что сам отодвинет флажок, когда на вопрос, готов ли он выполнить задание, ответит «готов»,– и сделает это впервые в жизни. И тут же им овладело предчувствие, что, отодвигая флажок, он споткнется о трос и непременно растянется на помосте,– такое случалось. А если с кем-то случалось, то с ним случится наверняка: временами ему казалось, что он невезучий. Преподаватели смотрели на это иначе – дескать, он ротозей, растяпа, и вечно думает о чем угодно, только не о том, о чем полагалось бы думать. И правда, мало что давалось ему с таким трудом, как слова. Между его поступками и мыслями, облеченными в слова, зияла… не то чтобы пропасть, но, во всяком случае, какой-то зазор, который осложнял ему жизнь. Преподаватели не догадывались о том, что Пиркс мечтатель. Об этом не догадывался никто. Считалось, что он вообще ни о чем не думает. А это было не так.

Краешком глаза он увидел, что Берст уже стоит, как положено, в одном шаге от переброшенного к люку ракеты мостика, вытянувшись по стойке «смирно» и прижав руки к ненадутым резиновым сочленениям комбинезона.

Он подумал, что Берсту к лицу даже этот чудной наряд, словно сшитый из сотни футбольных мячей, и что комбинезон Берста действительно не надут, тогда как его собственный надут как-то неравномерно, и поэтому в нем так неудобно ходить, приходится так широко расставлять ноги. Он сдвинул их как можно теснее, но каблуки все равно не сходились. Почему же они сходились у Берста? Непонятно. Впрочем, если бы не Берст, он начисто забыл бы о том, что надо встать по стойке «смирно» спиной к ракете, лицом к трем людям в мундирах. Сперва они подошли к Берсту – допустим, лишь потому, что тот начинался на «Б», но и это не было чистой случайностью, вернее, было случайностью не в пользу Пиркса: ему всегда приходилось подолгу маяться в ожидании вызова, и он всякий раз нервничал – уж если должно случиться что-то плохое, то лучше бы сразу.

#лем

О. Генри
Кафедра филантроматематики

Часть 1

– Посмотрите-ка, – сказал я, – вот поистине царственный дар: на образовательные учреждения пожертвовано больше пятидесяти миллионов долларов.

Я просматривал хронику вечерней газеты, а Джефф Питерс набивал свою терновую трубку.

– По этому случаю, – сказал он, – не грех распечатать новую колоду и устроить вечер хоровой декламации силами студентов филантроматематики.

– Это намек? – спросил я.

– Намек, – сказал Джефф. – Разве я никогда не рассказывал вам, как мы с Энди Таккером занимались филантропией? Было это лет восемь назад в Аризоне. Мы разъезжали в двуконном фургоне по горным ущельям Хила – искали серебро. Нашли – и продали свою заявку в городе Таксоне за двадцать пять тысяч долларов. В банке заплатили нам серебряной монетой – по тысяче долларов в каждом мешке. Нагрузили мы эти мешки в фургон и помчались на восток как безумные. Разум вернулся к нам только тогда, когда мы отмахали миль сто. Двадцать пять тысяч долларов – это кажется сущей безделицей, когда читаешь ежегодный отчет Пенсильванской железной дороги или слушаешь, как актер разглагольствует о своем гонораре; но если ты в любую минуту можешь приподнять парусину фургона и, ткнув сапогом мешок, услышать серебряный звон, ты чувствуешь, как будто ты круглосуточный банк в те часы, когда операции в полном разгаре.

На третий день приехали мы в городишко – самый чистенький и аккуратненький, какой когда-либо создавала природа или фирма Рэнд и Мак-Нэлли. Он был расположен у подошвы горы и украшен деревьями, цветами и двумя тысячами приветливых, полусонных жителей. Назывался он Флоресвиль или что-то вроде этого, и природа еще не осквернила его ни железными дорогами, ни блохами, ни туристами из восточных штатов. Внесли мы наши деньги на имя Питерса и Таккера в банк «Эсперанца» и остановились в гостинице «Небесный пейзаж». После ужина сидим и покуриваем; вот тогда-то меня и осенило: почему бы не сделаться нам филантропами? По-моему, эта мысль, рано или поздно, приходит в голову каждому жулику.

Когда человек ограбил своих ближних на известную сумму, ему становится жутковато и хочется отдать часть награбленного. И если последить за ним внимательно, можно заметить, что он пытается компенсировать тех же людей, которых еще так недавно очистил до нитки. Возьмем гидростатический случай: предположим, некто А. нажил миллионы, продавая керосин неимущим ученым, которые изучают политическую экономию и методы управления трестами. Так вот, эти доллары, которые гнетут его совесть, он непременно пожертвует университетам и колледжам.

Что же касается В., тот нажился на рабочих, у которых всего богатства – руки да инструмент. Как же ему перекачать некоторую долю своего покаянного фонда обратно в карманы их спецодежды?

– Я, – восклицает Б., – сделаю это во имя науки. Я погрешил против рабочего человека, но говорит же старая пословица, что милосердие искупает немало грехов.

И он строит библиотечные здания на восемьдесят миллионов долларов, и единственные, кому от этого польза, – маляры да каменщики, работающие у него на постройке.

– А где же книги? – спрашивают любители чтения.

– А я почем знаю! – ответствует Б. – Я обещал вам библиотеку – пожалуйста, вот, получите. Если б я вам дал подмоченные привилегированные акции стального треста, вы что же, потребовали бы и воду из них в хрустальных графинах? Идите себе с богом, проваливайте!

Но, как я уже сказал, я и сам из-за такого изобилия денег заболел филантропитом. В первый раз мы с Энди раздобыли такой капитал, что даже приостановились на время и стали размышлять, каким образом он очутился у нас.

– Энди, – говорю я, – люди мы с тобой богатые. Конечно, богатство у нас не громадное, но так как мы скромный народ, то выходит, что мы богаты, как Крысы. И хочется мне подарить что-нибудь человечеству.

#генри

Часть 2.

Энди отвечает:

– Я тоже не прочь. Чувства у нас с тобой одинаковые. Были мы мазуриками всю свою жизнь и как только не объегоривали несчастную публику. Продавали ей самовоспламеняющиеся воротнички из целлулоида, наводнили всю Джорджию пуговицами с портретами президента Гока Смита, а такого президента и не было. И я бы внес два-три пая в это предприятие по искуплению грехов, но не желаю я бить в цимбалы в Армии спасения или преподавать соплякам Ветхий Завет по системе Бертильона. Куда же нам истратить эти деньги? Устроить бесплатную обжорку для бедных или послать тысчонки две Джорджу Кортелью?

– Ни то ни другое, – говорю я. – У нас слишком много денег, и потому мы не вправе подавать милостыню; а для полного возмещения убытков все равно не хватит капиталов. Так что надо изобрести средний путь.

На следующий день, шатаясь по Флоресвилю, видим мы: на горке стоит какой-то красный домина, кирпичный и вроде как будто пустой. Спрашиваем у прохожих: что такое? И нам объясняют, что один шахтовладелец лет пятнадцать назад затеял построить себе на этом холме резиденцию. Строил, строил и выстроил, да заглянул в чековую книжку: а у него на покупку мебели осталось два доллара и восемьдесят центов. Вложил он этот капитал в бутылочку виски, взобрался на крышу и вниз головой на то самое место, где теперь почиет в мире.

Посмотрели мы на кирпичное здание, и оба одновременно подумали: набьем-ка мы его электрическими лампочками, фланельками для вытирания перьев, профессорами, поставим на лужайку чугунного пса, статуи Геркулеса и отца Иоанна и откроем лучшее в мире бесплатное учебное заведение.

Потолковали мы об этой идее с самыми именитыми флоресвильскими гражданами; им эта идея понравилась. Нам устраивают шикарный банкет в пожарном сарае – и вот впервые мы появляемся в роли благодетелей человечества, радеющих о просвещении и прогрессе. Энди даже речь говорил – полтора часа, никак не меньше – об орошении в Нижнем Египте, а потом завели граммофон, слушали благочестивую музыку и пили ананасный шербет.

Мы не теряли времени и пустились филантропствовать вовсю. Каждого, кто только мог отличить лестницу от молотка, мы завербовали в рабочие и принялись за ремонт. Оборудовали аудитории и классные комнаты, потом дали телеграмму в Сан-Франциско, чтобы нам прислали вагон школьных парт, мячей для футбола, учебников арифметики, перьев, словарей, профессорских кафедр, аспидных досок, скелетов, губок, двадцать семь непромокаемых мантий и шапочек для студентов старшего курса и вообще всего, что полагается для университетов самого первого сорта. Еженедельные журналы, понятно, напечатали наши портреты, гравированные на меди; а мы тем временем послали телеграмму в Чикаго, чтобы нам выслали экстренным поездом и с оплаченной погрузкой шестерых профессоров – одного по английской словесности, одного по самым новейшим мертвым языкам, одного по химии, одного по политической экономии (желателен демократ), одного по логике и одного, который знал бы итальянский язык, музыку и был бы заодно живописцем. Банк «Эсперанца» гарантировал жалованье – от восьмисот долларов до восьмисот долларов и пятидесяти центов.

В конце концов все сложилось у нас как следует. Над главным входом была высечена надпись: «Всемирный университет. Попечители и владельцы – Питерс и Таккер». И к первому сентября стали слетаться со всех сторон наши гуси. Сначала прибыли экспрессом из Таксона профессора. Были они почти все молодые, в очках, рыжие, обуреваемые двумя сентиментами: амбиция и голод. Мы с Энди расквартировали их у жителей Флоресвиля и стали поджидать студентов.

Они прибывали пачками. Мы напечатали публикации о нашем университете во всех газетах штата, и нам было приятно, что страна так быстро откликнулась на наш призыв. Двести девятнадцать желторотых юнцов в возрасте от восемнадцати лет до густых волос на подбородке отозвались на трубный глас, зовущий их к бесплатному обучению. Они переделали весь этот город, как старый диван, содрали старую обшивку, разорвали ее по швам, перевернули наизнанку, набили новым волосом, и стал городок – прямо Гарвард.[4]

Маршировали по улицам, носили университетские знамена – цвет ультрамариновый и синий; очень, очень оживился Флоресвиль. Энди сказал им речь с балкона гостиницы «Небесный пейзаж»; весь город ликовал и веселился.

Понемногу – недели в две – профессорам удалось разоружить молодежь и загнать ее в классы. Приятно быть филантропом – ей-богу, нет на всем свете занятия приятнее. Мы с Энди купили себе цилиндры и стали делать вид, будто избегаем двух интервьюеров «Флоресвильской газеты». У этой газеты был фоторепортер, который снимал нас всякий раз, как мы появлялись на улице, так что наши портреты печатались каждую неделю в том отделе газеты, который озаглавлен «Народное просвещение». Энди дважды в неделю читал в университете лекции, а потом, бывало, встану я и расскажу какую-нибудь смешную историю. Один раз газета поместила мой портрет между изображениями Авраама Линкольна и Маршела П. Уайлдера.

Энди был так же увлечен филантропией, как и я. Случалось, проснемся, бывало, ночью и давай сообщать друг другу свои новые планы – что бы нам еще предпринять для университета.

– Энди, – говорю я ему однажды, – мы упустили очень важную вещь. Надо бы устроить для наших мальчуганов дромадеры.

– А что это такое? – спрашивает Энди.

– А это то, в чем спят, – говорю я. – Есть во всех университетах.

– Понимаю, ты хочешь сказать – пижамы, – говорит Энди.

– Нет, – говорю я, – дромадеры.

Но он так и не понял, что я хотел сказать, и мы не устроили никаких дромадеров. А я имел в виду такие длинные спальни в учебных заведениях, где студенты спят аккуратно, рядами.

Да, сэр, университет имел огромный успех. Флоресвиль процветал: ведь у нас были студенты из пяти штатов. Открылся новый тир, открылась новая ссудная касса, открылась парочка новых пивных. Студенты сочинили университетскую песню:

Ро, ро, ро,
Цы, цы, цы,
Питерс, Таккер
Молодцы.
Ба, ба, ба,
Ра, ра, ра,
Университету –
Гип, ура!

Славный был народ эти студенты; мы с Энди гордились ими, как родными детьми.

#генри

Часть 3.

Но вот в конце октября приходит ко мне Энди и спрашивает, известно ли мне, сколько капитала осталось у нас в банке. Я сказал, что, по-моему, тысяч шестнадцать. Но Энди говорит:

– Весь наш баланс восемьсот двадцать один доллар и шестьдесят два цента.

– Как? – реву я. – Неужели ты хочешь сказать, что эти проклятые сыны конокрадов, эти толстоголовые олухи, эти заячьи уши, эти собачьи морды, эти гусиные мозги высосали из нас столько денег?

– Да, – отвечает Энди. – Именно так.

– Тогда к чертям всякую филантропию, – говорю я.

– Зачем же непременно к чертям? – спрашивает Энди. – Если поставить филантропию на коммерческую ногу, она дает очень хороший барыш. Я подумаю об этом на досуге, и авось наше дело поправится.

Проходит еще неделя. Беру я как-то университетскую ведомость для уплаты жалованья нашим профессорам и вижу в ней новое имя: профессор Джеймс Дарнли Мак-Коркл, по кафедре математики, жалованье сто долларов в неделю. Конечно, я заревел таким голосом, что Энди, как вихрь, влетел ко мне в комнату.

– Что это такое! – кричу я. – Профессор математики за пять тысяч долларов в год? Как это могло произойти? Или он, как вор, влез в окошко и назначил себя сам на эту кафедру?

– Нет, – отвечает Энди, – я вызвал его по телеграфу из Сан-Франциско неделю назад. При открытии университета мы совсем упустили из виду кафедру математики.

– И хорошо сделали! – кричу я. – У нас только и хватит капитала уплатить ему за две недели, а потом нашей филантропии будет такая же цена, как девятой лунке на поле для гольфа.

– Нечего каркать, увидим, – отвечает Энди. – Дела еще могут поправиться. Мы предприняли такое благородное дело, что теперь нельзя его бросить. Кроме того, повторяю, мне кажется, что, если перевести его на хозяйственный расчет, получится другая картина; нужно хорошенько подумать об этом. Недаром все филантропы, которых я знаю, всегда обладали большим капиталом. Мне бы давно следовало подумать об этом и выяснить, где здесь причина и где следствие.

Я знал, что Энди дока в финансовых вопросах, и оставил все это дело на его попечении. Университет процветал, цилиндры наши лоснились по-прежнему, и Флоресвиль оказывал нам такой великий почет, как будто мы миллионеры, а не жалкие прогоревшие филантропишки.

Студенты по-прежнему оживляли весь городок и способствовали его процветанию. Приехал какой-то человек из соседнего города и открыл игорный домик – над конюшней – и каждый вечер загребал кучу денег. Мы с Энди тоже побывали в его заведении и, чтобы показать, что мы не чуждаемся общества, тоже поставили на карту один-два доллара. Там, в заведении, было около пятидесяти наших студентов, они пили пунш и передвигали по столу целые горки синих и красных фишек всякий раз, как банкомет открывал карту.

– Черт возьми, – сказал я, – эти дятлы, эти безмозглые головы, охочие до бесплатной учености, щеголяют в шелковых носочках и имеют такие деньги, каких мы с тобой никогда не имели. Посмотри, какие толстые пачки достают они из своих пистолетных карманов.

– Да, – отвечает Энди. – Многие из них – сыновья богатых шахтовладельцев и фермеров. Очень жаль, что они тратят и капиталы и время на такое недостойное занятие.

На рождественские каникулы все студенты разъехались по домам. В университете состоялась прощальная вечеринка. Энди прочел лекцию «Современная музыка и доисторическая литература на островах Архипелага». Все профессора говорили нам приветственные речи и сравнивали меня и Энди с Рокфеллером и с императором Марком Автоликом. Я ударил кулаком по столу и позвал профессора Мак-Коркла; но его на вечеринке не оказалось. А мне хотелось взглянуть на человека, который, по мнению Энди, мог зарабатывать сто долларов в неделю на филантропии, да еще на такой захудалой, как наша.

Студенты уехали вечерним поездом; город опустел. Стало тихо, как в глухую полночь в школе заочного обучения. Я вошел в гостиницу, увидел, что в номере у Энди горит свет, открыл дверь и вошел.

Энди сидел за столом. Тут же сидел и содержатель игорного дома. Они делили между собой кучу денег, фута в два вышиной. Куча состояла из пачек, а каждая пачка из бумажек по тысяче долларов.

– Правильно! – говорит Энди. – По тридцати одной тысяче в каждой пачке. А, это ты, Джефф. Подходи, подходи. Вот наша доля от выручки за первый семестр во Всемирном университете, основанном с филантропической целью. Теперь ты видишь, что филантропия, если ее поставить на коммерческую ногу, есть такое искусство, которое оказывает благодеяние не только берущему, но и дающему.

– Чудесно, – говорю я. – Ты на этот счет прямо доктор наук.

– Утренним поездом надо нам уезжать, – говорит Энди. – Поди собери воротнички, манжеты и газетные вырезки.

– Чудесно, – говорю я. – Мне недолго собраться… А все же, Энди, я хотел бы познакомиться с этим профессором Джеймсом Дарнли Мак-Корклом. Любопытно бы взглянуть на него перед нашим отъездом.

– Это нетрудно, – говорит Энди и обращается к содержателю игорного дома.

– Джим, – говорит он, – познакомься, пожалуйста, с мистером Питерсом.

#генри

Дмитрий Хихидок
Дневник кладбищенского сторожа

Часть 6.1

9 ноября.
Петрович вкрутил лампочки и включил свет. В комнате царил хаос. Дед сидел на люстре, Анжелка все так же сидела у меня на плече, крепко вцепившись своими коготками. Все одновременно посмотрели на Бугаева. У него были открыты глаза.
— Где я? Увидев меня с Анжелкой на плече, слабо улыбнулся. — Дома. Потом закрыл глаза и заснул. Анжелка пискнула,стала царапать меня коготками, требуя опустить. Мягко опустил ее на кровать. Крыска моментально взлетела на грудь Бугаеву. Стала вертеться, тыкать в шею розовым носиком. Потом пристроилась где то в районе шеи и затихла. Я поискал глазами Марию. Неожиданно увидел, как Петрович прыгает козлом вокруг спиритихи и пытается ей всучить, то платок, то стакан с водкой. Глянул на деда. — Кар, — донеслось с люстры. Да, подумал я, вот тебе и кар. Влюбился Петрович, кажется крепко его в прошлый раз стулом приложило.

9 ноября.
Утро. Петрович ушел провожать Марию и до сих пор не вернулся. Жесть полная. Пошел в кладовку, принес новое зеркало взамен разбитого. Колдуна нет. Дед тоже его не чувствует. Надеюсь, он справится с существом. Вернулся к Бугаеву. Уже не спит. Увидев меня, слабо улыбается. Крыски нет. Пожимаю его руку и спрашиваю как он. Бугаев мрачнеет и говорит, немного отлежусь и расскажу. Но вкратце, его на другой планете держали в какой то комнате, аналогом психушки и проводили опыты.В соседних комнатах были еще разные существа с других планет. Собственно его не пытали, просто ставили на нем опыты, как мы на мышах. Ничего личного. Пытались узнать, откуда он и чего хотел. Залезали в голову. Короче приятного мало. Над Анжелкой тоже опыты ставили, хотя не знали, что в крысе другое существо, но девочка так же настрадалась. Налил ему полстакана, сказал, чтоб отлеживался и выздоравливал. Ибо никто за него новые могилы копать не будет. Типа подбодрил.

10 ноября.
Петрович не выходит на работу. Звоню спиритихе. Поднимает трубку Петрович. — Ну йопт твою мать. Тебе мало ****ь призраков, начал экстрасенсев ****ь. — Не ори, — говорит мне, — Машку разбудишь.
Ё мое, она у тебя уже в Машку превратилась. — Не ворчи, — миролюбиво протянул Петрович, — я отгул беру.
— Семочка, ты идешь, — внезапно я слышу издалека голос Марии. — Семочка!! — слова застревают у меня в горле.
— Петрович, это ты? Я пытаюсь вызвать вчерашний образ Марии, в строгом костюме, делавший ее похожей на учительницу и как она произносит томным голосом «Семочка». Ничего не получается. — Я, я, отстань от меня, мне надо стресс снять. Кладу трубку и растерянно выхожу на улицу. Мне надо срочно покурить и потом найти колдуна.

15 ноября.
Колдуна нет, но как то ночью слышал его голос в голове. Я занят, работаю, сука. Существо упертое. Как закончу, сразу появлюсь. Деду привет.

16 ноября.
Приходила спиритиха. Вернее, ее привел Петрович. Мария висела у него на руке и не отводила от Петровича влюбленных глаз. Как то неудобно что ли. Взрослые люди, а ведут себя как дети. Мария ушла навестить Бугаева,а мы с Петровичем остались покурить на улице.Стояли, курили, молчали, пока Петрович не выдержал и не произнес:
— Уот так уот. Сам не знаю, как так получилось.

16 ноября.
Неожиданно на улицу выходит Бугаев, которого поддерживает Мария. На плечах у него бегает белая крыска,встает на задние лапки, тыкает Бугаеву в ухо розовым носом, потом зарывается в волосы и пищит. Ну е мое, как дети, честное слово. Одернул себя, что то, я часто стал говорить о детях, старею что ли.

17 ноября.
Ох, не зря я про детей днем вспоминал. Ночью пришла девочка. Белое платье, черные длинные волосы, падающие на лицо. Если бы не общался с призраками, ей богу, обосрался бы. Стала рассказывать, что хочет домой к маме. Узнав поподробнее, что с ней случилось, вздрогнул. Маньяк. Только этого не хватало у нас в городе.Позвал Анжеллу. Как давно я ее не видел в виде призрака.А то все крыса, да крыса. Симпатичная бабенка все таки. Понимаю, почему Бугаев влюбился. Попросил ее, чтоб побыла с девочкой, пока не поймем, что с ней делать.

#хихидок

Часть 6.2

18 ноября.
Собрал совещание. Дед в зеркале. В комнате, я, Петрович, Балуев и гипнотизер. Ух, а этот откуда. Петрович смутился. Сам напросился. И все таки без него никак. В чистилище собираюсь, а это снова в астрал. Так что берем в команду. Бородач встает и представляется: Круглов, гипнотизер. Можно просто, Круглый. Достает из сумки две литрушки. Ух ты, как бы удивляется Петрович, наш человек. За знакомство и тесное сотрудничество.

19 ноября.
Отличная пьянка получилась. Хорошо познакомились с Кругловым. Кстати, где он. Встаю, голова кружится. Петрович на моей кровати в обнимку с Бугаевым. Хмыкнул, видела бы его Анжелка. Лучше бы не хмыкал. Бросился в туалет. Пока рвало, услышал мощный храп. А вот и Круглый, в ванне спит, под головой вместо подушки, правая рука, а в левой полицейская фуражка. Господи, а это то, откуда?

19 ноября.
Пока все дрыхнут, пытаюсь вспомнить что было. Сначала все было хорошо. Выпили два пузыря, достали еще один. Стали обсуждать план, как поймать маньяка и что с ним потом делать. Круглый сказал, что надо делать все по уму. Поймать и сдать полиции. Петрович начал орать,что такие не имеют права жить и надо поймать и замочить козла. Спросил у деда, какие есть варианты. Ну, убивать нельзя. Во первых, убийством не поможешь девочке, а во вторых, надо узнать, может он и до этого уже где то промышлял. Кинул деду образ маньяка, он кивнул и сказал, что сейчас проверит по мертвому каналу. Пока допивали третью литрушку, появился дед и сказал, что дела плохи. Маньяк, оборотень в погонах, занимает высокий чин в полиции. Мертвые родственники от него все открестились. И самое главное, в нем сидит существо из другого мира, вот поэтому мент убивает себе подобных. Это не его мир. Петрович заорал, тогда все еще проще. Поймаем мента, позовем его Машку, она вытащит существо из тела и мы его посадим в другое. Вываливаемся на улицу. Идем между могилами по дорожке, орем песни, типа, красная армия всех сильней и врагу не сдается наш грозный варяг. Краем глаза вижу, как призраки шарахаются от нас во все стороны. Выходим на дорогу. Встали. Что дальше? Дед слетел с дерева, сел на плечо. Мент сейчас один, дома. Петрович уже в сторонке звонит Марии. — Машка, приезжай и забери нас с кладбища. Мы идем на дело.
Никак не могу привыкнуть к такой фамильярности Петровича. Подзываю Бугаева. Ты оставайся. В подвале подготовь все, когда мента привезем.

19 ноября.
Присутствую при семейной разборки между Петровичем и Марией. — Тебя убьют. Семочка, ты мне нужен живой, — Мария, смотрит на меня, как бы прося поддержки. Петрович краснеет.- Маша, на работе я Петрович, оставь свои мирмулечки для дома.- И вообще, никто не собирался ехать без тебя, ты нам тоже нужна. Во первых: А, ты трезвая, будешь за рулем, во вторых, Б, ты будешь при деле тоже.

19 ноября.
Стоим у дома мента. Чего делать дальше. Круглый, для которого еще все в новинку, особенно дед в виде ворона, наконец перестает молчать. — Я знаю, что делать. Выходит из машины подходит к двери подьезда. Какой у него код? Дед в ухо, тупой код,1,2,3,4. Сообщаю Круглому. Смотрим, что будет дальше. Круглый набирает код и поворачивается к нам спиной. Проходит пять минут, десять.Ничего не понятно.Потом Круглый разворачивается, вытирает пот со лба и возвращается к нам. — Сейчас сам спуститься и сядет к нам в машину, я его загинотизировал по голосу. — Круто, — Петрович поежился, — с нами только так не делай. Через 5 минут, дверь подъезда открылась и на улицу вышел в трусах и майке мужик, с полицейской фуражкой на голове. Как сомнамбула подошел к открытой двери машины и молча сел на заднее сидение к Круглому. Я сел рядом. Едем домой. Страшно.

19 ноября.
Бугаев встречает у входа на кладбище и не зря. Мента отпустило и он стал вырываться. Пришлось вырубить и на руках отнести в подвал. Приковали к стенке наручниками. Мария готовится к обряду изгнания. Петрович озирается и ищет, нет ли еще стульев в подвале. Мент очнулся. Сначала угрожал, потом умолял. Рассказал ему про девочку. Сначала отпирался, но когда принесли зеркало и он увидел там малышку, сознался. Стало трясти от страха. Сказал,что больше так не будет, чтоб его сдали в полицию и он там все расскажет. Аха, как же, поверили.
Мария на безопасном расстоянии начинает читать заклинания. Мента начинает трясти. Из его рта раздается рычание.Он бросается вперед на Марию, но наручники не дают этого сделать. Пыль и песок в подвале начинают подниматься в воздух и кружиться над ментом, превращаясь в воронку. Мент падает на колени, запрокидывает голову и из его рта тонкой струйкой начинает выползать существо. Тонкий писк постепенно превращает в вой и душа существа начинает кружиться над ментом.-Куда его, теперь, -кричит мне Мария. Черт, об этом мы как то не подумали. Оглядываю подвал в поисках живых существ. Никого.Взгляд падает на Петровича, Не, только не он. Меня Машка убьет. Бросаю взгляд на окно. Паутина. Кричу ей, направляй в паука. Мария кивает головой, руками делает пассы и резким броском вытаскивает существо из воронки и направляет в паутину. Следует знакомая картина. Раздается истошный крик существа, лопаются лампочки и наступает кромешная темнота.

19 ноября.
Сидим наверху. Пьем. Молча. Мент внизу в отключке. Гипнотизер пьет в ментовской фуражке. Понравилась она ему что то. Мария тоже пьет. Своей в доску становится.

19 ноября.
Наконец, все вспомнил. Теперь надо думать, что делать с ментом. Как ему рассказать, что он творил. Он может не поверить, так как ничего не помнит. Спускаюсь в подвал. Матерь божья. Мент какой то не такой. Стоит на ногах, из рта идет рычание, глаза красные. Увидев меня, бросается вперед, чуть не вырвав наручники из стены. Отшатываюсь от него и ору: — Петрович, Бугаев, Круглый, сюда. У нас с ментом проблема.

20 ноября.
Кормили мента сырым мясом. Была Мария. Плохие новости.У мента нет души. Вернее,она была в виде существа с другой планеты, которое поселилось в человеке с самого рождения. Но в отличие от Бугаева, который вернулся через портал с наседкой в виде второй души, у мента второй, человеческой, души не было и он сейчас как пустая оболочка.
Твою мать, теперь у нас в подвале свой зомби мент.

21 ноября.
Мент не дает спать ночью. Рычит так, что даже призраки перестали приходить.
Пытался нащупать контакт. Без толку Это как с пустой картонной коробкой говорить Под утро затих. Осторожно спускаюсь в подвал. Мент уставился в зеркало, которое мы забыли отнести наверх. А зеркале стоит колдун.
Слабо богу, колдун вернулся.

21 ноября.
Подхожу к зеркалу. Колдун, ты что, мента гипнотизируешь? У нас уже есть один, Круглый.
— Не, Вань, в гляделки с ним играю. Он моргать не может, а мне незачем. Вот и смотрим друга на друга, кто кого.Прикольно. Зато рычать перестал. Пошли наверх и зови Бугаева. Надо тему перетереть по этому существу, что во мне сидит. — А как же этот. Он опять рычать будет.
— Я скоро вернусь,- бросил из зеркало менту. Сзади раздалось недовольное ворчание, но этим все ограничилось.

#хихидок

Станислав Лем
Испытание

Часть 2.1

Он с пятого на десятое слышал, что говорили Берсту, а тот, вытянувшись в струнку, отвечал так быстро, что Пиркс ничего не понял. Потом они подошли к нему, и, когда Шеф начал говорить, Пиркс вдруг вспомнил, что лететь должны были трое, а не двое, куда же девался третий? К счастью, он все же услышал слова Шефа и в последнюю минуту успел выпалить:

– Курсант Пиркс к полету готов!

– Мда-а…– протянул Шеф.– И курсант Пиркс заявляет, что здоров телом и духом… гм… в пределах своих возможностей?

Шеф любил украшать стереотипные вопросы подобными завитушками и мог себе это позволить – на то он был и Шеф.

Пиркс подтвердил, что здоров.

– На время полета произвожу вас, курсант Пиркс, в пилоты,– произнес Шеф сакраментальную фразу.– Задание: вертикальный старт на половинной мощности ускорителей. Выйти на эллипс Б-68. Затем ввести поправку для выхода на постоянную орбиту с периодом обращения 4 часа 26 минут. На орбите ждать два корабля прямой связи типа ИО-2. Вероятная зона радарного контакта – сектор III, спутник ПАЛ, допустимое отклонение шесть угловых секунд. Установить радиотелефонную связь с целью согласования маневра. Маневр: сойти с постоянной орбиты курсом 60 градусов 24 минуты северной широты, 115 градусов 3 минуты 11 секунд восточной долготы. Начальное ускорение 2,2 g. Конечное ускорение по истечении 83 минут – ноль. Поддерживая радиотелефонную связь, пилотировать оба ИО-2 в строю треугольником до Луны, выйти на временную орбиту в ее экваториальной зоне согласно указаниям Луны-ПЕЛЕНГ, убедиться, что ведомые корабли находятся на орбите, сойти с нее и, выбирая ускорение и курс самостоятельно, вернуться на постоянную орбиту в зоне спутника ПАЛ. Там ожидать дальнейших приказаний.

Курсанты говорили, что скоро взамен шпаргалок появятся электронные – электромозги размером с вишневую косточку; дескать, сунешь их в ухо или под язык, и они всегда и везде подскажут, что хочешь. Но Пиркс в это не верил, полагая, что если что-нибудь такое появится, то курсанты будут уже не нужны. Пока ему пришлось самому повторить задание – и ошибся он только раз, зато основательно, спутав минуты и секунды времени с минутами и секундами долготы. После чего, потный как мышь в своем противопотном белье под толстой оболочкой комбинезона, стал ждать дальнейшего развития событий. Повторить-то он повторил, но смысл задания еще не начал доходить до него. Единственной застрявшей в голове мыслью было: «Ну и досталось же мне сегодня!»

В левой руке он сжимал шпаргалку, правой протянул Шефу бортовой журнал. Устный пересказ был просто педантством: задание вручалось в письменном виде, с вычерченным начальным отрезком курса. Шеф вложил конверт с заданием в кармашек, приклеенный к обложке журнала, вернул журнал Пирксу и спросил:

– Пилот Пиркс, к старту готовы?

– Готов! – ответил пилот Пиркс. В эту минуту ему хотелось лишь одного: очутиться в рулевой рубке. Только бы расстегнуть комбинезон, хотя бы у шеи!

Шеф отступят на шаг.

– По раке-е-там! – крикнул он великолепным, стальным голосом, который, как колокол, перекрыл глухой, неустанный гул огромного ангара.

Пиркс развернулся кругом, схватил красный флажок, споткнулся о трос ограждения, в последний момент удержал равновесие и тяжело, словно Голем, вступил на узенький мостик. Он был еще только на середине, когда Берст (сзади он все же смахивал на футбольный мяч) уже входил в свою ракету.

Пиркс спустил ноги внутрь, ухватился за толстую обшивку люка, съехал по эластичному желобу вниз, не притрагиваясь к перекладинам («они – только для умирающих пилотов»,– говаривал Ослиный Лужок), и начал задраивать люк. Они отрабатывали это на тренажерах, а потом на люке, снятом с ракеты и установленном посреди учебного зала. Сотни, тысячи раз, до осточертения – левая рукоятка, правая рукоятка, пол-оборота, проверить герметичность, обе рукоятки до конца, дожать, проверить герметичность под давлением, задраить внутреннюю крышку люка, выдвинуть противометеоритный экран, покинуть входной туннель, запереть дверцу кабины, дожать, рукоятка, вторая рукоятка, стопор, все.

#лем

Часть 2.2

Пиркс подумал, что Берст, должно быть, давно уже сидит в своем стеклянном колпаке, тогда как он сам еще доворачивает маховик затвора,– и тут же вспомнил, что они ведь стартуют не одновременно, а с шестиминутным интервалом, так что спешить некуда. И все-таки лучше заранее сидеть на своем месте с включенным радиофоном – по крайней мере услышишь команды, которые отдают Берсту. Интересно, у него-то какое задание?

Свет в кабине включился автоматически, как только он задраил наружную крышку люка. Заперев свою лавочку на все засовы, он по маленькому ступеньчатому скату, выстланному шершавым и в то же время мягким пластиком, перешел на место пилота.

Бог знает, почему в этих маленьких одноместных ракетах пилот сидел в большой – три метра в диаметре – стеклянной банке. Банка эта, хотя и совершенно прозрачная, была, конечно, не из стекла и к тому же пружинила наподобие толстой, очень твердой резины. Этот пузырь, с раскладывающимся креслом пилота посередине, помещался внутри самой рулевой рубки, слегка конусообразной, так что пилот в своем «зубоврачебном кресле» (так его именовали курсанты) мог свободно вращаться по вертикальной оси и сквозь прозрачные стенки пузыря, в котором он был заключен, видел все циферблаты, индикаторы, передние, задние, боковые экраны, табло обоих вычислителей и астрографа и, наконец, святая святых – траектометр, на матовом, выпуклом стекле которого яркой, толстой чертой обозначался путь ракеты относительно неподвижных звезд в проекции Гаррельсбергера. Элементы этой проекции надо было знать наизусть и уметь читать ее по приборам в любом положении, даже вися вверх ногами. Слева и справа от сидящего в кресле пилота располагались четыре главные рукоятки реактора и рулевых отклоняющих дюз, три аварийные рукоятки, шесть рычагов малого пилотажа, рычаги пуска и холостого хода, регуляторы мощности тяги и продувки дюз; над самым полом – большое спицевое колесо климатизаторной и кислородной регулировки, рукоятки противопожарного устройства и катапульты реактора (на случай возникновения неконтролируемой ядерной реакции), тросик с петлей, закрепленной на верхней части шкафчика с термосами и едой, а под ногами – тормозные педали с мягким покрытием и петлями в виде стремян и еще педаль аварийной эвакуации: если на нее нажать (для этого надо было ногой разбить ее колпачок), пузырь катапультировался вместе с креслом, пилотом и ленточно-кольцевым парашютом.

Кроме этой главной цели – спасения пилота в случае неустранимой аварии,– насчитывалось еще не меньше восьми крайне важных причин, из-за которых понадобился стеклянный пузырь, и в более благоприятных условиях Пиркс даже сумел бы одним духом перечислить их все, но ни одна из них не казалась ему (да и другим курсантам) достаточно веской.

Расположившись как следует, он, с немалым трудом сгибаясь в поясе, принялся ввинчивать все свисавшие и торчавшие из него трубки, кабели и провода в разъемы, которыми ощетинилось кресло (причем всякий раз, когда он наклонялся вперед, комбинезон мягкой булкой упирался ему в живот), и, конечно, перепутал кабель радиофона с обогревательным; хорошо еще, что у них была разная резьба, но ошибку он заметил только тогда, когда пот потек с него в три ручья; наконец сжатый воздух, шипя, мгновенно наполнил комбинезон, и Пиркс со вздохом облегчения откинулся назад, прилаживая руками оба набедренно-наплечных ремня.

Правый защелкнулся сразу, но левый почему-то не поддавался. Ворот, надутый, как автомобильная шина, не позволял оглянуться, он безуспешно тыкал вслепую широкой застежкой ремня,– а в наушниках уже заговорили приглушенные голоса:

–…Пилот Берст на АМУ-18! Старт по радиофону по счету ноль. Внимание – готов?

– Пилот Берст на АМУ-18 готов к старту по радиофону по счету ноль! – мгновенно отчеканил Берст.

Пиркс выругался – и карабин защелкнулся. Он откинулся в мягкое кресло, такой обессиленный, словно только что вернулся из долгого-долгого, межзвездного рейса.

– До старта – двадцать три… До старта – двадцать два… Два…– бубнило в наушниках.

Говорят, однажды, услышав громовое «Ноль!», стартовали оба курсанта сразу – тот, кому полагалось, и другой, ожидавший рядом своей очереди,– и вертикальными свечами шли в каких-то двухстах метрах друг от друга, рискуя в любое мгновенье столкнуться. Так, во всяком случае, рассказывали на курсе. И будто бы с тех пор запальный кабель подключают в последний момент, дистанционно, это делал сам комендант космодрома из своей остекленной кабины управления,– так что весь этот отсчет был просто блефом. Но как там на самом деле, никто не знал.

– Ноль! – загремело в наушниках, и одновременно до Пиркса донесся приглушенный, протяжный грохот, кресло слегка задрожало, чуть сдвинулись с места искорки света в прозрачной оболочке, под которой он лежал распростертый, уставившись в потолок – то есть в астрограф, в индикаторы циркуляции охлаждения, тяги главных дюз, вспомогательных дюз, плотности потока нейтронов, изотопных загрязнений и еще восемнадцать других, из которых половина следила исключительно за самочувствием ускорителя; дрожь ослабла, стена глухого грохота прошла где-то рядом и таяла там, вверху, будто в небе поднимали невидимый занавес; гром уходил все дальше, как обычно, становясь все больше похожим на отголоски далекой грозы; наконец наступила тишина.

Что-то зашипело, зажужжало – он даже не успел испугаться. Это автоматическое реле включило заблокированные прежде телеэкраны: если рядом кто-нибудь стартовал, объективы закрывались снаружи, чтобы их не повредило слепящее пламя атомного выхлопа.

Пиркс подумал, что такие автоматические устройства очень полезны,– так он размышлял о том и о сем, пока вдруг не почувствовал, что волосы встают у него дыбом под выпуклым шлемом.

«Господи, я же лечу! Я, я сейчас полечу!!!» – мелькнуло у него в голове.

Он судорожно начал готовить рукоятки к старту – то есть дотрагиваться до них в нужном порядке, считая про себя: раз, два, третья… а где четвертая? – потом эта… так, вот этот индикатор… и педаль… нет, не педаль… ага, вот она… красная рукоятка, зеленая, потом на автомат… так… или красная после зеленой?!

– Пилот Пиркс на АМУ-27! – прервал его размышления голос, ударяющий в самое ухо.– Старт по радиофону по счету ноль! Внимание – готов?

«Еще нет!» – порывалось что-то крикнуть устами пилота Пиркса, но он ответил:

– Пилот Бе… пилот Пиркс на АМУ-27 готов… э-э… к старту по радиофону по счету ноль!

Он чуть было не сказал «пилот Берст», потому что хорошо запомнил, как тот отвечал. «Дубина!» – выругал он себя самого в наступившей тишине. Автомат (и почему это у всех автоматов голос унтер-офицера?) отрывисто лаял:

– До старта шестнадцать… пятнадцать… четырнадцать…

Пилот Пиркс обливался потом. Он силился вспомнить что-то ужасно важное – он знал, что это вопрос жизни и смерти,– и никак не мог.

–…до старта шесть… пять… четыре…

Мокрыми пальцами он стиснул стартовую рукоятку. Хорошо хоть шероховатая. Неужели все так потеют? Наверное, все…– тут наушники рявкнули:

– Ноль!!!

Его рука сама – совершенно сама – потянула за рукоятку и, доведя ее до середины, застыла. Пророкотало. Словно эластичный пресс упал ему на грудь и на голову. «Ускоритель»,– успел он подумать, и в глазах потемнело. Однако не очень сильно и лишь на мгновенье. Когда зрение вернулось к нему – хотя разлившаяся по всему телу тяжесть не отпускала уже ни на миг,– экраны, во всяком случае те три, что были прямо перед ним, бурлили как убегающее из миллиона кастрюль молоко.

«Ага, пробиваю облако»,– догадался он. Теперь мысли текли медленней, как-то сонливо, зато он был совершенно спокоен. Спустя какое-то время им овладело чувство, будто он – всего только зритель этой, немного смешной, картины: детина развалился в «зубоврачебном кресле» и ни рукой, ни ногой; облака исчезли, небо еще отдает синевой, но какой-то поддельной, словно подведенное тушью, а на нем как будто бы звезды – или это не звезды?

#лем

Дмитрий Хихидок
Дневник кладбищенского сторожа

Часть 7.1

21 ноября.
Ну куда же без Петровича и его «Я тоже хочу». Пришлось пригласить в комнату. Колдун в зеркале. Начинает рассказывать. После того, как существо из Бугаева пересилилось в него, первое время было тяжело. Существо пыталось поглотить его сущность. Особенно тяжело было без языка. Но потихонечку диалог стал налаживаться. Язык изучаться и оказалось, что существо с той планете было ученым и они с колдуном сразу нашли общий язык. Оказалось, что когда Бугаева пытались выслать из ихнего мира, этот ученый был в голове у него и не успел вылезти, когда портал заработал.Так он оказался в нашем мире.Сейчас он сидит в колдуне и у них мировое соглашение,что периодически он будет давать, порулить своим телом, этому существу. Вообщем, сейчас будет говорить он.

По зеркалу пошла рябь и колдун заговорил мягким приятным голосом. — Простите, уважаемые. Буду предельно краток. С сожалению должен констатировать факт, что между нашими мирами произошло недопонимание и от всего чистого сердца приношу свои глубочайшие извинения, уважаемому Бугаеву, который по недопониманию стал подопытным образцом в нашем мире. У Бугаева отвис рот. Существо повернулось ко мне. -Уважаемый, насколько я понимаю, вы скоро собираетесь в далекий путь. Поэтому с моей стороны, я обещаю вам всяческую поддержку в обмен на то, что вы поможет мне вернуться в мой мир. — Ну все, что в моих силах , — я не знал, как закончить такую витеватую речь и не ударить в грязь лицом. — Вообщем, но пасаран.

22 ноября.
Пьянка перед уходом в астрал. Все пьют, а я нет. Даже Круглый пьет, а ему меня еще гинотизировать, жесть,однако. Петрович с Марией тоже здесь. Я напоминаю ему, чтоб следил за ментом, пока я сплю.Не хотелось бы, чтоб он меня сожрал, пока я буду в астрале. Бугаев стоит у зеркала, в котором отражается Анжелла. Ее ладонь напротив его ладони. Ну прям, титаник, йопта. Но все равно, рад за вас ребята. Оглядываю комнату в последний раз. Давай что ли, Круглов, теперь твое время пришло.

22 ноября.
Ну вот и все. Я там. Рядом стоит колдун с дедом. Дед, что то упрямо втолковывает колдуну, а может и не ему. Потом замечают меня. — Вань, давай, удачи,- первый раз обнимаюсь с дедом. Никак не привыкну, что ощущения там, отличаются от наших. — Готов? — колдун посмотрел мне в глаза. — А далеко идти? — Господи, Вань, тебе в прошлый раз еще сказали. Не надо никуда ходить, надо просто подумать о том месте.
— Так это любой может очутиться в чистилище. — Нет, только, если знаешь это место. А ты знаешь?
Логику колдуна понял. Если побывал в каком то месте, то можешь туда снова вернуться, а если нет, то не попадешь. А колдун там был.

#хихидок

Часть 7.2

22 ноября.
Стоим на дороге, яркое солнце, яркое голубое небо, отвратительно яркая зеленая трава. Но дышится легко. Перед нами джунгли. Поворачиваюсь к колдуну, а теперь давай ликбез. Что это и как найти девченку?
Ну, я вроде обещал показать путь в чистилище, а вот насчет девченки, это ты сам. А теперь слушай об этом месте.
Чистилище, это не один мир, а множество. Причем, количество все время растет. Как тут живут те, кто попадает?
У каждого человека, который не ценит свою жизнь, всегда есть два выбора. В зависимости от поступка, ты или идешь вперед или тебя отбрасывает назад. Каждый поступок имеет множество последствий и в зависимости от действий, человек попадает в новый мир, где должен совершить новые поступки и мир меняется в зависимости от этих поступков. В идеале, если человек доходит до конца и не совершает грубых ошибок, то у него есть шанс вернуться в загробный мир, а оттуда уже в чье то тело. Но это бывает очень редко. За те 10 лет,что я тут был, не было не одного случая. Потому что часто выбор в чью то пользу, оборачивается худшим поступком, даже если ты действовал из благих намерений.
Ладно, последний вопрос, я могу тут умереть? Нет, все, кто попадают в чистилище, автоматически бэкапятся и их копии хранятся в астрале. Как только человек погибает в чистилище, моментально копия появляется на месте погибшей. — Ну, хоть какой то плюс. — Ну не скажи,- колдун глянул хмуро. — Смерь и боль настоящая, а от частых бэкапов многие сходят с ума и их отбрасывает в самый низ.Так что советую быть осторожным.

22 ноября.
Идем по дороге.Я перевариваю информацию и пытаюсь понять, как мне теперь найти девченку, если тут столько миров. Внезапно в кустах раздается треск и на дорогу выползает гигантская змея, держащая в зубах визжавщую обезьяну.Заприметив нас, змея останавливается. Колдун сзади тихонько произносит: — вот и первый выбор, как бы ты поступил. Дал бы уползти змее или спас обезьяну? Хм, зная характер женщин, они бы не только убили змею, но потом еще и зажарили ее. Ибо всегда на стороне слабых. — Ну, — хмыкнул колдун, — попробуй. Я оглянулся в поисках оружия.
— Не подходи ко мне, — раздался в голове у меня голос. -Ааа,говорящая змея. — Ааа, говорящий человек,- передразнил меня голос в голове. — Идиот, это чистилище, тут все говорят. Змея или скорее змей, приподнял хвост, положил большую голову на нее и в позе мудрого Каа уставился на меня. Обезьяна вяло трепыхалась в пасти.
— А ты бы не мог отпустить обезьяну. — Это не обезьяна, это моя жена. Когда я попал сюда, даже не знал, что встречу ее тут тоже. Правда я был в другом мире, но из за нее скатился до самого конца.В каждом мире, мы с ней встречаемся и начинаем убивать друг друга. Потому что я ее ненавижу, а она меня. Но деться друг от друга не можем. Это чистилище, брат. Но мне тут нравится,- змей выплюнул визжавшую мартышку, обхватил ее хвостом и стал бить головой об дерево. — А тебе нравится, сука, нравится, нравится, отвечай.??
Бочком, бочком, прошли мимо бесноватого змея и торопясь удались,пока он про нас не вспомнил.

22 ноября.
Как попали в другой мир не знаю, но внезапно джунгли расступились и мы увидели поселение неандертальцев, которые защищали своих от чужаков. Чужаки были вооружены копьями, в то время как у оборонявшихся только камни.- Ну как, каков твой выбор,- привел меня в чувство колдун. -Эээ, а можно подумать, — промялил я, пока кровь лилась с той и другой стороны. — Не знаю, честно признался я колдуну. — По идее они все вымрут, так и так. — Ну, это твой выбор, пошли дальше.

22 ноября.
Вот это прилетело. Только повернулся к неандертальцам спиной, как меня пронзило копье. Боль была адская.Через секунду стоял целый и невредимый, но память о той боли все еще была яркой.
— С боевым крещением, — проговорил колдун. — Ну уж нет, я сделал свой выбор, сейчас устрою всем тут боевое крещение. Схватил копье и с криком ура, бросился в самую гущу битвы. Что говорить, битва была знатная. Два раза бэкапился, орал от боли, но чужаков смог прогнать. Устало опустился на землю и тут же получил камнем по голове. Заебись помог.

22 ноября.
— Я же говорил, Ваня, — надо быть осторожным с выбором, приговарил колдун, развязывая меня. Стояла ночь, тлели угли на костре и все вокруг спали без задних ног. — Тебя утром собирались съесть. Заколебался бы бэкапиться. Я встал на ноги, пошатнулся. Давай как отсюда сваливать.

22 ноября.
Рассвело. Перед нами из тумана выплывает город. Повозки, одна за другой медленно вползают в одни ворота и так же медленно выползают из других. Подходим к одной и отшатываемся. Трупы. Чума. Вот уж угораздило. И это я своими поступками привел в этот мир. Накидываю на голову капюшон и вместе с колдуном заходим в город. На центральной площади казнь. Молодой парень стоит перед виселицей, а какой то клоун зачитывает перед собравщимися какое то обращение. Хватит сопли жевать. Не жду очередного приглашения от колдуна. Хватаю камень с земли и пуляю в голову клоуну. Клоун с разбитой головой падает на землю, народ начинает кричать и разбегаться, я же вскакиваю на эшафот, хватаю парня за руку и тащу в ближайший переулок. Колдун спешит за мной. Прижимаю парня к стене трактира, разворачиваю к себе лицом и говорю:- не дай бог ты какой то маньяк или убийца, сам сейчас же урою. Парень сжимается в комок. — Нет, я батон хлеба украл, вчера в этот город попал.
Ну, у меня гора с плеч. Разворачиваю его и говорю, пошли в трактир, побеседуем.

22 ноября.
Колдун дал денег на пиво. Откуда взял?? Наколдовал что ли. Начал расспрашивать о здешнем месте и заодно спросил, не видел ли девченку. Симпатичная, с грустной улыбкой. Почему то мне казалось, что этого описания должно хватить всем. Пацан не видел, но потом вдруг сказал, что в том мире, откуда он попал сюда, был случай.
Он пытался украсть кошелек у одной леди и она его поймала за руку. Но не выдала страже, посмотрела ему в глаза, улыбнулась и отпустила. Вряд ли это она, но что то в душе в парня перевернулось.Я повернулся к колдуну. Это твой выбор, Ваня, твои поступки.

22 ноября.
Не понимаю, как попасть в тот мир. Пытаюсь вызвать образ девченки в голове и оказываю на поле брани. Свистят пули, разрываются снаряды. Делаю шаг вперед. Йопт. Прилетело. Открываю глаза. Бэкап, бля сработал. Делаю шаг вперед. Бля. Бэкап. Шаг вперед. Бэкап. Бэкап, бэкап. Что то не пускает меня. Начинаю потихоньку сходить с ума от боли. — Послушайте, уважаемый, — раздался голос за спиной,- это конечно очень увлекательно видеть вас постоянно умирающим и воскрешающим, но не откажете мне в моей маленькой просьбе, помочь вам. Я обернулся. Колдун стоял, держа в руках посох. -Валяй, иначе я точно сойду с ума.
Существо махнуло посохом и вокруг нас образовался синий купол, наподобие того портала. -Не смотрите на меня так, уважаемый. Ваш Петрович по нашим схемам портал делал.А это мини портал. Защитный так сказать.Может перенести в другое место, но не далеко.
Я все таки рискнул сделать шаг вперед и в наш купол сразу прилетело несколько ядер.
-Видно, что кто то, очень не хочет, чтоб вы нашли вашу женскую особь. Сам ты особь. Давай, что ли телепортируемся куда нибудь. Я представил девченку и мы с колдуном оказались в темном помещении какого то замка.На стенах горели факелы, а перед нами была лестница, уходящая глубоко вниз.
— Девченка,- крикнул я в темноту лестницы. — Ваня, — тихим эхом донесся до меня голос.
Я обернулся к колдуну. — Ну теперь ты сам, Иван, — колдун проговорил обычным голосом, — тут я тебе не помощник.

#хихидок

Станислав Лем
Испытание

Часть 3.1

Да, это были звезды. Стрелки сновали по потолку, по стенам, каждая на свой лад, каждая что-то показывала, и за всеми надо следить, а у него только пара глаз. Однако в ответ на короткий, повторяющийся писк в наушниках его левая рука сама – снова сама – потянула за рукоятку выбрасывателя ускорителя. Сразу стало полегче – скорость 7,1 в секунду, высота 201 километр, заданная траектория старта на исходе, ускорение 1,9, можно сесть, и вообще – теперь-то все только и начинается!

Он медленно возвращался в сидячее положение, нажимая на подлокотники и поднимая тем самым спинку кресла,– и вдруг застыл в ужасе.

– Где шпаргалка?!

Это и была та невероятно важная вещь, которую он никак не мог вспомнить. Он обшаривал глазами пол, словно вокруг и в помине не было полчищ подмигивающих со всех сторон индикаторов. Шпаргалка валялась под самым креслом,– он наклонился, ремни, разумеется, не пустили, времени уже не было, и с таким чувством, словно он стоит на самом верху высоченной башни и валится вместе с ней в пропасть, он достал из наколенного кармана бортовой журнал и вынул из конверта задание. Ничего не понять – где же, черт подери, орбита Б-68? Ага, вот эта! – он глянул на траектометр и начал входить в поворот. Даже странно – пока все шло как надо.

На эллипсе Вычислитель благосклонно выдал данные для поправки, он опять маневрировал, соскочил с орбиты, слишком резко притормозил, в течение десяти секунд ускорение достигало 3g, но ему это было хоть бы что, физически он был очень крепок («будь у тебя мозги как бицепсы,– говаривал Ослиный Лужок,– из тебя, глядишь, и получился бы толк»); с поправкой вышел на постоянную орбиту, по радиофону сообщил данные Вычислителю, тот ничего не ответил, на его табло проплывали синусоиды холостого хода, Пиркс прорычал данные еще раз – ну конечно, забыл переключиться,– переключил радиофон, и на табло выскочила мерцающая вертикальная линия, а все окошечки дружно показывали одни единицы. «Я на орбите!» – обрадовался он. Да, но период обращения – 4 часа 29 минут, а надо – 4 и 26. Теперь он уже совершенно не соображал, допустимо такое отклонение или нет. Он напрягал память, даже подумал, не отстегнуть ли ремни,– шпаргалка лежала под самым креслом, но черт его знает, может, в ней этого и нет,– и вдруг вспомнил, что говорил им на лекциях Кааль: «Орбиты рассчитываются с погрешностью 0,3 процента»; на всякий случай ввел данные в Вычислитель: погрешность была в норме. «Ну, более-менее»,– сказал он себе и лишь теперь осмотрелся по-настоящему.

Сила тяжести исчезла, но он был привязан к креслу на совесть и только ощущал необычайную легкость. Передний экран: звезды, звезды и белесо-бурая полоска в самом низу, боковой экран – ничего, лишь чернота и звезды. Нижний экран – ага! Пиркс с любопытством разглядывал Землю: он мчался над ней на высоте от 700 до 2400 километров на разных участках орбиты – Земля была огромная, заполняла целый экран, он как раз пролетал над Гренландией – ведь это Гренландия? – пока он соображал, что это, под ним была уже Северная Канада. Вокруг полюса сверкали снега, океан был фиолетово-черный, выпуклый, гладкий, словно отлитый из металла, облаков удивительно мало, точно по выпуклой поверхности кое-где расплескали жидкую кашицу. Пиркс взглянул на часы.

Он летел уже одиннадцать минут.

Теперь надо было поймать позывные ПАЛа и, проходя через его зону, следить за радаром. Как называются те два корабля? РО? Нет, ИО,– а номера? Он заглянул в листок с заданием, сунул его в карман вместе с бортовым журналом и шевельнул ручку настройки у себя на груди. Эфир заполняло попискиванье и потрескиванье, ПАЛ – какой у него код? Ага, Морзе,– он напрягал слух, поглядывал на экраны, Земля неторопливо вращалась под ним, звезды быстро проплывали в экранах, а ПАЛ куда-то запропастился – не видать его, не слыхать.

Вдруг он услышал жужжание.

«ПАЛ? – подумал он и тут же отбросил эту мысль.– Глупости, спутники не жужжат. А что тогда жужжит?»

«Ничего не жужжит,– ответил он сам себе.– Так что же это?»

Авария?

#лем

Часть 3.2

В общем-то он даже не испугался. Что еще за авария при выключенном двигателе? Жестянка разваливается сама по себе, что ли? А может, короткое замыкание? Замыкание! Господи Боже! Инструкция на случай пожара 111-А: «Пожар в пространстве на орбите», параграф… а, чтоб им всем! – все жужжит и жужжит, он едва различал попискиванье далеких сигналов.

«Ну прямо как муха в стакане»,– вконец ошалев, подумал он, перебегая глазами от индикатора к индикатору,– и тут он ее увидел.

Это была муха-гигант, черная, с зеленоватым отливом, из тех омерзительных мух, что, кажется, созданы лишь для того, чтобы отравлять людям жизнь, настырная, наглая, дурацкая и в то же время шустрая муха; она каким-то чудом (а как же еще?) забралась в ракету и теперь летала снаружи стеклянного пузыря, жужжащим комочком тычась в светящиеся циферблаты.

Пролетая над Вычислителем, в наушниках она гудела как четырехмоторный самолет: там, над верхней рамой Вычислителя, помещался еще один микрофон, резервный, им можно было пользоваться без ларингофона, встав с кресла, когда кабели внутренней связи отключены. Зачем? На всякий случай. Таких устройств было множество.

Он проклинал этот микрофон – боялся, что не услышит ПАЛ. Муха, точно ей было этого мало, начала расширять зону облетов. Несколько минут, не меньше, он невольно водил за ней глазами, пока наконец не сказал себе строго, что плевать ему на эту муху.

Жаль, нельзя подсыпать туда какого-нибудь дуста.

– Хватит!

В наушниках зажужжало так, что он скривился. Муха прохаживалась по Вычислителю. Стало тихо – она чистила крылышки. Что за мерзкая тварь!

В наушниках возник ритмичный, далекий писк: три точки, тире, две точки, два тире, три точки, тире – ПАЛ.

«Ну, а теперь надо глядеть в оба!» – сказал он себе, еще немного приподнял кресло, чтобы видеть три экрана сразу, еще раз проследил за вращением фосфоресцирующего поискового луча на экране радара и стал ждать. На радаре ничего не было, но по радио кто-то вызывал:

– А-7 Земля-Луна, А-7 Земля-Луна, сектор три, курс сто тринадцать, вызывает ПАЛ ПЕЛЕНГ. Дайте пеленг. Прием.

«Вот незадача, как я теперь услышу мои ИО!» – встревожился Пиркс.

Муха взвыла в наушниках и куда-то пропала. Минуту спустя его сверху накрыла тень – словно на лампу уселась летучая мышь. Это вернулась муха. Она сновала по стеклянному пузырю, будто желала дознаться, что там такое внутри. Тем временем в эфире становилось тесно: он увидел ПАЛ (тот и впрямь походил на палицу – восьмисотметровый алюминиевый цилиндр со сферической шишкой обсерватории на конце); Пиркс летел над ним примерно в четырехстах километрах или чуть больше – и постепенно его обгонял.

– ПАЛ ПЕЛЕНГ вызывает А-7 Земля-Луна, сто восемьдесят запятая четырнадцать, сто шесть запятая шесть. Отклонение возрастает линейно. Конец.

– Альбатрос-4 Марс-Земля вызывает ПАЛ-Главный, ПАЛ-Главный, иду на заправку сектор два, иду на заправку сектор два, горючее на исходе. Прием.

– А-7 Земля-Луна вызывает ПАЛ ПЕЛЕНГ…

Дальше он не расслышал – все перекрыло жужжание. Наконец муха затихла.

– ПАЛ-Главный Альбатросу-4 Марс-Земля, заправка квадрант семь, Омега-Главная, заправка переносится, Омега-Главная. Конец.

«Они нарочно тут собрались, чтобы я ничего не услышал»,– подумал Пиркс.

Противопотное белье плавало на его теле. Муха с бешеным жужжанием кружила «над Вычислителем, словно во что бы то ни стало хотела догнать собственную тень.

– Альбатрос-4 Марс-Земля, Альбатрос-4 Марс-Земля вызывает ПАЛ-Главный, направляюсь квадрант семь, направляюсь квадрант семь, прошу вести меня по ближней радиосвязи. Конец.

Удаляющееся попискиванье радиофона потонуло в нарастающем жужжании. Потом из него выделились слова:

– ИО-2 Земля-Луна, ИО-2 Земля-Луна вызывает АМУ-27, АМУ-27. Прием.

«Интересно, кого это он вызывает?» – подумал Пиркс и вдруг подпрыгнул в своих ремнях.

«АМУ»,– хотел он сказать, но охрипшее горло не пропустило ни звука. В наушниках жужжало. Муха. Он закрыл глаза.

– АМУ-27 вызывает ИО-2 Земля-Луна. Нахожусь квадрант четыре, сектор ПАЛ, включаю позиционные. Прием.

Он включил позиционные огни – два боковых красных, два зеленых на носу, один голубой сзади – и ждал. Кроме мухи, ничего не было слышно.

– ИО-2-бис Земля-Луна, ИО-2-бис Земля-Луна, вызываю…

Снова жужжание.

«Наверно, меня?» – подумал он в отчаянии.

– АМУ-27 вызывает ИО-2-бис Земля-Луна, нахожусь квадрант четыре, граничный сектор ПАЛ, все позиционные включены. Прием.

Теперь оба ИО отозвались одновременно; он включил селектор очередности, чтобы приглушить отозвавшегося вторым, но в наушниках жужжало по-прежнему. Конечно, муха.

«Я, наверно, повешусь»,– подумал он. Ему не пришло в голову, что в невесомости даже такой выход невозможен.

На экране радара он увидел оба своих корабля: они шли за ним параллельными курсами в каких-нибудь девяти километрах друг от друга, то есть в опасной близости; как ведущий, он должен был их развести на безопасное расстояние – 14 километров. Он как раз уточнял на радаре положение пятнышек, означающих корабли, когда на одно из них уселась муха. Он швырнул в нее бортжурналом, тот не долетел, шлепнулся о стекло пузыря и, вместо того чтобы соскользнуть по нему, отскочил вверх, ударился о крышку стеклянной банки и принялся свободно порхать – невесомость! Муха даже не соизволила отлететь – она отошла пешком.

– АМУ-27 Земля-Луна вызывает ИО-2, ИО-2-бис. Вас вижу, у вас бортовое сближение. Приказываю перейти на параллельные курсы с поправкой ноль запятая ноль один. По завершении маневра перейти на прием. Конец.

Пятнышки начали медленно расходиться, может быть, они что-то ему говорили, но он уже слышал только муху. Та оглушительно разгуливала по микрофону Вычислителя. Бросать в нее было уже нечем. Бортжурнал парил над ним, мягко шелестя страницами.

– ПАЛ-Главный вызывает АМУ-27 Земля-Луна. Освободите граничный квадрант, освободите граничный квадрант, принимаю транссолнечный. Прием.

«Вот наглость, транссолнечного еще не хватало – какое мне до него дело?! Преимущество у кораблей, идущих в строю!» – подумал Пиркс и закричал, вложив в этот крик всю свою бессильную ненависть к мухе:

– АМУ-27 Земля-Луна вызывает ПАЛ-Главный. Квадранта не покидаю, чихать я хотел на транссолнечный, иду в строю треугольником: АМУ-27, ИО-2, ИО-2-бис, эскадра Земля-Луна, ведущий АМУ-27. Конец.

«Зря я насчет транссолнечного,– подумал он.– Теперь накинут штрафные очки. Холера их всех возьми. А за муху кто схлопочет штрафные? Тоже я».

С этой мухой только ему могло так повезти. Великое дело, муха! Он живо вообразил, как покатывались бы со смеху Смига с Берстом, узнай они об этой дурацкой мухе. В первый раз после старта он вспомнил о Берсте. Но времени на размышления не было – ПАЛ все заметнее начинал отставать. Они летели втроем уже пять минут.

– АМУ-27 вызывает ИО-2, ИО-2-бис Земля-Луна. Время двадцать ноль семь. Маневр выхода на параболический курс Земля-Луна начинаем в двадцать ноль десять. Курс сто одиннадцать…– читал он с листка, который ему только что удалось, акробатически изогнувшись, поймать над головой. Ведомые отозвались. ПАЛ уже скрылся из виду, но Пиркс все еще слышал его – то ли его, то ли муху. Вдруг жужжание как бы раздвоилось. Ему захотелось протереть глаза. Ну да. Их уже было две. Откуда вторая-то вылезла?

«Теперь они меня доконают»,– спокойно, совершенно спокойно подумал он.

Было даже что-то утешительное в убеждении, что не стоит уже стараться, не стоит зря трепать нервы – они его все равно угробят. Это продолжалось секунду – потом он взглянул на часы: о Господи, именно это время он сам назначил для начала маневра и даже не взялся еще за рукоятки!

#лем

Дмитрий Хихидок
Дневник кладбищенского сторожа

Часть 8.1

22 ноября.
Бегу по лестнице вниз. Факелы тускло освещают дорогу. Первый пролет. Воздух подергивается рябью и я оказываюсь в джунглях. Прямо передо мной, огромная змея, обвившись вокруг девченки, собирается заглотить ее. — Н-е-е-ет. Не раздумывая, бросаюсь вперед.Змей выпускает девченку, хвостом обхватывает меня и начинает лупить головой об дерево:-тебе нравится сука, нравится, нравится, отвечай! Теряю сознание.

Очнулся на лестнице. Бегу вниз. Второй пролет. В воздухе опять движение. Я в поселке неандертальцев. Обнаженная девченка, привязанная к палке, висит над костром. — Суки, я вас хорошо запомнил. Не раздумываю, хватаю камень с земли, врываюсь в самую гущу низкорослых приматов и начинаю лупить всех камнем по головам. На меня наваливаются, валят на землю.Как Геракл, приподнимаюсь и медленным шагом иду к девченки. С меня гроздьями падают приматы, орут, кидают камни. Падаю на колени, ползу. Протягиваю руку к девченки. Получаю удар камнем в голову, теряю сознание.

Опять лестница. Бегу вниз. Новый пролет. Уже знаю, что увижу. Город, центральная площадь. Виселица. На эшафоте девченка. Тот же клоун зачитывает перед собрашимися какое то объявление. Хватаю камень и кидаю в клоуна.Обливаясь кровью, тот падает на землю. Народ начинает кричать и разбегаться. Стража бросается ко мне, валит на землю. Бросаю вгляд на эшафот. Девченки нет. Молодой парень тащит ее в какой то переулок. Оборачивается и подмигивает мне. Я поднимаю большой палец вверх и получаю удар в голову. Теряю сознание.

Лестница, новый пролет. Новое видение. Поле битвы. Девченка, в форме медсестры, склонилась над раненым. Воздух густеет. Время замедляется и я вижу как пуля приближается к ней. Бросаюсь вперед и пуля проходит меня насквозь. Страшная боль рвет мне сердце. Падаю на земплю. Надо мной склоняется лицо девченки. — Ваня! В глазах темнеет. Это конец.

22 ноября.
Любовь. Любовь и самопожертвование. Вот что помогает очиститься в чистилище. -Кто это?? — Где я?
Не чувствую рук, ног. Вокруг темнота. Впереди загорается огонек, меня несет к нему. Огромный зал. Большой трон. На троне, кто то огромный, в черном капюшоне, с посохом в руке. От него веет властью и могуществом. Вот ты какой..
-Бог?? Нет, бога не существует, — раздался голос. — Есть только мы. Он встает с трона и поднимает голову. Из под капюшона на меня смотрит вселенная.- Ты просто не представляешь, как нам скучно. Представляешь, нельзя умереть,нельзя покончить жизнь самоубийством. Нас нет и в тоже время, мы везде. Мы все знаем, для нас любое движение, это простая констатация факта. Нам не о чем разговаривать друг с другом. Вот и приходится развлекаться как можем. Чистилище, рай, ад, это все забава. Попытка узнать, что то новое. Что может поставить нас в тупик. Вот ты, Ваня, нас в тупик не поставил, но заслуживаешь уважения. Прошел таки чистилище. Только любовь помогает преодолеть все преграды. — А как же колдун? — перебил я его.
Голос промолчал. А потом с грустью произнес: — гондон, твой колдун. Мы до сих пор не можем понять, как он живым оказался в мире мертвых. Кинули его в чистилище, а по нашим правилам, он там быть не мог, так как не самоубивался. Выпустили его, вот он и мозолит нам глаза. Ничего сделать не можем. Ходит везде, сует нос куда не просят.
Ладно, тебе пора идти. Девченка уже дома.В вашем загробном мире.Колдуну ничего не говори про нас. Скажи, например, что бился с огнедышашим драконом или на тебя напали 12 маньяков. Что нибудь придумаешь сам. Лады. И еще. Телефончик оставь, мало ли позвонить захочу. Гыыыыыыы…Громкий хохот оглушил меня и я очутиться на лестнице.

22 ноября.
Медленно поднимаюсь по лестнице. Навстречу выплывает встревоженное лицо колдуна. — Ну как Вань,нашел девченку? Спас ее? — Нашел. Спас. Сначала бился с огнедышашим драконом, а потом отбивался от двенадцати маньяков. Думать совершенно не хотелось. — Домой хочу.

#хихидок

Часть 8.2

23 ноября.
Открываю глаза. Я дома. Никого нет. В углу, в кресле, храпит Круглый. Тихонько встаю с кушетки и выхожу на улицу.
Оглядываю кладбище. Вздыхаю воздух полной грудью. Дом,милый дом. Спускаюсь на дорожку. Призраки машут мне руками. Я вяло машу в ответ. Внезапно передо мной появляется образ девченки. -Привет,- грустно улыбается она. — Ты все таки нашел меня. У меня перехватывает дыхание. -Девченка! Хочу обнять ее, но как дурак застываю с распростертыми руками. Имею ли право. Вдруг я ей не нравлюсь. -Дурашка, — смех, хрустальным колокольчиком, зазвенел у меня в ушах.- Какой же ты дурашка. Конечно, ты мне нравишься. Девченка подплывает ко мне и проводит рукой по волосам. Легкий ветерок шевелит мне макушку. — Пошли к твоим друзьям, они уже волнуются.
— Но, — я растерянно, топчусь на месте, — Я, даже не знаю, как тебя зовут. — Зови меня просто, Девченка!

23 ноября.
Подходим к дому. Слышиться гул, как будто, где то находится гигантский осиный рой. Начинаю различать крик Петровича и виноватое бурчание Круглого. Спешно открываю дверь, пока его не прибили. Воцаряет мертвая тишина. Здравствуйте, к нам едет ревизор.

23 ноября.
Господи, как много народу в доме. Посередине комнаты, накрытый стол. За столом все свои. Петрович, Бугаев, Круглый, Мария. Дед сидит на люстре. Анжелка бегает по плечам Бугаева. Вдруг, что то холодное начинает ползти у меня по ноге. Поднимается вверх и обвивает шею как цепочка. — Здравствуй, милый, — слышу в голове голос.
— Девченка, — вот это номер.

23 ноября.
Тосты все сказаны. Еда вся съедена. Водка вся выпита. Петрович, раскрасневшийся от водки, рассказывает как дрессировал зомби мента. Все смеются, а змейка тихонько щекочет мне правое ухо и в голове раздается смех.
Потом, все успокаиваются. Наступает тишина, все наслаждаются тишиной и умиротворенностью.
Бугаев лениво бросает в тишину комнаты: — теперь, осталось вернуть существо из колдуна на его историческую родину.
В зеркале появляется колдун.- У нас проблема. Существо не хочется возвращаться к своим.

23 ноября
— Нет, нет и еще раз нет — из зеркала на нас упрямо бычился колдун. Потом устало вздохнул и произнес:
— Послушайте, уважаемые. Думаете, я сам не хочу домой. Еще как хочу. Но как ученый, я просто не могу оставить это место, не изучив его.Так что извините, но я не покину тело, этого прекрасного человека. Зеркало моргнуло.
— Какие будут предложения, — уже наш колдун цепко оглядел каждого из нас.- Существо, конечно хорошее, но я что то притомился таскать его в себе. Как бы вам объяснить, что я чувствую. Это, как бы, ты сидишь в туалете один, и вдруг кто то чужой, тебе задницу подтирает. Колдун глянул на Петровича. Тот поморщился. -Не дай бог.
Внезапно из подвала раздался утробный рев.- Жрать поди хочет, — пояснил Бугаев. Мы с Петровичем переглянулись. Зомби мент.

24 ноября.
Полдня уламывали Существо. Обещали райские кущи, молочные реки, кисельные берега. Спустились в подвал. От такого количества народу, зомби мент даже присмирел. Колдун скептически оглядел его из зеркала. — Не нравится, он мне что то, уважаемые. Видок какой то не очень. Зомби мент зарычал и протянул руки к колдуну. -Да, не, нормально все будет, — Петрович натянуто улыбнулся и обернулся к нам в поисках поддержки.- Если что, Машка тебя обратно перекинет. Мы с Бугаевым яростно закивали головами.- Да, да, так и есть.
Колдун еще раз взглянул на зомби мента и со вздохом согласился.

24 ноября.
Приготовления. Мария стоит перед зомби ментом. Произносит знакомые заклинания. В зеркале, над колдуном, появляется черная воронка. В подвале начинает шевелиться мебель,трястись посуда. Увидев кем то забытый стул, Петрович загрустил. Потом нагнулся ко мне и прошептал: — Вань, я наверх пойду что ли. Чего я тут не видел. Как все кончится, позовете. И бочком, бочком, скрывается за дверью, в которую с грохотом ударяется стул. -Успел,чертяка,- подумал я, но глядя на Марию, у меня стали закрадываться подозрения, что тут не обходится без женских рук. В это время из зеркала вылетело существо и стало кружиться над Бугаевым. — Не в меня, не в меня, — заорал он и показал пальцем на мента.- В него.
Существо повернулось и с воем ринулось в открытый рот зомби мента. Раздался крик зомби, лампочки лопнули и наступила тишина. — Так лампочек на всех не напасешься, — бросил я в темноту подвала.
В тишине скрипнула дверь и Петрович осторожно спросил:- Это все. Уже можно?

24 ноября
Вкрутили лампочки. В зеркале колдун с любопытством рассматривает зомби мента. Мы тоже. Не обращая на нас внимание, зомби мент, осмысленным взглядом оглядывает себя, руки, ноги. Руки!! Правой рукой натягивает цепь, достает до наручников и отстегивает их. Поворачивается к нам, минуту молчит, как бы прислушиваясь к себе. -Послушайте, уважаемые, — мы вздрагиваем от голоса. — это тело, говно!
В повисшей тишине, Круглый, дрожащей рукой протягивает менту его фуражку.
— Верните меня обратно, уважаемые, эта особь больна. Я ее просканировал. Вес превышает допустимый, на 20 кг. Дыхательная система работает с перебоями. Износ сердца на 73 процента. Мочеиспускательная функция воспалена.Я бросил взгляд на зеркало. Колдуна и след пропал. Вот зараза.

25 ноября.
Пили до вечера. Уговаривали существо, что как только найдем колдуна, так сразу. Налили менту. Выпил. Еще. Выпил. Развезло. Стал бить себя в грудь,что он полковник и если ему не дадут новое тело, то он завтра всех нас посадит. Потом упал головой на стол и захрапел. Петрович глянул на него и неожиданно произнес:- Вань, а как какают зомби? Я недоуменно глянул на него.- Ну, понимаешь, я столько мясом кормил зомби мента и не разу не видел как он срал. Видя, что я не отвечаю, вздохнул. — Наверно в астрал ходят.

25 ноября.
Разбудили Существо.Стоит, озирается. Типа, где я? Кто я? Петрович берет его за руку и ведет к выходу. -Чего стоим? Кого ждем? Домой. Домой. Завтра на работу. Поворачивается к Марии. — Не будет ли, столь любезна, уважаемая Мария, отвести нашего многоуважаемого Полковника, домой. С криком бросает руку мента. -Это заразное. — Машка, отвези его, а то он завтра на работу опоздает. Его поди уже ищут.
— Семочка, а первым, ты мне больше понравился. — Молчи, женщина, сколько раз говорить, что на работе я Петрович. Белая крыска бегающая по столу, встала на задние лапки упала на спину и смешно ими задрыгала.
— Смотри, вон уже люди смеются. Я промолчал, так как смеялась не только Анжелла.

#хихидок

Станислав Лем
Испытание

Часть 4.1

Но тысячи изнурительных тренировок не пропали, как видно, даром – он вслепую, не отрывая глаз от траектометра, нашел обе рукоятки, потянул левую, потом правую. Двигатель глухо отозвался, что-то зашипело, он почувствовал удар по голове и даже вскрикнул от неожиданности. Бортовой журнал корешком врезался ему в лоб – под самым козырьком шлема – и теперь закрывал лицо. Смахнуть его он не мог – обе руки были заняты, В наушниках гудели и клокотали любовные игрища мух на Вычислителе. «В полет должны выдавать револьвер»,– подумал он, чувствуя, как бортжурнал, тяжелея от перегрузки, расплющивает ему нос. Он бешено мотал головой – только бы увидеть траектометр! Журнал уже весил добрых три килограмма; наконец он со стуком упал на пол – ну да, было почти 4g. Пиркс сразу же сбросил ускорение до величины, необходимой для маневрирования, и поставил рукоятки на стопор,– теперь индикатор показывал 2g. Неужели мухам это нипочем? Вот именно, нипочем. Они чувствовали себя превосходно. Так ему предстояло лететь 83 минуты. Он посмотрел на экран радара: оба ИО шли следом, дистанция между ними и его кормой возросла километров до семидесяти – потому что несколько секунд ускорение доходило до 4g и он выскочил вперед. Не страшно.

Теперь у него было немного свободного времени, до самого конца полета с ускорением, 2g – не Бог весть что такое. Сейчас он весил сто сорок два кило – всего лишь. А ведь он, бывало, по полчаса просиживал в лабораторной карусели при 4g.

Конечно, приятного было мало: руки и ноги словно чугунные, а головой и пошевелить нельзя – темнеет в глазах.

Он еще раз проверил положение обоих кораблей у себя за кормой. Интересно, что теперь делает Берст? Он представил себе его лицо – небось хоть в кино снимай… Один подбородок чего стоит! Нос прямой, глаза серые, даже серо-стальные,– уж он точно не взял с собой никаких шпаргалок! Впрочем, и ему шпаргалка пока не понадобилась. Жужжанье в наушниках стало тише – обе мухи ползали над его головой по стеклянному верху банки, их тени задевали его лицо, в первый раз его даже передернуло. Он посмотрел вверх – черные мушиные лапки на концах были приплюснуты, брюшки отливали в свете ламп металлическим блеском. Фу, гадость!

– Порыв-8 Марс-Земля вызывает Треугольник Земля-Луна, квадрант шестнадцать, курс сто одиннадцать запятая шесть. Идете сходящимся со мной курсом, схождение через одиннадцать минут тридцать две секунды, прошу изменить курс. Прием.

«Ну надо же! – екнуло у него в груди.– Лезет, болван, напрямик – видит же, что я в строю!»

– АМУ-27, ведущий Треугольник Земля-Луна ИО-2, ИО-2-бис, вызывает Порыв-8 Марс-Земля. Иду в строю, курс не меняю, выполняйте маневр расхождения. Конец.

Одновременно он искал этого наглеца на радаре – и нашел! В каких-то полутора тысячах километров!

– Порыв-8 вызывает АМУ-27 Земля-Луна, у меня пробита гравиметрическая система, немедленно выполняйте маневр расхождения, точка схождения курсов сорок четыре ноль восемь, квадрант Луна четыре, граничная зона. Прием.

– АМУ-27 вызывает Порыв-8 Марс-Земля, ИО-2, ИО– 2-бис Земля-Луна, выполняю маневр расхождения время двадцать тридцать девять, одновременный поворот за ведущим на расстоянии видимости, отклонение к северу сектор Луна один ноль запятая шесть, включаю двигатели малой тяги. Прием.

Еще продолжая говорить, он включил нижние рулевые дюзы. Ведомые ответили сразу, выполнили поворот, звезды проплыли в экранах, «Порыв» поблагодарил – он летел к Луне Главной. Пиркс, в неожиданном приливе воодушевления, пожелал ему мягкой посадки, это считалось хорошим тоном, тем более что у того была авария,– он видел его в тысяче километров от себя с включенными позиционными огнями,– потом снова вызвал свои ИО, и началось возвращение на прежний курс – ужас! Известное дело – сойти с курса легче легкого, а вот поди отыщи потом нужный отрезок параболы! Другое ускорение – он не успевал вводить данные, по Вычислителю ползали мухи, потом замельтешили перед радаром, их тени носились по экрану. И откуда у этих тварей столько сил? Прошло добрых двадцать минут, прежде чем он вышел на заданный курс.

#лем

Часть 4.2

«А у Берста, должно быть, дорога как пылесосом вычищена,– подумал Пиркс.– Впрочем, что ему! Он и так управится одной левой!»

Он включил автомат тяги, чтобы на 83 минуте согласно заданию сбросить ускорение до нуля,– и тут увидел такое, что насквозь промокшее противопотное белье показалось ему сшитым изо льда.

С распределительного щита медленно, по миллиметру, сползала белая крышка. Ее, как видно, плохо закрепили, и во время рывков при маневрировании (он действительно дергал слишком уж резко) зажимы ослабли. Между тем ускорение все еще было l,7g, крышка сползала медленно, словно кто-то тянул ее вниз невидимой ниткой,– и вдруг соскочила, ударилась о стекло колпака снаружи, соскользнула по нему и осталась лежать на полу. Заблестели четыре оголенных медных провода высокого напряжения, а под ними – предохранители.

«Ну, и чего я, собственно, перепугался? – сказал он себе.– Крышка упала, подумаешь. С крышкой, без крышки, не все ли равно?»

И все-таки ему было тревожно – такого случаться не должно. Если слетает крышка с предохранителей, то может и корма отвалиться.

До конца полета с ускорением оставалось всего двадцать семь минут, когда он сообразил, что после выключения тяги крышка станет невесомой и начнет летать по кабине. Пожалуй, еще наделает бед? Да нет, вряд ли. Слишком легка. Даже стеклышка не разобьет. Э-э, обойдется.

Он поискал взглядом мух,– гоняясь друг за дружкой, жужжа, мельтеша, они описывали круги вокруг банки, пока не уселись под предохранителями. Он потерял их из виду.

На экране радара он нашел оба своих ИО – на заданном курсе. Передний экран заполнял огромный, вполнеба, лунный диск. Когда-то они проходили селенографическую практику в кратере Тихо, и Берст с помощью обычного переносного теодолита смог вычислить… э-э, к дьяволу, чего он только не может! Пиркс попытался отыскать Луну Главную на внешнем склоне кратера Архимеда. Она глубоко зарылась в скалы и была почти не видна; лишь по сигнальным огням можно было бы различить отутюженную посадочную площадку – разумеется, ночью, но теперь там светило солнце. И хотя станция лежала в полосе тени от кратера, контраст с ослепительно сверкающим диском был так резок, что слабые сигнальные огни совершенно терялись.

Луна выглядела так, словно на нее не ступала нога человека, от Лунных Альп на равнину Моря Дождей ложились длинные-длинные тени. Он вспомнил, как перед полетом на Луну – всей группой, и летели они простыми пассажирами – Ослиный Лужок попросил его проверить, видны ли с Луны звезды седьмой величины, а он, осел, согласился с величайшей готовностью! У него начисто вылетело из головы, что днем с Луны звезд вообще не видно: слишком слепит глаза сияние солнца, отраженное от лунной поверхности. Ослиный Лужок потом еще долго донимал его этими «звездами с Луны». Лунный диск понемногу распухал на экранах – в переднем он уже вытеснял последние клочки черного неба.

Странно – жужжание стихло. Он глянул направо – и остолбенел.

Одна муха сидела на выпуклом боку предохранителя и чистила крылышки, другая с ней заигрывала. В каких-то миллиметрах от них блестел кабель. Изоляция кончалась чуть выше – все четыре провода, толщиной почти с карандаш, были оголены, напряжение не слишком высокое, 1000 вольт, поэтому и расстояние между ними было небольшим – семь миллиметров. Он случайно знал, что семь. Как-то они разбирали всю проводку, и за то, что он не знал расстояния между проводами, ассистент наговорил ему всякого. Муха покончила с флиртом и теперь ползала по голому проводу. Понятно, это ей ничем не грозило. Но если бы ей вздумалось перелезть на другой… Как видно, это-то ей и вздумалось: она зажужжала и уселась на крайнем медном проводе. Как будто во всей кабине не нашлось другого места! Если ее передние лапки окажутся на одном проводе, а задние на другом…

Ну и что? В худшем случае будет короткое замыкание, впрочем, муха, пожалуй, не так уж и велика. А даже если… что ж, закоротит на секунду, предохранитель автоматически выключит ток, муха сгорит, автомат опять включит ток, вот и все,– зато от мухи он будет избавлен! Как загипнотизированный, он смотрел на щит высокого напряжения. И все-таки лучше бы этой твари не пробовать. Короткое замыкание – один дьявол знает, чем это может кончиться. Вроде бы ничем – но лучше не надо.

Время: еще восемь минут на постепенно убывающей тяге. Скоро конец. Он еще не перевел взгляд с циферблата, как что-то сверкнуло – и свет погас. На какую-то треть секунды, не дольше. «Муха!» – успел он подумать, с затаенным дыханием ожидая включения автомата. Автомат сработал.

Свет зажегся, но оранжевый, тусклый, и тут же предохранитель щелкнул опять. Темень. Автомат снова включил ток. Выключил. Включил. И так пошло – без конца. Свет загорался вполнакала, в чем дело? В мгновенных, периодически повторяющихся проблесках света он с трудом разглядел: от мухи – эта тварь втиснулась-таки между проводами – остался обугленный трупик, он-то и продолжал соединять провода.

Нельзя сказать, чтобы он очень уж испугался. Он был неспокоен, да, но разве после старта он успокаивался хоть на минуту? Часы были плохо видны. Табло индикаторов имели автономное освещение, радар тоже. Тока хватало ровно настолько, чтобы ни аварийные огни, ни резервная цепь не включалась,– но не настолько, чтобы было светло. До выключения двигателей оставалось четыре минуты.

Ему не приходилось об этом заботиться: редуктор выключит двигатель автоматически. Ледяная струйка пробежала у него по спине – как же выключит, если в сети замыкание?

Он было засомневался: может, это не та цепь, а другая? – пока не сообразил, что это главные предохранители, Для всей ракеты и всех цепей. Но реактор, реактор-то сам по себе?..

Реактор – да. Но не автомат. Он ведь сам его включил. Значит, надо теперь отключить. Или лучше не трогать? Может, все-таки обойдется?

Конструкторы не учли, что в кабину может попасть муха, что крышка может сползти и будет замыкание – да какое!

Свет мигал не переставая. Что-то надо было делать. Но что?

Очень просто: переключить главный рубильник – сзади, под полом. Он отключит главную цепь и подсоединит аварийную. Только и всего. Ракета сконструирована не так уж бестолково, все предусмотрено, и даже с запасом надежности.

Интересно, а Берст тоже сразу бы до этого додумался? Как ни обидно – пожалуй, да. И даже… но оставалось всего две минуты! Он не успеет выполнить маневр! Пиркс рванулся в своих ремнях. Он же напрочь забыл о тех!

Он закрыл глаза и сосредоточился.

– АМУ-27 ведущий Земля-Луна вызывает ИО-2, ИО-2-бис. У меня замыкание в рулевой рубке. Маневр выхода на временную стационарную орбиту над экваториальной зоной Луны выполню с опозданием… э-э… неопределенной продолжительности. Выполняйте маневр самостоятельно в установленное время. Прием.

– ИО-2-бис ведущему АМУ-27 Земля-Луна. Выполняю маневр выхода на временную стационарную орбиту над экваториальной зоной совместно с ИО-2. У тебя девятнадцать минут до Диска. Желаю удачи. Конец.

Едва дослушав, он отвинтил кабель радиофона, кислородный шланг, второй кабель, поменьше,– ремни он отстегнул еще раньше. Когда он вставал с кресла, автомат редуктора вспыхнул рубиновым светом. Кабина периодически выныривала из темноты в мутно-оранжевый полусвет. Двигатель не включился. Рубиновый огонек глядел из полутьмы, словно спрашивая совета. Послышалось монотонное гудение – сигнал тревоги. Автомат не смог выключить двигатели.

С трудом удерживая равновесие, он бросился туда, за кресло.

Рубильник помещался в кассете, вделанной в пол. Кассета – заперта на ключ. Так и есть, заперта. Он рвал на себя крышку – та не поддавалась. Где ключ?

Ключа не было. Он дернул еще раз – впустую.

Он выпрямился. Смотрел перед собой невидящими глазами – на передних экранах сияла уже не серебристая, а белая, как горные снега, огромная Луна. Зубчатые тени кратеров проплывали по ее диску. Включился радарный альтиметр – или он работал уже давно? Под его мерное тиканье из полутьмы выскакивали зеленые цифирки: расстояние – двадцать одна тысяча километров.

#лем

Иван Кошкин
Выдержки из Архива Воеводской Избы Енисейского Острога

Часть 1

«144 (1636) году июля в 20 день. Государю, царю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Руси бьют челом, сироты твои, Дальнебратского острога ратные люди Дмитрейка Петров Ходаков, Кирилка Семенов Большак, Парфешка Иванов Косоухов, да промышленные люди Павел Яковов Заяц, Ивашко Иванов Плехин, да прочие твоей царской милости сироты бьем челом.

Сего года июля в десятый день ходил воевода наш, князь Петр Иванов Хитров-Задов к захребтовым медведям за ясаком. И те медведи захребтовые твоего государева слугу князя Петра Иванова Хитрова-Задова поедом съели совсем, а людишек его пограбили и наги отпустили и коней двух поели. И теперь мы, государь, сироты твои, без головы осталися. Так пожаловал бы ты, государь, воеводу прислал, а нам без него никак не мочно. А ясак, што мы собрали, по анбарам лежит, а слать не знаем как, ту зиму соболь из-за хребта зеленый шел, через то все шкурки у нас зеленые. А што тунгусы нам ясырь красными девками дали, так поп наш Офонасий их окрестил, и попадья их от греха в остроге заперла, а нас из острога прогнала, через то мы, сироты твои, по шалашам да землянкам мыкаем. А в острог она нас не пускает, а што нам потребно со стены скидывает. Припас охотничий еще бы ничего, а собачек ловить трудно, потому они пуда по полтора-два у нас, звери добрые.»

«144 году июля в 31 день. Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова, память. Сей же час собравшись, с десятью ратными людьми плыть в Дальнебратский острог, дощаник взять у торговых людей на государя. Пороху и свинца взять, сколько надобно, которые ратные люди без пансырей тем пансыри взять и наручи. В том Дальнебратском остроге сыскать, каким обычаем воеводу медведь приел, да не было ли в том умысла. Да сведать, куда государев соболий ясак дели, да кто про зеленого соболя врать надоумил. А в Дальнебратском остроге стеречься, а то уж там девки мерещатся. И допрежь всего узнать, не настаивают ли опять мухомору, и самим того мухоморовава настою не пить никак.

Писано в воеводской избе Енисейского острогу»

#кошкин

Часть 2.

«144 году августа в 14 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Олександру Тупому, воеводе Енисейскому, челом бьет. 144 года августа в 1 день отплыл я иа дощанике как твоя милость велеть изволила, а со мной десять человек ратных людей в пансырях да куяках да шапках железных, с припасом, а проводником промышленный человек Пашка Яковов. Да плыли девять дней, а на десятый видели чудо: летел по небу зверь велик и толст на ногах толстых, уши растяписты, а вместо носа рука, сам малиновый. Хотел я того зверя из пищали стрелять, да Пашка Яковов удержал, а сказал: само отпустит. А настоя мухоморова я, государь мой не пью совсем, как ты и велел, да и горький он. Августа в 12 день приплыли в Дальнебрацкий острог, сразу я сыск учинил, как воеводу Хитрова-Задова погубили. А медведи захребтовые в избу ко мне пришли да головой винились: ходил де воевода к ним за ясаком третий раз за год, а листы, где они лапу прикладывали, все рвал и лаял их поносно. А им уж кроме живота и дать нечего. А как стал с них шкуру драть, в те поры осерчали и воеводу съели. И просят они, медведи захребтовые, государева прощения, а што с ратных людей пограбили – все вернут, только коней не вернут, двоих, потому што их тоже съели. И я тех медведей к присяге привел, да трех медвежат ясырями взял да за пристава в острог посадил. А настоя мухоморова я каждый день не пью ни капли, как ты, господин мой, велел. А рухлядь мягкую, шестнадцать сороков зеленых соболей с пупками и хвостами я тебе, господин, всю с этим письмом отправил. А што с девками делать не знаю, а они в остроге уже воем воют, а уже осень скоро и нам в поле зимовать не мочно. А вчера попадья метала с частокола щена Ивашке Плехину на промысел идти, так чуть меня не зашибла. А мухоморовый настой, господине, здесь не пьют совсем, потому мухоморов в этом году мало, а с прошлогодних не забирает.

Писано в воеводском шалаше у Дальнебрацкого острогу.»

«144 году сентября в 3 день. Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова, наказ строгий. Сведать у промышленных людей, да у тунгусов, да у медведей, коли и впрямь мухоморы не пьешь, нет ли у кого по анбарам да берлогам соболя черного, потому зеленого соболя нам на Русь посылать не мочно. А того зеленого соболя я счел да в анбары положил, да в Мангазею воеводе отошлю, штоб он отправил в Архангельский городок, может торговым людям аглицким немцам того зеленого соболя продадут. А девок окрещенных за ратных и промышленных людей замуж выдать, собак же со стены не метать, потому у нас в Енисейском остроге охотницкая собака по пяти рублев идет. Захребтовых медведей ясаком обложить, но шкур не драть, штоб они из государевой руки не побежали. А мухоморову настою не пить, потому што и прошлогодний мухомор, если под спудом настаивать, забирать может.

Писано в воеводской избе Енисейского острогу»

«144 году сентября в 20 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Александру Тупому, воеводе Енисейскому, челом бьет очень сильно. По анбарам да берлогам набралось черного соболя за прошлые годы пять сороков соболей добрых, да шесть вешных, худых, да кафтанов и шуб собольих на пупках двенадцать. А девок я всех замуж выдал, через то зелена вина в остроге не осталось, а што здешние промышленные люди вино курят – так то враки, а рожь ту триста пудов везли на дощаниках да ночью в тумане потопили. А сами вино не курим и мухомор на нем не настаиваем, потому под спудом если настоять, то малиновых зверей налетает до пяти, и шести, и семи, и утром по двору от лепешек не пройти, хотя на пашню вывезти – урожаю добро. А девок восемь безмужних осталось. А те девки сказывали: в прошлом годе бились тунгусы с брацкими людьми, да много брацких людей побили, а те хитрые дали ясак девками, потому мужиков у них мало стало. А тунгусы те, штоб девок зимой не кормить, их нам ясырями отправили. А што с восемью девкам делать – я не ведаю, хоть в острог нас пустили. А собак больше с частоколу не кидаем, потому – ненадобно, только метали с частокола торгового черкасского человека Порфишку Васильева Сикорскава. Тот Порфишка, мухомору совсем настоя не пив, хвалился, што летать как птица может, да просил с острога его пустить. Как мы его с башни пустили, так он летел, но недалеко да все вниз. А со второго разу тоже недалеко летел. А после третьего отпросился, потому головой о камень ушибся, да камень разбил и через то голова болит. Тогда поп Офонасий говорил: это де гордыня человеческая, а тот Порфишка лаялся, што на ветер не поправился.

Писано в воеводской избе у Дальнебрацкого острогу, а што пятно, то попадья мою Наталку шти варить учила»

«144 году октября в 12 день. Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова, память крепкая. Незамужних ясырских девок у попадьи оставить на зиму, весной пришлют литовских людей полоняников на пашню – выдадим за них. Порфишку Васильева боле со стены не бросать, штоб камней зря не ломал, а прилетят дивные звери – звать смотреть, пусть учится. А триста пудов ржи другой год с тебя взыщу, так што вели пахотным людям вывозить лепешки на пашню.

Писано в воеводской избе Енисейского острогу, а моя жена говорит: мясо для штей надо дольше варить»

«144 году октября в 20 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Александру Тупому, воеводе Енисейскому, просит смилостивиться, челом не бью, зане голова болит сильно. Октября в 15 день пришла мне весть, што тунгусский князец Обсыка, совокупиша князьцы немирныя идет к острогу, а силы с ним пять сот человек без малого. Помоляся усердно, выехал я со вси ратные люди, и охочие промышленные и пахотные люди навстречу тому Обсыке оружно и конно. И встретили его на пашне промышленного человека Пашка Яковлева, да стали тунгусы по нам стрелять из луков, мы же стали бить огненным боем. А как осень-то сухая была, без дождя, оттого огненного пущания загорелась трава сухая, а с той травы перекинулся огонь Яковлев анбар, а он в том анбаре коноплю хранил, што мы по твоему, господине, наказу, высеваем, штоб государевым кочам канаты вить. А как анбар с коноплей занялся, то больше мы два дня ничего не упомним, а как прошло два дня, то тунгусские люди уже к себе побежали, только ясырей оставили. А те ясыри сказывали, што Обсыка челом добил и ясак заплатил и сказал, што из государевой руки не выйдет, а к зиме креститься обещал, а што до того было, то ясыри не говорили, а пытать я их не стал.

Так, господине, врагов государевых мы, сироты, одолели, да тунгусов немирных под его руку привели, только голова што-то сильно болит

Писано в воеводской избе у Дальнебрацкого острогу, а мясо в шти Наталка довольно варит»

#кошкин