Стивен Кинг
Поле боя

Часть 5.

Он извернулся, просунул в окошко ногу… Мгновением позже Реншо стоял на карнизе. Стараясь не думать об ужасающей пропасти под ногами, о том, что будет, если хоть один вертолет вылетит вслед за ним, Реншо двигался к углу здания.

Осталось четыре метра… Три… Ну вот дошел. Он остановился, прижавшись грудью к грубой поверхности стены, раскинув по ней руки, ощущая баллон в нагрудном кармане и придающий уверенность вес «магнума» за поясом.

Теперь надо обогнуть этот проклятый угол.

Он осторожно поставил за угол одну ногу и перенес на нее вес тела. Теперь острый как бритва угол здания врезался ему в грудь и живот. Боже мой, пришла ему в голову безумная мысль, я и не знал, что они так высоко залетают.

Его левая нога соскользнула с карниза.

В течение жуткой бесконечной секунды он покачивался над бездной, отчаянно размахивая правой рукой, чтобы удержать равновесие, а в следующее мгновение обхватил здание с двух сторон, обнял, как любимую женщину, прижавшись лицом к его острому углу, судорожно дыша.

Мало-помалу он перетащил за угол и левую ногу.

До террасы оставалось метров девять.

Еле дыша, он добрался до нее. Дважды ему приходилось останавливаться — резкие порывы ветра грозили сбросить его с карниза.

Наконец он схватился руками за железные перила, украшенные орнаментом.

Реншо бесшумно залез на террасу, через стеклянную дверь заглянул в гостиную. Он подобрался к ним сзади, как и хотел.

Четыре пехотинца и вертолет охраняли сундучок. Наверное, остальные с ракетной установкой расположились перед дверью в ванную.

Так. Резко, как полицейские в кино- и телефильмах, ворваться в гостиную, уничтожить тех, что у сундучка, выскочить из квартиры и быстро на такси в аэропорт. Оттуда в Майами, там найти поставщика идей — мамочку Морриса. Реншо подумал, что, возможно, сожжет ей физиономию из огнемета. Это было бы идеально справедливым решением.

Он снял рубашку, оторвал длинный лоскут от рукава, бросил остальное и откусил пластмассовый носик от баллона с жидкостью для зажигалки. Один конец лоскута засунул в баллон, вытащил и засунул туда другой, оставив снаружи сантиметров двенадцать смоченной жидкостью ткани.

Реншо достал зажигалку, глубоко вздохнул, чиркнул колесиком, поджег лоскут, с треском отодвинул стеклянную дверь и бросился внутрь.

Роняя капли жидкого пламени на ковер, Реншо бежал через гостиную. Вертолет сразу же пошел на него, как камикадзе. Реншо сбил его рукой, не обратив внимания на резкую боль, распространившуюся по руке, — вращающиеся лопасти разрубили ее.

Крошечные пехотинцы бросились в сундучок.

Все остальное произошло мгновенно.

Реншо швырнул газовый баллон, превратившийся в огненный шар, мгновенно повернулся и бросился к входной двери.

Он так и не успел понять, что произошло.

Раздался грохот, как будто стальной сейф скинули с большой высоты. Только этот грохот отозвался по всему зданию, и оно задрожало, как камертон.

Дверь его роскошной квартиры сорвало с петель, и она вдребезги разбилась о дальнюю стену.


Держась за руки, мужчина и женщина шли внизу по улице. Они посмотрели наверх и как раз увидели огромную белую вспышку, словно сразу зажглась сотня прожекторов.

— Кто-то сжег пробки, — предположил мужчина. — Наверное…

— Что это? — спросила его спутница.

Какая-то тряпка медленно и лениво падала рядом с ними. Мужчина протянул руку, поймал ее:

— Господи, мужская рубашка, вся в крови и в маленьких дырочках.

— Мне это не нравится, — занервничала женщина. — Поймай такси, Раф. Если что-нибудь случилось, придется разговаривать с полицией, а я не должна быть сейчас с тобой.

— Разумеется.

Он огляделся, увидел такси, свистнул. Тормозные огни машины загорелись — мужчина и его спутница побежали к такси.

Они не видели, как у них за спиной, рядом с обрывками рубашки Джона Реншо, приземлился листочек бумаги, на котором угловатым с обратным наклоном почерком было написано:

«ЭЙ, ДЕТИШКИ! ТОЛЬКО В ЭТОМ ВЬЕТНАМСКОМ СУНДУЧКЕ!

(Выпуск скоро прекращается)

- 1 ракетная установка
- 20 ракет «Твистер» класса «земля-воздух»
- 1 термоядерный заряд, уменьшенный до масштаба набора».

#кинг

Петр Бормор
Черный властелин и другие. 4

— Опять вы, — поморщился Темный Властелин.

— Да! — с вызовом заявила Принцесса. — Готовься, сейчас бить будем.

— Понимаю, понимаю, — протянул Темный Властелин, вставая. — Финальная битва Добра и Зла, куда же без этого. В черном углу ринга — я. А в красном… а кто, кстати, в красном?

— Я! — Принцесса сделала шаг вперед и гордо выставила плечико.

— В красном углу ринга — Главная Героиня, — кивнул Темный Властелин. — Отлично. Дамы — вперед. Как всегда. Ну что ж, подходите, Ваше Высочество, а эти мускулистые молодые люди пусть постоят в сторонке, пока я Вас буду убивать.

Спутники Принцессы насупились, один из них, высокий тонкий Полуэльф, скинул на пол плащ и заслонил собой Принцессу.

— Я буду драться с тобой, исчадие Зла! Как мужчина с мужчиной!

— О, замечательно! — Темный Властелин расплылся в довольной улыбке. — Это по-нашему, это я уважаю! Все время держаться в тени, на вторых ролях, чтобы в последний момент протиснуться на заглавную роль! Молодец. Да еще оттерев в сторону свою возлюбленную! Достойный противник. С удовольствием скрещу с тобой шпаги.

— Возлюбленную?! — Варвар ухватил Полуэльфа за грудки и приподнял. — Ты… ты!..

— Да кого ты слушаешь?! — пролепетал Полуэльф. — Он же Темный, ему верить нельзя!

Варвар отшвырнул Полуэльфа в сторону и, мрачно набычившись, шагнул к Властелину.

— Ну ты! Я не знаю… Но я тебя сейчас… Я человек простой!..

— Прекрасный выбор! — прокомментировал Темный Властелин. — Сила есть, ничего другого не надо. Действительно, чего стоит королевское достоинство или Изначальная кровь рядом с таким простым первобытным напором! Граждане, пропустите молодого человека, дайте ему возможность совершить величайший подвиг всех времен и народов.

— А вот фигушки! — Гном отстранил засмущавшегося Варвара и повел в воздухе двуручным топором. — Я девяносто лет мечтал об этой минуте…

— Браво, браво! — захлопал в ладоши Темный Властелин. — Иди сюда, благородный старый карлик. Это дело не для здоровых молодых героев, а только для таких, как ты — умудренных опытом, согбенных под тяжестью прожитых лет, почтенных старцев… Или тут есть более достойные?

— Нет! Я молодой! — Халфлинг, о котором все едва не забыли торопливо отползал в сторонку, прикрываясь фикусом. — Я молодой, — исступленно шептал он себе под нос, — совсем не благородный, и жалкий, и слабенький, и вообще трикстер!

— Ну вот что! — Принцесса решительно помахала в воздухе мечом. — Я здесь главная! Это моя битва, и моя королевская воля…

— Я тебе не позволю! — Полуэльф пытался встать на ноги, но его всякий раз небрежно опрокидывал Варвар, со словами «а я тебе не позволю!».

— Только дайте мне до него добраться! — пыхтел Гном, упорно карабкаясь на высокую ступеньку. — Да подсадите же, кто-нибудь!

— Правильно, правильно, — радостно кивал Темный Властелин. — Чего со мной церемониться, навалитесь всем скопом во славу Добра и Света, то-то будет веселья!

#бормор

Макс Фрай
Мёд

Мучительно хотелось меду. Так нужен был ему мед — хоть плачь.

Но он не плакал. Он летел, все выше и выше, стремительно приближался к древесной кроне, почти бесконечно далекой от земли. Бормотал под нос: «Я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь…»

Он, конечно, не был тучей, да и медведем, строго говоря, не был. Но полет должен сопровождаться песней, хоть какой-нибудь, так ему тогда казалось. Вот и напевал свою кричалку-сопелку за неимением лучшего. Получалось не слишком складно — ну да с чего бы ему вдруг заговорить складно? Меда-то как не было, так и нет.

Он поднимался все выше и выше. В какой-то момент ему показалось, что предприятие на сей раз вполне может увенчаться успехом, но нет. Опять ничего не вышло. Его заметили, узнали, ему дали отпор, как всегда.
Как всегда.

Падение было не столько болезненным, сколько унизительным. Благоуханный мед по-прежнему оставался недоступным.

В тот день Один окончательно убедился, что украсть или взять силой Мед Поэзии не получится. Раздал воздушные шарики валькириям и пошел договариваться о честном обмене.

#фрай

Джордж Карлин
Две заповеди

Часть 1.

Мне не дают покоя десять заповедей. Почему, черт возьми, их десять? Столько не нужно. По-моему, список искусственно раздули. Здесь явный нагон строк.

И вот как все было. Где-то пять тысяч лет назад кучка религиозных и политических активистов собралась обсудить, как половчее управлять народом и держать его в узде. Понимая, что люди по большей части дураки и поверят всему, что им скажут, эти ребятки просто объявили, будто Бог — собственной персоной — передал одному из них список с десятью заповедями и хочет, чтобы этим заповедям все следовали. А случилось это все якобы на вершине горы, когда никого не было вокруг.

Однако позвольте спросить: когда эти парни сидели и все это придумывали, почему они остановились именно на десятке? Десять заповедей? Потому что десять — это звучит солидно. Это звучит официально. Они понимали, что если пунктов будет одиннадцать, их никто не примет всерьез. Люди будут говорить: «Ты че, прикалываешься? Одиннадцать заповедей? Да иди ты на хер!»

То ли дело десять! Десять — это серьезно. Это основа десятичной системы, это декада. Это психологически комфортное число: десятка лучших, первая десятка деятелей преступного мира, десятка самых стильных. Словом, то, что заповедей десять, — это чистый маркетинг. Ну а сам список — очевидная чепуха. По сути, это политический документ, искусственно раздутый ради лучших продаж.

Сейчас я вам покажу, как можно сократить число заповедей и получить чуть более логичный и практичный перечень. Начнем с первых трех пунктов, и я возьму римско-католический вариант (И в римско-католической традиции, и в православии, и в протестантизме изложение десяти заповедей имеет свои отличия от текста еврейского Пятикнижия), потому что именно им меня пичкали в детстве.

И раз уж мы взялись соединять заповеди, то у меня есть еще одна парочка:

НЕ ПРЕЛЮБОДЕЙСТВУЙ.
НЕ ЖЕЛАЙ ЖЕНЫ БЛИЖНЕГО ТВОЕГО.

Снова два правила, запрещающие одно и то же, на сей раз супружескую неверность. Разница между ними лишь в том, что в последнем случае неверность — мысленная. И я не думаю, что следует запрещать помыслы о чужих женах: иначе о чем думать парню, когда он соберется погонять лысого?

Но супружеская верность — неплохая идея, я предлагаю сохранить ее, а заповедь назовем «Не изменяй». И вот их уже четыре.

#карлин

Часть 2.

Если же еще подумать, то честность и верность — это части одной большей добродетели. Значит, мы можем объединить две заповеди о верности с двумя заповедями о честности и, заменив негативные формулировки позитивными, сказать так: «Всегда будь честным и верным». Таким образом, их осталось три. Дальше.

НЕ ЖЕЛАЙ НИЧЕГО, ЧТО У БЛИЖНЕГО ТВОЕГО.

Ну, это просто глупость. Зависть — это то, что движет экономику: у соседки есть вибратор, играющий «Придите, верные, с весельем» («Придите к Младенцу» — популярный католический гимн ) — значит, должен быть и у тебя. Зависть создает рабочие места. Оставьте ее в покое.

Выкидываем зависть, и остается две заповеди: комбинированная — о верности/честности и еще одна, которую мы пока не упоминали.

НЕ УБИВАЙ.

Убийство. Пятая заповедь. Однако, немного поразмыслив, вы поймете, что убийство никогда не смущало церкви и вероучения. Ни капельки. Во имя Господа убивают больше, чем по любой другой причине.
Возьмите ирландскую заварушку, Ближний восток, крестовые походы, инквизицию, убийства врачей за аборты здесь, у нас, и, конечно, Всемирный торговый центр, и вы поймете, насколько верующие послушны заповеди «Не убивай». Очевидно, для религиозных людей — особенно для самых истовых — убийство допустимо. Все зависит лишь от того, кто убивает и кто будет убит.

Итак, ребята, учитывая все сказанное, предлагаю вам мои скорректированные Две Заповеди:

Первая:
ВСЕГДА БУДЬ ЧЕСТНЫМ И ВЕРНЫМ, ОСОБЕННО С ТЕМИ, КТО ОБЕСПЕЧИВАЕТ ТЕБЕ ПЕРЕПИХОН.

И вторая:
СТАРАЙСЯ, ПО ВОЗМОЖНОСТИ, НИКОГО НЕ УБИВАТЬ,
РАЗУМЕЕТСЯ, ЕСЛИ ТОЛЬКО ЭТИ ЛЮДИ НЕ МОЛЯТСЯ ДРУГОМУ НЕВИДИМОМУ МСТИТЕЛЮ, ОТЛИЧНОМУ ОТ ТВОЕГО.

Двух вполне хватает, ребята. Моисей мог бы снести их с горы в кармане. И если бы список заповедей был таким, я бы не возражал, чтобы тот высокоумный судья из Алабамы (Имеется в виду судья Рой Мур, установивший в 2001 г. в вестибюле городского суда гранитные скрижали с выбитыми на них десятью заповедями. По решению суда изваяние в 2003 г. демонтировали. История с установкой скрижалей имела широкий резонанс в обществе) выставил их посреди вестибюля в здании суда. Но только если бы он добавил и третью заповедь:

ДЕРЖИ СВОЮ ВЕРУ ПРИ СЕБЕ!!!

#карлин

О. Генри
Сердца и руки

Часть 1.

В Денвере Балтиморский экспресс брали с бою. В одном из вагонов удобно и даже с комфортом, как свойственно бывалым пассажирам, устроилась очень хорошенькая, изысканно одетая девушка. Среди тех, кто только что сел в поезд, были двое, оба молодые, один – красивый, с дерзким, открытым лицом и такой же повадкой; другой – озабоченный, угрюмый, грузноватого телосложения, просто одетый. Они были пристегнуты друг к другу наручниками.

Двое двинулись по вагону, где незанятой оставалась лишь скамья напротив хорошенькой пассажирки. Сюда, к ней лицом, но против движения поезда, и сели неразлучные двое. Взгляд девушки, чужой, равнодушный, скользнул по ним мимоходом, и вдруг на ее лице расцвела прелестная улыбка, круглые щеки зарделись нежным румянцем, она протянула вперед маленькую руку в серой перчатке. Первые же звуки ее голоса, грудного, мелодичного и уверенного, возвестили о том, что, когда его владелица говорит, ее слушают и она к этому привыкла.

– Что ж, мистер Истон, если вам угодно, чтобы я заговорила первой, извольте. Вы нарочно не узнаете старых друзей, если встречаетесь с ними на Западе?

Услышав ее голос, тот, что помоложе, встрепенулся, секунду помедлил, как бы преодолевая легкое замешательство, но тут же справился с собой и схватил левой рукой протянутую руку.

– Как не узнать, – сказал он с усмешкой. – Мисс Фэрчайлд! Прошу извинить, что здороваюсь левой рукой, правая в настоящую минуту занята другим.

Он чуть приподнял правую руку, скованную блестящим «браслетом» на запястье с левой рукой его спутника. Радость в глазах девушки медленно угасла, сменяясь ужасом и недоумением. Румянец сошел с ее щек. Рот приоткрылся огорченно и разочарованно. Истон, словно наблюдая что-то забавное, коротко засмеялся и собрался было заговорить опять, но его опередил второй. Все это время острые, смышленые глаза угрюмого пассажира исподтишка следили за выражением ее лица.

– Вы уж простите, мисс, что я к вам обращаюсь, только я вижу, вы знакомы с шерифом. Так, может, попросили бы, пусть замолвит за меня словечко, когда прибудет в тюрьму. Он вам не откажет, а мне все же будет послабление. Он ведь сажать меня везет, в Леве-нуэрт. На семь лет, за подлог.

– Ах вот что! – сказала пассажирка, глубоко вздохнув, и лицо ее опять порозовело. – Вот чем вы тут занимаетесь! Стали шерифом?

#генри

Часть 2.

– Мисс Фэрчайлд, милая, надо же мне было чем-то заняться, – спокойно сказал Истон. – Деньги имеют свойство улетучиваться сами по себе, а за теми, с кем вы и я водили знакомство в Вашингтоне, без денег не угнаться. Подвернулся случай на Западе, вот я и… конечно, шерифу далековато до посла, но все же…

– А посол у нас больше не бывает, – с живостью отозвалась девушка. – И незачем ему вообще было к нам ездить. Вы могли бы знать это. Ну а вы теперь, значит, заправский герой Дикого Запада, скачете верхом, стреляете, и на каждом шагу вас подстерегают опасности. Да, в Вашингтоне живут по-другому. А вас там многим не хватало в кругу старых знакомых.

Глаза девушки, чуть расширясь, снова зачарованно устремились к сверкающим наручникам.

– Вы насчет них не сомневайтесь, мисс, – сказал второй. – Шерифы всегда пристегивают к себе арестантов наручниками, чтобы не сбежали. Мистер Истон свое дело знает.

– Скоро ли вас ждать обратно в Вашингтон? – спросила пассажирка.

– Боюсь что не скоро, – сказал Истон. – Видно, кончились для меня беззаботные деньки.

– Мне страшно нравится на Западе, – без всякой связи с предыдущим сказала девушка. Глаза у нее мягко светились. Она отвела их к вагонному окну. Она заговорила прямо и просто, без гладких оборотов, предписанных воспитанием и правилами хорошего тона: – Мы с мамой прожили это лето в Денвере. Неделю назад она уехала домой, потому что прихворнул отец. Я прекрасно могла бы жить на Западе. По-моему, здешний воздух очень полезен для здоровья. И не в деньгах счастье. Но некоторые люди такие глупые и так все неверно понимают…

– Послушайте, это нечестно, начальник, – ворчливо сказал угрюмый. – У меня вся глотка пересохла и курить охота с утра. Неужели еще не наговорились? Взяли бы да отвели человека в вагон для курящих. Помираю без трубки.

Скованные друг с другом путники поднялись, и на лице у Истона появилась прежняя ленивая усмешка.

– Грех отказать в такой просьбе, – сказал он беспечно. – Нет лучше друга у обездоленных, чем табачок. До свидания, мисс Фэрчайлд. Ничего не поделаешь, служба.

Он подал ей руку на прощанье.

– Так жаль, что вы не на Восток, – сказала она, вновь облачаясь в латы воспитания и хорошего тона. – Но вам, очевидно, никак нельзя не ехать в Левенуэрт?

– Да, – сказал Истон. – Никак нельзя.

И двое стали бочком пробираться вдоль прохода к вагону для курящих.

Два пассажира с соседней скамьи слышали почти весь разговор. Один сказал:

– Душевный малый, этот шериф. Здесь, на Западе, попадается славный народ.

– А не молод он для эдакой должности? – спросил второй.

– Почему молод! – воскликнул первый. – По-моему… Постойте, да разве вы не поняли? Ну подумайте сами – какой же шериф пристегнет арестованного к своей правой руке?

#генри

Илья Ильф, Евгений Петров
Интриги

Часть 1.

С товарищем Бабашкиным, освобожденным секретарем месткома, стряслась великая беда.

Десять лет подряд членская масса выбирала Бабашкина освобожденным секретарем месткома, а сейчас, на одиннадцатый год, не выбрала, не захотела.

Черт его знает, как это случилось! Просто непонятно.

Поначалу все шло хорошо. Председатель докладывал о деятельности месткома, членская масса ему внимала, сам Бабашкин помещался в президиуме и моргал белыми ресницами. В зале стоял привычный запах эвакопункта, свойственный профсоюзным помещениям. (Такой запах сохранился еще только в залах ожидания на отсталых станциях, а больше нигде уже нет этого портяночно-карболового аромата.)

Иногда Бабашкин для виду водил карандашом по бумаге, якобы записывая внеочередные мысли, пришедшие ему на ум в связи с речью председателя. Два раза он громко сказал: «Правильно». Первый раз, когда речь коснулась необходимости активной борьбы с недостаточной посещаемостью общих собраний, и второй раз, когда председатель заговорил об усилении работы по внедрению профзнаний. Никто в зале не знал, что такое профзнания, не знал и сам Бабашкин, но ни у кого не хватило гражданского мужества прямо и откровенно спросить, что означает это слово. В общем, все шло просто чудесно.

На Бабашкине были яловые сапоги с хромовыми головками и военная гимнастерка. Полувоенную форму он признавал единственно достойной освобожденного члена месткома, хотя никогда не участвовал в войнах.

— А теперь приступим к выборам, — сказал председатель, делая ударение на последнем слоге.

Профсоюзный язык — это совершенно особый язык. Профработники говорят: выбора, договора, средства, процент, портфель, квартал, доставка, добыча.

Есть еще одна особенность у профработника. Начиная свою речь, он обязательно скажет: «Я, товарищи, коротенько», а потом говорит два часа. И согнать с трибуны его уже невозможно.

Приступили к выборам.

Обычно председатель зачитывал список кандидатов. Бабашкин вставал и говорил, что «имеется предложение голосовать в целом»; членская масса кричала: «Правильно, давай в целом, чего там!»; председатель говорил: «Позвольте считать эти аплодисменты…»; собрание охотно позволяло; все радостно бежали по домам, а для Бабашкина начинался новый трудовой год освобожденного секретарства. Он постоянно заседал, куда-то кооптировался, сам кого-то кооптировал, иногда против него плели интриги другие освобожденные члены, иногда он сам плел интриги. Это была чудная кипучая жизнь.

А тут вдруг начался кавардак.

Прежде всего собрание отказалось голосовать список в целом.

— Как же вы отказываетесь, — сказал Бабашкин, демагогически усмехаясь, — когда имеется предложение? Тем более что по отдельности голосовать надо два часа, а в целом — пять минут, и можно идти домой.

Однако членская масса с каким-то ребяческим упрямством настояла на своем.

#ильфпетров

Часть 2.

Бабашкину было ужасно неудобно голосоваться отдельно. Он чувствовал себя как голый. А тут еще какая-то молодая, член союза, позволила себе резкий, наглый, безответственный выпад, заявив, что Бабашкнн недостаточно проводил работу среди женщин и проявлял нечуткое отношение к разным вопросам.

Дальше начался кошмарный сон.

Бабашкина поставили на голосование и не выбрали.

Еще некоторое время ему представлялось, что все это не всерьез, что сейчас встанет председатель и скажет, что он пошутил, и собрание с приветливой улыбкой снова изберет Бабашкина в освобожденные секретари.

Но этого не произошло.

Жена была настолько уверена в непреложном ходе событий, что даже не спросила Бабашкина о результатах голосования. И вообще в семье Бабашкиных слова «выборы, голосование, кандидатура» хотя И часто произносились, но никогда не употреблялись в их прямом смысле, а служили как бы добавлением к портфелю и кварталу.

Утром Бабашкин побежал в областной профсовет жаловаться на интриги, он ходил по коридорам, всех останавливал и говорил: «Меня не выбрали», — говорил таким тоном, каким обычно говорят: «Меня обокрали». Но никто его не слушал. Члены совета сами ждали выборов и со страхом гадали о том, какой процент из них уцелеет на своих постах. Председатель тоже был в ужасном настроении, громко, невпопад говорил о демократии и при этом быстро и нервно чесал спину металлической бухгалтерской линейкой.

Бабашкин ушел, шатаясь.

Дома состоялся серьезный разговор с женой.

— Кто же будет тебе выплачивать жалованье? — спросила она с присущей женщинам быстротой соображения.

— Придется переходить на другую работу, — ответил Бабашкин. — Опыт у меня большой, стаж у меня тоже большой, меня всюду возьмут в освобожденные члены.

— Как же возьмут, когда надо, чтоб выбрали?

— Ничего, с моей профессией я не пропаду.

— С какой профессией?

— Что ты глупости говоришь! Я профработник. Старый профработник. Ей-богу, даже смешно слушать.

Жена некоторое время внимательно смотрела на Бабашкина и потом сказала:

— Твое счастье, что я умею печатать на машинке. Это была умная женщина.

Вечером она прибежала домой, взволнованная и счастливая.

— Ну, Митя, — сказала она, — я все устроила. Только что я говорила с соседским управдомом, как раз им нужен дворник. И хорошие условия. Семьдесят пять рублей в месяц, новые метлы и две пары рукавиц в год. Пойдешь туда завтра наниматься. А сегодня вечером Герасим тебя выучит подметать. Я уже с ним сговорилась за три рубля.

Бабашкин молча сидел, глядя на полку, где стояло толстое синее с золотом Собрание сочинений Маркса, которое он в суматохе профсоюзной жизни так и не успел раскрыть, и бормотал:

— Это интриги! Факт! Я этого так не оставлю.

#ильфпетров

Евгений Лукин
Жизнь во Вселенной…

Жизнь во Вселенной текла своим чередом. Гасли старые звезды, взрывались новые, а иногда и сверхновые. Остальные звезды просто светили: кто красным, кто оранжевым, кто голубым, а может, и еще каким-то другим светом. У некоторых звезд были планеты. Среди девяти, а может и десяти планет, вокруг небольшой желтой звездочки вращалась крохотная планетка, на которой происходили любопытные события. В остывающих океанах зашевелились вдруг комочки органического вещества. Делясь и соединяясь, они постепенно выросли, некоторые вышли на сушу, а кое-кто попытался даже мыслить. Вначале планета не обратила на них никакого внимания, но когда маленькие лохматые существа, прыгавшие до этого по деревьям, спустились на землю, встали на задние лапы и схватились за дубины, она задумалась: «Зачем? Почему? — планета неторопливо размышляла: — А что дальше?.. Колесо?.. Паровой двигатель?.. Атомный реактор?.. — она забеспокоилась. — Но это же разум!!!»

Догадка потрясла планету и землетрясениями прокатилась по ее поверхности, проснулись старые и вырвались из недр новые вулканы, испепелившие все, что могло гореть, а потоки воды, после выпавших затем ливней, смыли оставшийся пепел обратно в океаны. Планета облегченно вздохнула и снова принялась наблюдать за комочками органического вещества, весело резвящимися в остывающих океанах.

Жизнь во Вселенной текла своим чередом.

#лукин

Сергей Довлатов
Эмигранты

Район Новая Голландия – один из живописных уголков Ленинграда…
Путеводитель

Солнце вставало неохотно. Оно задевало фабричные трубы. Бросалось под колеса машин на холодный асфальт. Блуждало в зарослях телевизионных антенн.
В грязном маленьком сквере проснулись одновременно Чикваидзе и Шаповалов.

Ах, как славно попито было вчера! Как громко спето! Какие делались попытки танца! Как динамичен был замах протезом! Как интенсивно пролагались маршруты дружбы и трассы взоров! Как был хорош охваченный лезгинкой Чикваидзе! (Выскакивали гривенники из карманов, опровергая с легким звоном примат материи над духом.) И как они шатались ночью, поддерживая сильными боками дома, устои, фонари… И вот теперь проснулись на груде щебня…

Шаповалов и Чикваидзе порылись в складках запачканной мятой одежды. Был извлечен фрагмент копченой тюльки, перышко лука, заржавевший огрызок яблока. Друзья молча позавтракали.
Познакомились они недавно. Их сплотила драка около заведения шампанских вин. В тесноте поссориться недолго. Обувь летняя, мозоли на виду.

– Я тебя зарежу! – вскричал Чикваидзе. (Шаповалов отдавил ему ногу.)

– Не тебя, а вас, – исправил Шаповалов. Затем они долго боролись на тротуаре. И вдруг Чикваидзе сказал, ослабив пальцы на горле Шаповалова:
– Вспомнил, где я тебя видел. На премьере Тарковского в Доме кино…

С тех пор они не расставались.

Дома обступили маленький сквер. Бледное солнце вставало у них за плечами. Остатки ночной темноты прятались среди мусорных баков.

Друзья поднялись и вышли на улицу, залитую робким апрельским солнцем.

– Где мы находимся? – обращаясь к первому встречному, спросил Чикваидзе.

– В Новой Голландии, – спокойно ответил тот. Качнулись дома. Запятнанные солнцем фасады косо поползли вверх. Мостовая, рванувшись из-под ног, скачками устремилась к горизонту.

– Ничего себе, – произнес Шаповалов, – хорошенькое дело! В Голландию с похмелья забрели!

– Беда, – отозвался Чикваидзе, – пропадем в незнакомой стране!

– Главное, – сказал Шаповалов, – не падать духом. Ну, выпили. Ну, перешли границу. Расскажем все чистосердечно, может, и простят…

– Я хочу домой, – сказал Чикваидзе. – Я не могу жить без Грузии!

– Ты же в Грузии сроду не был.

– Зато я всю жизнь щи варил из боржоми.

Друзья помолчали. Мимо с грохотом проносились трамваи. Тихо шептались постаревшие за ночь газеты.

– Обрати внимание! – закричал Чикваидзе. – Вот изверги! Чернокожего повели линчевать!

И верно. По людной улице, возвышаясь над толпой, шел чернокожий. Его крепко держали под руки две стройные блондинки…

– Будем тайком на родину пробираться, – сказал Чикваидзе.

– Беднейшие слои помогут, – откликнулся Шаповалов.

Они перешли мост. Затем миновали аптеку и пестрый рынок.

– Противен мне берег турецкий, – задушевно выводил Чикваидзе.

– И Африка мне ни к чему, – вторил ему Шаповалов.

Друзья шли по набережной. Свернули на людную улицу. Поблескивали витрины. Таяло мороженое. Улыбались женщины и светофоры.

– Посмотри, благодать-то какая! – неожиданно воскликнул Шаповалов.

– Живут неплохо, – поддакнул Чикваидзе.

– А как одеты!

– Ведь это – Запад!

– Кругом асфальт! Полно машин! А солнце?!

– Еще бы! Тут за этим следят! Возникла пауза. Ее нарушил Шаповалов.

– Датико, я хочу с тобой поговорить.

– И я.

– А ты презирать меня не будешь?

– Нет. А ты?

– Может быть, того… Ну, как его?.. Убежища попросим… Опять же, частная торговля…

– Ночные рестораны!

– Законы джунглей!

– Торжество бездуховности!

– Ковбойские фильмы!

– Моральное и нравственное разложение! – зажмурился Чикваидзе…

Через минуту друзья, обнявшись, шагали в сторону площади. Там, достав из кобуры горсть вермишели, завтракал блюститель порядка, расцветкою напоминавший снегиря.

#довлатов

Альфред Бестер
Старик

Часть 1.

— В былые дни, — сказал Старый, — были Соединенные Штаты, и Россия, и Англия, и Испания, и Россия, и Англия, и Соединенные Штаты. Страны. Суверенные государства. Нации. Народы.

— И сейчас есть народы, Старый.

— Кто ты? — внезапно спросил Старый.

— Я Том.

— Том?

— Нет, Том.

— Я и сказал Том.

— Вы неправильно произнесли, Старый. Вы назвали имя другого Тома.

— Вы все Томы, — сказал Старый угрюмо. — Каждый Том… все на одно лицо.

Он сидел, трясясь на солнце и ненавидя этого молодого человека. Они были на веранде госпиталя. Улица перед ними пестрела празднично одетыми людьми, мужчинами и женщинами, чего-то ждущими. Где-то на улицах красивого белого города гудела толпа, возбужденные возгласы медленно приближались сюда.

— Посмотрите на них. — Старый угрожающе потряс своей палкой. — Все до одного Томы. Все Дейзи.

— Нет, Старый, — улыбнулся Том. — У нас есть и другие имена.

— Со мной сидела сотня Томов, — прорычал Старый.

— Мы часто используем одно имя, Старый, но по-разному произносим его. Я не Том, Том или Том. Я Том.

— Что это за шум? — спросил Старый.

— Это Галактический Посол, — снова объяснил Том. — Посол с Сириуса, такая звезда в Орионе. Он въезжает в город. Первый раз такая персона посещает Землю.

— В былые дни, — сказал Старый, — были настоящие послы. Из Парижа, и Рима, и Берлина, и Лондона, и Парижа, и… да. Они прибывали пышно и торжественно. Они объявляли войну. Они заключали мир. Мундиры и сабли и… и церемонии. Интересное время! Смелое время!

— У нас тоже смелое и интересное время, Старый.

— Нет! — загремел старик, яростно взмахнув палкой. — Нет страстей, нет любви, нет страха, нет смерти. В ваших жилах больше нет горячей крови. Вы сама логика. Вы сами — смерть! Все вы, Томы. Да.

— Нет, Старый. Мы любим. Мы чувствуем. Мы многого боимся. Мы уничтожили в себе только зло.

— Вы уничтожили все! Вы уничтожили человека! — закричал Старый. Он указал дрожащим пальцем на Тома. — Ты! Сколько крови в твоих, как их! Кровеносных сосудах?

— Ее нет совсем, Старый. В моих венах раствор Таймера. Кровь не выдерживает радиации, а я исследую радиоактивные вещества.

— Нет крови. И костей тоже нет.

— Кое-что осталось, Старый.

— Ни крови, ни костей, ни внутренностей, ни… ни сердца. Что вы делаете с женщиной? Сколько в тебе механики?

— Две трети, Старый, не больше, — рассмеялся Том. — У меня есть дети.

— А у других?

— От тридцати до семидесяти процентов. У них тоже есть дети. То, что люди вашего времени делали со своими зубами, мы делаем со всем телом. Ничего плохого в этом нет.

— Вы не люди! Вы монстры! — крикнул Старый. — Машины! Роботы! Вы уничтожили человека!

Том улыбнулся.

— В машине так много от человека, а в человеке от машины что трудно провести границу. Да и зачем ее проводить. Мы счастливы, мы радостно трудимся, что тут плохого?

— В былые дни, — сказал Старый, — у всех было настоящее тело. Кровь и нервы, и внутренности — все как положено. Как у меня. И мы работали и… и потели, и любили, и сражались, и убивали, и жили. А вы не живете, вы функционируете: туда-сюда… Комбайны, вот вы кто. Нигде я не видел ни ссор, ни поцелуев. Где эта ваша счастливая жизнь? Я что-то не вижу.

— Это свидетельство архаичности вашей психики, — сказал серьезно Том, — Почему вы не позволяете реконструировать вас? Мы бы могли обновить ваши рефлексы, заменить…

— Нет! Нет! — в страхе закричал Старый. — Я не стану еще одним Томом.

Он вскочил и ударил приятного молодого человека палкой. Это было так неожиданно, что тот вскрикнул от изумления. Другой приятный молодой человек выбежал на веранду, схватил старика и бережно усадил его в кресло. Затем он повернулся к пострадавшему, который вытирал прозрачную жидкость, сочившуюся из ссадины.

— Все в порядке, Том?

— Чепуха. — Том со страхом посмотрел на Старого. — Знаешь, мне кажется, он действительно хотел меня ранить.

— Конечно. Ты с ним в первый раз? Мы им гордимся. Это уникум. Музей патологии. Я побуду с ним. Иди посмотри на Посла.

#бестер

Часть 2.

Старик дрожал и всхлипывал.

— В былые дни, — бормотал он, — были смелость и храбрость, и дух, и сила, и красная кровь, и смелость, и…

— Брось, Старый, у нас тоже все есть, — прервал его новый собеседник, — Когда мы реконструируем человека, мы ничего у него не отнимаем. Заменяем испорченные части, вот и все.

— Ты кто? — спросил Старый.

— Я Том.

— Том?

— Нет, Том. Не Том, а Том.

— Ты изменился.

— Я не тот Том, который был до меня.

— Все вы Томы, — хрипло крикнул Старый. — Все одинаковы.

— Нет, Старый. Мы все разные. Вы просто не видите.

Шум и крики приближались. На улице перед госпиталем заревела толпа. В конце разукрашенной улицы заблестела медь, донесся грохот оркестра. Том взял старика под мышки и приподнял с кресла.

— Подойдите к поручням, Старый! — горячо воскликнул он. — Подойдите и посмотрите на Посла. Это великий день для всех нас. Мы наконец установили контакт со звездами. Начинается новая эра.

— Слишком поздно, — пробормотал Старый, — слишком поздно.

— Что вы имеете в виду?

— Это мы должны были найти их, а не они нас. Мы, мы! В былые дни мы были бы первыми. В былые дни были смелость и отвага. Мы терпели и боролись…

— Вот он! — вскричал Том, указывая на улицу. — Он остановился у Института… Вот он выходит… Идет дальше… Постойте, нет. Он снова остановился! Перед Мемориалом… Какой великолепный жест. Какой жест! Нет, это не просто визит вежливости.

— В былые дни мы бы пришли с огнем и мечом. Да. Вот. Мы бы маршировали по чужим улицам, и солнце сверкало бы на наших шлемах.

— Он идет! — воскликнул Том. — Он приближается… Смотрите хорошенько, Старый. Запомните эту минуту. Он, — Том перевел дух, — он собирается выйти у госпиталя!

Сияющий экипаж остановился у подъезда. Толпа взревела. Официальные лица, окружавшие локомобиль, улыбались, показывали, объясняли. Звездный Посол поднялся во весь свой фантастический рост, вышел из машины и стал медленно подниматься по ступеням, ведущим на веранду. За ним следовала его свита.

— Он идет сюда! — крикнул Том, и голос его потонул в приветственном гуле толпы.

И тут произошло нечто незапланированное. Старик сорвался с места. Он проложил себе дорогу увесистой палкой в толпе Томов и Дейзи и очутился лицом к лицу с Галактическим Послом. Выпучив глаза, он выкрикнул:

— Я приветствую вас! Я один могу приветствовать вас!

Старик поднял свою трость и ударил Посла по лицу.

— Я последний человек на Земле, — закричал он.

#бестер

Сегодня и следующие 3 дня у нас еще один мини-сериальчик.

Андрей Белянин
Дневник кота с лимонадным именем

Часть 1.

Весна, вторник, месяц не помню…

Уехали. Счастливого пути, ветер в паруса, не забудьте куру в дорогу и т. д. и т. п… Мр-руф-ф, свалили — и ладно! Дома всё как всегда: сосиски в холодильнике, молоко там же, сметана (с просроченной датой годности…, зато целая банка) — короче, жируй, котик, наслаждайся жизнью! Пять дней относительной свободы, и не кипешуй…

Просто наслаждения у нас разные. ИМ — тиражи, гонорары, конвенты, премии… Мне — безвылазная пахота за компьютером, импортный набор жиров и химикалий под названием «Вискас», боль в пояснице и наглая тупорылая рыбка в аквариуме, которая вечно прячется у самого дна! Вторую неделю её прикармливаю, на поверхность не идёт, зараза, а лапы мочить не хочется…

Среда, рабочий день…

Сижу, вожу мышкой, правлю свой очередной шедевр. У самого от скуки скулы сводит, но мои всё равно умудрятся за него что-нибудь отхватить. Там своя политика: не дать нельзя, ай-ай-ай, как же так, ИМ — и не дать; неприлично даже…

Мр-р, мне-то что? Все люди играют в игры, не замечая, что рано или поздно игра начинает играть людьми. Просто… обидно бывает иногда. Выйдут оба на сцену, приз заберут и этак с улыбочкой в микрофон: «Вообще-то на самом деле этот роман написал наш кот…» Ой как всем в зале весело-о! Какой тонкий юмор, какая изысканная самоирония, какие интеллектуальные аплодисменты… тьфу!

Они же вам правду сказали! Я этот роман написал, идиоты, я! И прошлый — тоже я, и позапрошлый, и позапозапоза… А что толку? Правду, оказывается, тоже можно ТАК сказать, что никто не поверит…

Вон, даже рыбка вертит плавником у виска — работай, котик, работай, солнце ещё высоко…

Четверг. То же самое…

Звонил Генрих, толстый пижон и сноб. Хвастался, что у него в квартире хозяева обили все стены войлоком на метр вверх, дабы их светлость могла точить когти где вздумается. Вот жизнь у кого-то… А тут сиди, пиши, не разгибаясь, когда на крыше в последний раз был — не помню. Рыбка — стерва, хвостом плеснула, знает, что я в три прыжка от монитора не добегу, издевается…

Генрих сказал, что в Сети новую подборку вывесили — вроде рассказы современных фантастов исключительно про котов. Надо глянуть хотя бы мельком. То, что мы про людей пишем, давно известно, интересно, что они там про нас накропали…

Почему мы? Мр-ряуф, а вы думаете, я один такой, подневольный?! Да нас трое как минимум, все за хозяев вкалывают. Вон, тот же Гофман ляпнул разок, что «Житейские воззрения» написаны самим котом Мурром, так наши до сих пор себе на этом имидж делают. Вроде как сами такую фишку придумали, ага… К классику примазываются!

Рыбка-рыбка, вот скажи, ну почему у Генриха хозяева сами пишут?! Молчишь… Ладно, сейчас подойду, помолчим вместе…

Пятница, день скорби…

Нашёл. Читал. Не дочитал, плевался и плакал. Убийцы-ы!!! Сколько можно нас убивать ради ваших окололитературных экспериментов?! Слов нет, кровь кипит, хвост трубой, уже всю клавиатуру когтями расцарапал, этих умников представляя…

Один философию молол молол, дозрел, резюмировался: «Каждой кошке по мышке, на каждую мышку своя кошка!» Блин, прямо Жириновский какой-то: «Каждой семье по квартире, каждой бабе по мужику!» Да и чёрт бы с ним, проехали, но убийцы эти…

Нашёл котёнка, впустил в дом, вырастил, а когда заметил, что тот электричеством больно бьётся, — взял и убил! Ей-богу, своей рукой, без малейшего зазрения совести — шлёпнул уникальнейшее для науки животное и счастлив по уши: типа, спас человечество…

Другой вообще своими руками кошку создал, а она козлов из научного совета не устроила, ну и… Ну и под нож её, естественно! Тоже мне, Тарас Бульба: «Я тебя породил, я тебя и убью!» А ведь какая прелесть кошечка была, всем нравилась: трёхцветная красотка, умница, преданнейшая душа…

Зачем? Я спрашиваю: а убивать-то зачем? Ради возвышающей вашу же душу трагедии?! Ну конечно, куда вам без трагедии, без неё никак — реализм не катит, да?! Тем паче кошку убить легко, дело-то неподсудное, кто за неё заступится…

Отвали, рыбка. Пойду попью валерьянки.

#белянин

Юрий Гаврюченков
Они сражались за родину

Часть 1.

Гимли, сын Глоина, отложил секиру, перекатился под прикрытием кочки на спину и стал перематывать опорки на изрядно потрепанных лаптях. Кряхтя и ругаясь, гном затянул полусгнившие ремешки и лег обратно на брюхо. Он тяжело дышал. Непривычно жаркое солнце заставило взмокнуть боевую красную рубаху, от пыли давно ставшую коричневой. Штаны тоже побурели, но не от пота: захлебнувшаяся атака на позиции хорошо вооруженного противника закончилась позорным отступлением, после которого в животе долго урчало и булькало. Не поднимая головы, Гимли разворошил землю корявыми толстыми пальцами, добыл оттуда сопревшего червя и жадно утолил голод. Он огляделся. Рассыпавшийся по степи хирд угрюмо ждал приказа.

Лопахин тщательно прицелился и спустил курок. Приклад больно толкнул огромный синяк, расплывшийся на правом плече.

— В бога душу так твою мать! — выругался он, заметив, что пуля впустую взбила фонтанчик степной пыли.

Синеватое облачко порохового дыма нехотя расплывалось в неподвижном тяжелом воздухе. Лопахин открыл затвор и надавил указательным пальцем на гильзу. Судя по тому, насколько утонул в магазине палец, патронов осталось всего две штуки. «Должно же быть три, — огорчился Лопахин, — я ведь считал!» Он раздосадовано дослал рукоятку затвора и вытер влажные ладони о гимнастерку.

Патроны кончались, еще раньше закончилась вода. Рота, два часа назад с трудом отбившая очередную атаку, затаилась в окопах. Командиры выжидали. Связь со штабом прервалась позавчера, и без приказа было неясно, что делать: отступать либо стоять насмерть, не сдавая врагу ни пяди родной земли.

Лопахин тоскливо обвел взглядом утонувшую в знойном мареве степь, кое-где покрытую пятнами сгоревшего полынника и усеянную корявыми телами в красных рубахах. Ближайший к нему гном не добежал до стрелковой ячейки шагов двадцать. Отсюда было хорошо видно, как колышется на слабом ветру его тронутая молью борода. Лопахин сглотнул, в горле першило, будто его натерли изнутри наждаком.

К закату, когда тени увеличились, а внимание противника уменьшилось, раздалась команда наступать. Хирд вскочил и понесся к вражьим позициям, чтобы внезапной атакой выбить обороняющихся из первой линии укреплений.

Перегревшийся на солнце Лопахин с трудом различил шевелящиеся точки, которых вдруг стало очень много.

— Опять гномы поперли, в бога душу так их разэдак! — выругался он, протирая кулаком воспаленные глаза.

#гаврюченков

Часть 2.

Лопахин поймал на мушку мчащегося прямо на него супостата и, памятуя про оставшиеся два патрона, плавно нажал на спуск.

— Барук казад! — крикнул Гимли, когда над ухом у него что-то свистнуло.

— Коммунисты, вперед! — пронеслось над окопами.

Лопахин выстрелил еще раз, но гном словно не замечал летящих в него пуль и стремительно приближался, быстро перебирая короткими кривыми ножками.

— Да он же пьяный, — догадался Лопахин и полез на бруствер, торопливо примкнув штык.

Отовсюду слышались крики «ура!», которые перекрывал сиплый вопль старшины: «За Родину, сынки!», поднимающего роту в контратаку. Лопахин тоже заорал «ура!» — яростно и зло, и побежал, цепко сжимая винтовку грубыми мозолистыми руками.

Вернер Хольт кубарем скатился по склону, по колено влетев в мутные воды Рейна. Из своего отделения остался жив он один, чудом уцелев в начавшейся, как всегда внезапно, бойне.

Увязая в илистом дне, Вернер выбрался на берег, прислушался и затравленно поозирался. Никого, но тишина бывает обманчива. Хольт одернул мундир, поправил за поясом гранату и подвернул сползший левый рукав, чтобы в бою затвор автомата не цеплял за одежду. Он не знал, куда теперь идти, но хотел спрятаться, чтобы его не достали беспощадные стрелы. Эльфы были превосходными лучниками. Умело используя укрытия, они всякий раз получали преимущество перед оснащенными самым современным оружием солдатами вермахта. Эльфийские ночные атаки наводили ужас на защитников фатерланда.

Фронтовые сводки по радио также сообщали мало приятного. Они были посвящены бесчинствам оголтелых орд хоббитов на Британских островах и зверствам орков в Северной Африке. Положение дел ближайшего союзника Рейха — России — также не внушало оптимизма, и Хольт не был уверен, переломит ли ход войны создание новой сверхмощной бомбы, давно обещанной Геббельсом.

Одно он знал твердо: магия друидов, открывшая проходы из таинственных миров, действительно существует.

#гаврюченков

Тед Чан
Что нас ожидает

Часть 1.

Это нелегкий выбор...

Это предупреждение. Пожалуйста, прочтите внимательно.

Возможно, вы уже видели Предсказатель; к тому времени, как вы будете это читать, их продадут миллионы. Для тех, кто не видел: это небольшой прибор, похожий на пульт дистанционного управления, каким вы открываете двери своего автомобиля. Все его детали - кнопка и большой зеленый светодиод. Свет вспыхивает, если нажать кнопку. Точнее, индикатор мигает за секунду до того, как вы нажмете.

По словам большинства, при первой попытке это кажется странной игрой, где следует нажать кнопку после того как увидите вспышку, и играть в нее легко. Но когда вы пробуете нарушить правила, то обнаруживаете, что это невозможно. Если вы пытаетесь нажать на кнопку, еще не увидев вспышку, вспышка сразу появляется, и независимо от того, насколько быстро ваше движение, вам никогда не нажать, пока не пройдет секунда. Если вы ждете вспышки, намереваясь затем не трогать кнопку, вспышка никогда не появится. Неважно, что вы делаете - свет всегда предшествует нажатию. Невозможно обмануть Предсказатель.

Основа каждого Предсказателя — схема с отрицательным временем задержки, подающая сигнал в прошлое. Полностью возможности технологии станут известны позже, когда удастся получить задержку более секунды, но мы хотим предупредить не об этом. Проблема в том, что Предсказатель демонстрирует: свободной воли не существует.

Всегда были доказательства, что свободная воля — иллюзия: одни на основе физики, другие — на основе чистой логики. Большинство людей признает их неопровержимыми, но никто на самом деле не считает решающими. Опыт свободной воли — слишком мощный аргумент, чтобы его отвергнуть. Нужна демонстрация, и Предсказатель ее предоставляет.

Как правило, человек играет с Предсказателем, как в наваждении, несколько дней, показывая его друзьям, пробуя различные способы перехитрить устройство. Можно утратить к нему интерес, но невозможно забыть, что он значит — в течение следующих недель будущее являет свою неизменяемость. Другие, понимая, что их выбор не имеет значения, вообще отказываются что-либо решать. Как легион писцов Бартлби, они больше не способны к самостоятельным действиям. Наконец, третью группу игроков с Предсказателем приходится госпитализировать, так как они неспособны принимать пищу. Последняя стадия — акинетический мутизм, своего рода бодрствующая кома. Больные могут глазами отслеживать движения и время от времени менять положение, но не более того. Способность двигаться сохраняется, однако мотивации нет.

#чан

Часть 2.

Прежде чем люди начали играть с Предсказателем, акинетический мутизм встречался очень редко, вследствие поражения поясной извилины мозга. Теперь он распространяется как когнитивная чума. Люди привыкли рассуждать о мысли, убивающей мыслителя, о невыразимом лавкрафтовском ужасе или суждении Гёделя, разрушающем логические системы человека. Выходит, разрушающая мысль — та, с которой мы все столкнулись: идея, что свободной воли не существует. Просто она не вредила прежде, когда вы не верили в нее.

Врачи пытаются спорить с пациентами, пока те в состоянии поддерживать беседу. Они говорят: мы все жили счастливой, активной жизнью, и у нас не было свободы воли. Почему что-то должно измениться? «То, что вы делали месяц назад, было не более свободно избранным, чем сегодня, - говорит врач. - Вы можете вести себя так же». Пациенты неизменно отвечают: «Но теперь я знаю». И некоторые из них больше никогда не произносят ни слова.

Кое-кто заявит, что сам факт, что Предсказатель вызывает это изменение в поведении, означает, что у нас есть свободная воля. Нельзя обескуражить автомат, такое возможно лишь со свободомыслящей личностью. То, что некоторые погружаются в акинетический мутизм, а другие нет, только подчеркивает важность совершения выбора.

К сожалению, такое утверждение неверно: каждая форма поведения совместима с детерминизмом. Одна динамическая система может впасть в поле притяжения и остаться в определенной точке, тогда как другая - являть хаотическое движение бесконечно, но обе полностью детерминированы.

Я передаю вам данное предупреждение из будущего, через год от настоящего момента: это первое длинное сообщение, полученное, когда были созданы средства связи с использованием цепей с мегасекундной отрицательной задержкой. Будут и другие послания, для решения иных вопросов. Вот моё сообщение: притворитесь, что у вас есть свобода воли. Главное — вести себя так, словно ваши решения существенны, даже если вы знаете, что они не имеют значения. Реальность не важна - важна ваша вера, и вера в ложь - единственный способ избежать бодрствующей комы. А сейчас цивилизация зависит от самообмана. Возможно, так было всегда.

И еще, я знаю - поскольку свободная воля есть иллюзия - что заранее предопределено, кто погрузится в акинетический мутизм, а кто нет. И с этим ничего не поделать — вам не дано выбрать, как Предсказатель повлияет на вас. Кто-то из вас сдастся, а кто-то нет, и предупреждение, отправленное мной, не изменит пропорции. Так почему я это сделал?

Потому что у меня не было выбора.

#чан