Большое спасибо латвийскому радио и Людмиле Вавинска за приглашение снова стать гостьей ее чудесной программы «Природа вещей».

По ссылке — запись передачи, где я рассказываю о своих любимых осенних хайку!

Надеюсь, вам понравится :)

https://lr4.lsm.lv/lv/raksts/priroda-veschey/yaponskaja-osen-ohota-na-krasnie-klni-krasivaja-luna-i-hurma.a151782/

​КОГДА ПЕРВАЯ СТРОЧКА ВАЖНА

Вы можете возразить, что в хайку так мало слов, что не только каждая строчка, но и каждое слово играет огромную роль, и будете совершенно правы. Но сегодня я выбрала трёхстишие, где первая строчка, действительно, особенная.

Осенью 1694 года Басё должен был присутствовать на поэтическом собрании (такие собрания поэтов называются «кукай»), однако почувствовал себя неважно и не смог принять участие. Он вверил свое трёхстишие устроителю вечера по имени Сихаку — так что стихи Басё все же прозвучало на этом кукае.

На следующий день состояние Басё ухудшилось настолько (у него было тяжелое кишечное заболевание), что он уже больше не смог встать с кровати. Считается, что это последнее трёхстишие, которое он написал в абсолютном сознании. Через две недели Басё умер в возрасте 51 года.

Интересно, что в первой строчке своего стихотворения Басё пренебрегает правилами грамматики. Сложно однозначно сказать почему. Может быть это дань его болезненному состоянию — его не слушается не только тело, но и грамматика. А может быть все дело в звучании слов, ради которого он идет на такой странный шаг?

Первая строчка записана как «аки фукаКИ». Однако грамматически так не должно быть — по правилам японского языка второе слово должно кончатся на другой стог «фукаСИ». Видимо, автор хочет добиться определённого ритма, повторения слогов «ки» и «ка», чтобы создать звуковой образ сухой и шершавой осени — «аКИ фуКАКИ», действительно, звучит! А вот правильный вариант «аки фукаси» — не очень.

Как же передать это на русском языке? Я решила использовать глаголом «сгущаться», где много сухих и шероховатых звуков, но я не уверена до конца, что у меня получилось:


Сгущается осень
Что там делает сосед?
Интересно мне

秋深き　隣は何を　する人ぞ
аки фукаки/ тонари-ва нани-о/ суру хито дзо


Здесь звучит не только осень, но и соседи. Удивительно, каким современным ощущается это трёхстишие Басё сегодня, когда мы почти не видим тех, кто живет рядом, и можем догадываться лишь по звукам из соседних квартир, чем они заняты.

«Аки фукаки», говорит Басё. Хочется повторить эти слова вслед за ним.

НА ФОТО: Двухстворчатая ширма «Хурма» 1816 год. Автор — Сакаи Хоицу , великий художник школы Римпа. В этой работе он использует знаковый прием своей школы — «тарасикоми», когда второй слой краски наносится до того, как высохнет первый. Прием «тарасикоми» сложен, так как художник не может контролировать окончательный результат, но зато может добиться очень эффектного изображения природных объектов — коры дерева, листьев и шкурки плодов. Детальная проработка изображения также указывает на сильное влияние западного реализма на работу Сакаи Хоицу

ИНЕЙ НА ХРИЗАНТЕМАХ


Ноябрь — сложный месяц в наших широтах. Знаю по своим друзьям и знакомым, что ноябрьский мрачный пейзаж многих вгоняет в депрессивное состояние.


Даже первый московский снег не смог обрадовать всех. Да, конечно, он красивый, но когда тает, а тает он стремительно, все вокруг становится еще мрачней и грязнее.

Тем, кто страдает в ноябре от холода, мокрого снега и неприглядного пейзажа за окном, хочу показать это хайку поэта Масаоки Сики:


Первому инею
Сдавшись, наземь упал
Хризантемы цветок


初霜に　負けて倒れし　菊の花 
хацусимо-ни/ макэтэ таорэси/ кику-но хана


Пусть японская поздняя осень совсем не такая удручающая, как московская, но японцам тоже знакомо ощущение холода и неподвижности ноября. А мы можем попробовать почувствовать родство с хризантемой, которая не выдержала низких температур и первого снега

НА ФОТО: «Хризантемы» 2006 год, художник Мицуэй Сайто

​ТОНКО, ХОЛОДНО, СУХО


Эти три слова могли бы стать отличным слоганом для всей средневековой японской поэзии — ведь именно эти три эстетические категории («ясэ» - тонко, «хиэ»-холодно и «карэ»-сухо) необыкновенно ценились в стихах. Позже из стихов они перекочевали в японскую чайную культуру, а из чайной культуры распространились на всю японскую эстетику.



Вспомните, например, японские минималистичные интерьеры или современные архитектурные проекты — в них всегда чувствуется холодок, сухость выбранных материалов и тонкость линий. Когда я смотрю на всю эту красоту, то прекрасно понимаю, откуда растут ее корни. Определенно из японской поэзии!


Ну хорошо, скажете вы, а как это проявляется в самих стихах?


Покажу на примере одного из самых известных японских хайку и одном из самых переводимых в мире — трёхстишие Басё о вороне.


Я и сама делала несколько попыток его перевести, провела несколько мастер-классов на эту тему, чтобы самой получше разобраться в оригинальном тексте. Я не уверена, что моя последняя попытка перевода удалась, но я все же ей поделюсь:


В сухих ветвях
Озябший ворон…замер
Осени закат

かれ枝に    烏のとまりけり   秋の暮
карээда-ни/карасу-но томари кэри/аки-но курэ


В оригинале нет слова «замерзший», просто Басё и не нужно было подчеркивать, что ворон «озяб», слишком уж хорошо был известен японской интеллектуальной публике того времени этот мотив, пришедший еще из китайской классики — «озябший ворон на старом дереве» 古木寒鴉. (Сейчас это выражение в Японии даже используется как «дзенское», пишут его на на свитках и читают как «кобоку канга»). Но я решила добавить «озябшего» ворона, чтобы точнее передать читателю контекст, ведь не все знакомы с китайской классикой.

Мне хотелось поработать и с музыкальной стороной хайку.

Первая строчка перевода, по моей задумке, должна быть «сухой» — с несколькими согласными «х», создающими эффект сухой опавшей листвы.

Вторая же строчка должна контрастировать, создавая другой звуковой эффект — тонкое холодное дрожание на ветру ( за это отвечают целых два звука «з»).

А третья — самая сложная. Она не смогла бы появиться без моих слушателей, которые на одном из мастер-классов подсказали мне такой удачный вариант. Ведь в оригинале есть коварное слово «курэ», которое означает и конец суток, и конец сезона.

Надеюсь, что читая это хайку, вы почувствуете холод поздней осени, увидите осенний высохший пейзаж и тонкие линии оголенных веток. Вот именно такое ощущение от стихов и ценилось в Средние века.

Самое интересное, что японцы умеют все три категории («ясэ» - тонко, «хиэ»-холодно и «карэ»-сухо) объединить в одно слово, которое я лишь назову для знатоков японского, но пока не знаю, как адекватно перевести: «хиэясэта карэ». Как думаете, возможно ли его перевести на русский язык?


НА ФОТО (кликабельно): Рисунок — Морикава Кёрику, каллиграфия — Мацуо Басё. Художественный музей Идэмицу

Хотите принять участие в конкурсе хайку на русском языке HAIKU DAILY AWARD 2021 и выиграть приятные призы?

Подробности по ссылке - https://www.facebook.com/940695946082211/posts/2048381701980291/?d=n

​ВОРОН СНЕЖНЫЙ

Вы же помните знаменитое осеннее хайку Басё про ворона на мертвой ветке?


В сухих ветвях
Озябший ворон…замер
Осени закат
かれ枝に 烏のとまりけり 秋の暮
карээда-ни/карасу-но томари кэри/аки-но курэ


Это хайку стало своеобразным клише — именно так теперь мы зачастую воспринимаем ворона в японской культуре. Нам кажется, что этот образ красив, глубок и связан с эстетикой, известной в западном мире как ваби-саби.

Однако не все так однозначно.

Ворон в японской культуре долго был птицей не самой приятной, у него есть репутация крайне суетливого существа (может быть потому Басё было важно его обездвижить?), которое своим громким и мерзким карканьем будит по утру влюблённых.

Приведу красноречивый пример — строчку из знаменитой «песни» в жанре «додоицу» Такасуги Синкаку, написанной в конце эпохи Эдо:

«Я убью всех вОронов на свете, чтобы с тобою утро провести в безмятежном сне»

三千世界の烏を殺し 主と朝寝がしてみたい


В осеннем хайку 1680 года Басё описывал вечернего замершего и замёрзшего ворона, а каким он будет зимой, да еще и утром? Неужели тоже «птицей мерзкой»?


Презренный ворон он
В обычный день, но не сегодня —
Какое утро снежное!

つね憎き 烏も雪の あした哉
цунэ никуки/ карасу-мо юки-но/ асита кана

Мне кажется, тут довольно прозрачно, что именно хотел сказать Басё — он показывает силу утреннего снега, который даже такую неприятную птицу делает прекрасной. Как же она хорошо смотрится на свежем снегу!

Впрочем, не стоит забывать, что это хайку Басё написал значительно позже — в 1691 году, на закате жизни, когда вопросы утренних любовных радостей его уже явно не сильно волновали. Другое дело — зимний утренний пейзаж за окном.



НА ФОТО: Охара Косон как раз показывает каркающего зимнего ворона. С одной стороны, прекрасный умиротворенный зимний пейзаж, а с другой — неприятный красный язык и острый распахнутый клюв ворона.

​ШУМ В УШАХ ИЛИ БЕЗМОЛВИЕ?

Каждый раз, когда в хайку встречаются звукоподражание, то я сразу же понимаю, что мне придется изрядно помучиться.

В русском языке не так сильно распространено это явление, а вот японцы обожают через звук передавать свои и чужие эмоциональные состояния или действия. Когда они улыбаются, то это можно описать как «нико-нико», а когда светятся, то —«пика-пика». К тому же, они зачастую придумывают свое авторское звукоподражание, и вот попробуй переведи, что там чувствовал автор.

Хайку, которое я разбираю сегодня, начинается со звукоподражания «син-син», которое для меня «звенит» или «пищит», но на самом деле, если заглянуть в словарь, означает совершенно иное состояние — тишину, умиротворённость.

Получается, что тишина может звучать по-японски «син-син»?

Забавно, что когда я решила поглубже изучить происхождение этого слова, то наткнулась на мнение, что «син-син» передает звучание физиологического шума в ушах. Как я обрадовалась — ведь мое интуитивное ощущение от этого слова как раз и было что-то «звенящее» или «пищащее».

А в переводе я поступила проще, подобрала слово по-смыслу, а не по звучанию:



Тихо-тихо
По морозцу бодрящему
Вышагиваю я

しんしんと　寒さが楽し　歩みゆく
син-син-то/ самуса-га таноси/ аюми юку


Это зимнее хайку написала поэтесса Хосино Тацуко (1903-1984), дочь знаменитого поэта Такахама Кёси.

На мой взгляд, это прекрасный пример «холодного хайку» — вы же помните, как высоко в японской поэзии ценилось ощущение холода?

Поэтессе было важно передать радость зимнего дня (некоторые комментаторы, впрочем, настаивают, что она рисует вечернюю картину), и я попыталась подхватить эту звенящую интонацию с помощью лексики — именно поэтому у меня не «приятный холод», а «бодрящий морозец».


Кажется, «бодрящий морозец» делает стихотворение поэнергичнее и звучит так, будто немного пощипывает читателя 🙂


НА ФОТО: Деревянная статуэтка «Сама по себе» японского художника, скрывающегося под ником Mirin_kou.

«Зимой кошки льнут к человеку, забираются под одеяло, прижимаются к другим котам. Однако моя кошечка не такая — она не полагается на других, а устраивается точно напротив обогревателя, выбирая место, где ей будет теплее всего. Распушив шерсть и увеличившись в размерах, она проживает зиму сама по себе», — пишет художник об этой работе

​КАК ЗАПАДНЫЙ РЕАЛИЗМ ПОМОГ ПЕРЕСОЗДАТЬ ХАЙКУ


Хайку считается уникальной формой японской поэзии — слишком необычная, слишком короткая, слишком «японская».

Однако нельзя забывать, что без западного влияния современной поэзии хайку просто бы не существовало. В конце 19 века Япония жадно впитывала чужое во всех областях, и литература здесь не исключение.

Главный реформатор японской поэзии Масаока Сики не только переназвал этот жанр (с конца 19 века трёхстишия стали называться «хайку»), но и ввел понятие «зарисовки с натуры» или «сясэй», подсмотрев этот художественный метод у друзей художников, которые изучали европейский подход к живописи и выходили рисовать на пленэр. Традиционные японские художники просто копировали работы мастеров и никогда не рисовали с натуры.

Вот это хайку считается одним из первых, а может быть даже и самое первое, которое Сики написал с помощью метода «сясэй» — это реалистичная зарисовка, а не игра его воображения:


Падает снег!
От белого кота на крыше
Остался только голос

雪ふりや 棟の白猫　声ばかり
юкифури я/ мунэ-но сиронэко/ коэ бакари

Если хайку написано в духе «сясэй», то в нем не будет места человеческим эмоциям, это — объективная реалистичная картина, где ничего не приукрашено, всё показано так, как оно и есть в природе. И это, пожалуй, самый сложный момент для меня лично — мне трудно отказаться от субъективности и личного прочтения. Не удивительно, что и последователи Сики разделились со временем на непримиримые группы «объективистов» и «субъективистов».

Хайку Сики напомнило мне другое произведение, где тоже есть «белый голос» — хрестоматийное трёхстишие Басё, где звук буквально показан через цвет:

Темнеет море
Крик дикой утки
Едва-едва белый

уми курэтэ/ камо-но коэ/ хонока-ни сироси
海暮れて　鴨の声　ほのかに白し

Когда их ставишь рядом, то становится очевидно, насколько Басё здесь субъективен, ведь его загадочный «белый крик» — не зарисовка с натуры, а личная ассоциация, и далеко не каждый читатель готов разделить этот образ. И хотя мне ужасно нравится хайку про исчезающего кота на крыше, я ловлю себя на мысли, что все равно отдам первенство Басё и его поэтическому идеализму.


НА ФОТО: белый котик с камелией совершенной художницы Ямады Мидори

​«ФУЮГАРЭ», ИЛИ МЁРТВЫЙ СЕЗОН

Моя прекрасная во всех смыслах коллега, которая специализируется на японском искусстве, справедливо поправила меня, что японские художники рисовали с натуры задолго до конца 19 века. Поэтому я решила внести ясность и для себя тоже.

Действительно, есть пример художника Маруямы Окё (1733-1795), который работал на стыке европейского натурализма и восточной декоративности. Он делал зарисовки с натуры, и во многих его работах, где, кажется, что он использует классические сюжеты и образы, можно увидеть реалистичность и новизну.

И все же такие художники были скорее исключением из правил. Если я правильно понимаю, именно за такой подход Маруяму Окё и подвергали критике его же коллеги по цеху.

Лично мне, пожалуй, из всего наследия Маруямы Окё больше всего нравится ширма «Лед», которая выполнена в моих любимых средневековых эстетических категориях «холодного», «тонкого» и «сухого» («хиэ», «ясэ» и «карэ»).

Здесь как-будто сухие и тонкие травы прямо на глазах оказываются экспрессивными трещинами на льду. Кстати, по-английски эта работа называется именно «Потрескавшийся лед», а вот оригинальное название гораздо лаконичное — просто «Лед». Удивительная работа, которая напоминает мне уже абстрактное искусство, хотя это явно природная и довольно реалистичная зарисовка.

Я почему-то уверена, что это ширма прекрасно смотрелась бы в чайной комнате зимой, хотя задача чайного мастера — создать ощущение тепла в этот холодный сезон. Думаю, что горячий чай в зимней чаше будет идеально сочетаться с тонкой работой Маруямы Окё.

В очередной раз разглядывая эту ширму, я вспомнила зимнее трёхстишие Басё, где он использует красивое сезонное слово «фуюгарэ» — оно означает «зимнее увядание», «мертвый сезон», которое очень подходит этой ширме:

Все зачахло зимой!
Мир весь — одним цветом,
Да ветра шум


冬枯れや 世は一色に 風の音
фуюгарэ-я/ ё-ва хитоиро-ни/ кадзэ-но ото

Я бы тогда даже осмелилась изменить последнюю строчку у Басё, чтобы придать стихотворению «чайный» дух:

Все зачахло зимой
В этом одноцветном мире
Ветер в соснах шумит

冬枯れや 世は一色に 松の風
фуюгарэ-я/ ё-ва хитоиро-ни/ мацу-но кадзэ

Для тех, кто не знает, объясню, откуда взялся у меня «ветер в соснах». Дело в том, что именно так поэтически называется звук вскипающего котла в чайной комнате, этим звуком наслаждаются и гости, и хозяин чайного действа, ведь это сигнал, что кипяток вскипел и скоро можно выпить чаю.

НА ФОТО: Двойная ширма «Лед» Маруямы Окё

​СЛЕДУЙ ЗА НЕБОМ, БЕГИ ОТ СЕБЯ

То, что происходило Японии в сентябре 1910 года на горячих источниках Сюдзэндзи на полуострове Идзу можно, наверное, сравнить с событиями в России, которые разворачивались в конце января 1837 года в Петербурге на набережной Мойки. Для японцев, впрочем, инцидент, о котором я расскажу ниже, обернулся меньшими потерями.

Поклонники великого японского романиста и поэта Нацумэ Сосэки — философы, писатели, поэты и ученые — толпились у входа в рёкан Кикуя, где жизнь их кумира буквально висела на волоске.

Сосэки всю взрослую жизнь страдал от болезней желудка и кишечника. Летом 1910 года у него открылась язва и он попал в больницу, а после отправился на полуостров Идзу, чтобы поправить здоровье и сменить обстановку, однако ситуация ухудшилась — у него кровь пошла горлом, говорят, что он потерял почти 800 миллилитров.

Это событие осталось в истории японский литературы как «Сюдзэндзи-но тайкан», что можно перевести и как «Болезнь в Сюдзэндзи», и как «Тяжелое испытание в Сюдзэндзи».

Не удивительно, что в эти дни Сосэки, находящийся на грани двух миров, пережил сильнейший духовный кризис. Очевидцы говорили, что он бормотал под нос одну фразу: «Сокутэн кёси» (則天去私), которую можно перевести как «Следуй за небом, беги от себя». Под «небом» Сосэки понимал Природу с большой буквы, а под «собой» — человеческий эгоизм, мешавший подняться к небу. Эта максима, по всей видимости, определила позднее творчество писателя, который все же смог оправиться от «Болезни в Сюдзэндзи».

«Болезнь в Сюдзэндзи» описана самим Сосэки в его эссе «Я вспоминаю», где есть и вот такое хайку, которое меня поразило:


Утренний холод!
Ни одной живой косточкой
Не шевельнуть


朝寒や生きたる骨を動かさず
асасаму я/ икитару хонэ-о/ угокасадзу


Этим хайку заканчивается 18 главка эссе, где писатель довольно подробно описывает свое состояние:

«Никогда в жизни я не ощущал такой твердости своих костей, как в этот момент. Когда я проснулся тем утром, моим первым воспоминанием была боль в костях, заполнившая все мое тело….Мои отношения с миром были очень просты и абсолютно статичны…»


Вы и сегодня можете отправиться в Сюдзэндзи, если хотите приятно провести время, посетить горячие источники и побродить по поросшим лесом холмам. Кажется, лучшим чтением там будет роман Сосэки «Врата», где прослеживается одна из великих линий разлома современной японской литературы

​ЛЁД И ЦВЕТЫ

Если помните, не так давно я переводила хайку поэта Масаока Сики, чтобы на его примере продемонстрировать метод «сясэй» — зарисовки с натуры. Масаока Сики был реалистом, и мне в тот раз прежде всего хотелось показать, что его стихи понятны без комментариев, причем как японцу, так и иностранцу.

Напомню это трёхстишие:


Падает снег!
От белого кота на крыше
Остался только голос

雪ふりや 棟の白猫　声ばかり
юкифури я/ мунэ-но сиронэко/ коэ бакари



А сегодня я хочу сделать крутой поворот и пройтись по тонкому льду — перевести хайку из поэтического сборника «Охотник» 1978 года современного поэта Фудзита Сёси:



Тонкий лёд
Возвращается в горную глушь
Цветам подобно


うすらひは
深山へかへる
花の如

усурахи-ва/ мияма-э каэру/ хана-но гото


Я уверена, что прочтя эти строки, вы удивитесь, потому что не очень понятно, что именно хотел сказать автор. И если появление цветов еще можно объяснить далекими ассоциациями — тонкий и прозрачный лед похож, возможно, на тонкие лепестки цветов. Но почему лед и цветы возвращаются в горную глушь?

Это очень показательный пример, когда читателя ждет домашняя работа — нам всем придется дать волю своему воображению.


Думаю, что это подходящее хайку, чтобы сказать пару слов о «ториавасэ» — то есть о соединении двух образов в одном стихотворении. Эти два образа идут параллельно, дополняя друг друга или отталкиваясь друг от друга.

Например, в хайку Сики «ториавасэ» — это «снег» и «голос белого кота», которые оказываются практически равны. Это пример понятного «ториавасэ», когда сравниваемые предметы хоть и различны, но их легко сопоставить, они как будто растворяются друг в друге.

Во втором хайку «ториавасэ» чуть сложнее — «лед» и «цветы», которые вступают друг с другом в странные, скорее контрастные отношения. Невозможно сказать, что «лед» равен «цветам», однако невозможно и отрицать это, раз поэт уподобляет их друг другу.

Вообще мне скорее нравится идея, которую я несколько лет назад подслушала у одного современного японского хайдзина: «Если вы понимаете «ториавасэ», то это не очень удачное хайку».

С другой стороны, я здесь вижу еще вот какой интересный момент: я бы подумала, что «тонкий лед» относится к зимнему сезону, что поэт сталкивает здесь два разных времени года и что это необыкновенно красиво, но оказалось, что в японском поэзии «тонкий лед» однозначно относится к весне. Получается, что лед и цветы не так уж и далеки друг от друга.


Интересно, а как вы поняли хайку Фудзиты Сёси?


НА ФОТО: Нет, это не искусственный цветок из льда, а самый настоящий живой цветок — он становится прозрачным, когда идет дождь. По-японски он называется サンカヨウ (санкаё:), а по-русски - двули́стник Гре́я

​ЖЕНСКИЙ ГОЛОС, ИЛИ ПОМРАЧЕНЬЕ ЛЮБВИ


Я состою в разных переводческих пабликах, где, понятное дело, обсуждаются всевозможные переводческие тонкости.

Уже не первый раз встречаю мнение, что мужчина не может переводить женскую прозу, особенно японскую, так как не чувствует женскую интонацию.

Идея сама по себе крайне интересная, но я, пожалуй, не могу согласиться, слишком уж радикальное мнение. Тогда и мне придется отказаться от переводов мужских стихов. Ну уж нет, я не готова так себя ограничивать!

В любом случае, женская интонация в стихах меня интересовала давно — когда-то в детстве я начинала знакомство с японской литературой с женской поэзии в том числе. Моей любимицей была Оно-но Комати (825-900 гг)— пожалуй, самая красивая женщина во всей японский литературе. И очень талантливая.

С некоторым удивлением я заметила, что иногда в переводах на русский язык Комати выглядит какой-то неуравновешенной экзальтированной дамой. Приведу пример:

«В помраченье любви
Сквозь сон мне привиделся милый»


Вот об эту строчку русского перевода я споткнулась. Во-первых, я не могла поверить, что женщина того времени стала бы употреблять такое сильное выражение, во-вторых, мне было ужасно интересно, как звучит «помраченье любви» на японском языке 9 века. Я решила проверить оригинал.

Чутье не подвело — никакого «помраченья любви» в оригинале, конечно же, не оказалось. Зато оказался вопрос, который поэтесса задает сама себе и сама же себе логично объясняет появление любимого в её сне. Я бы перевела это стихотворение так:


Заснула, о тебе мечтая —
Не поэтому ль увидела тебя?
Когда бы знала я,
Что это был лишь сон,
Не открывала бы глаза

思ひつつ　寝ればや人の　見えつらむ　夢と知りせば　覚めざらましを
омоицуцу/ нурэба-я хито-но/ миэцураму/ юмэ-то сирисэба/ самэдзарамаси о

Как сказал бы полковник Сергей Сергеевич Скалозуб, между «помраченьем любви» и «заснула, о тебе мечтая» — дистанция огромного размера.


Мне редко нравятся мои попытки перевода, но вот эта моя Комати мне симпатична (хотя это нескромно!) — мне приятно, что она получилась спокойной женщиной, хотя и сильно влюбленной.


Ну а главный вопрос — могут ли переводчики приукрашать слова поэтов и менять под себя интонацию, остается открытым.

Хотя на этом конкретном примере мы видим, что переводчики имеют полное право делать с текстом все, что им нравится! (Кстати, забавно, что оборот «помраченье любви» применил переводчик мужчина).


И в самом конце поделюсь своим самым любимым пятистишием Оно-но Комати. Я много раз приступала к его переводу, но вот эта последняя попытка — самая лаконичная и ритмичная — пока мой фаворит:


Поблекла
Цветов краса…
Я так же тщетно
Свой век живу,
Глядя на долгие дожди

花の色は　移りにけりな　いたづらに 　わが身世にふる　ながめせしまに
хана-но иро-ва/ уцури-ни кэри на/ итадзура-ни/ вагами ё-ни фуру/ нагамэ сэси ма-ни

А как вы считаете, могут ли мужчины переводить женские тексты, а женщины — мужские?


НА ФОТО: Страница из поэтического сборника с портретом Оно-но Комати

​МОЖНО ЛИ ИЗ ТАНКА СДЕЛАТЬ ХАЙКУ?


В последнее время меня занимают вопросы переводоведения, особенно поэтических текстов.

Наткнулась на очень интересный пример — известнейший переводчик Дмитрий Коваленин (это он познакомил Россию с Мураками) уже довольно давно сделал перевод моего любимого сборника пятистиший, но записал почти все стихотворения как хайку, то есть как трёхстишия.

Речь идет о поэтессе Таваре Мати и ее сборнике, название которого Дмитрий Коваленин перевел как «Именины салата».


Ну что же ты?!.. - Точность руки
с которой ты ловишь фрисби
В этой любви утеряна


Я не думаю, что Коваленин не знал отличие двух главных жанров японской поэзии — танка и хайку. Я думаю, что это не ошибка, а намерение. Но тогда встает вопрос, а для чего?

Возможно, он идет на поводу у англоязычной традиции. Этот сборник Тавары Мати на английский перевели раньше Коваленина, а там используется именно такой принцип — часть стихов переводятся как трёхстишия.

Возможно, дело не в англоязычном влиянии, а в желании Коваленина вообще выйти за рамки устоявшихся жанров. Имеет ли на это право переводчик? Я думаю, что да. У меня даже дух захватывает, что можно быть настолько свободным.


А лично я приняла трусливое решение и осталась в привычных рамках пятистиший, хотя иногда это, действительно, сложно, есть ощущение, что ты искусственно удлиняешь текст перевода, чтобы получилось пять строк.

Вот так выглядит то же стихотворение в моем исполнении:


Как четко
Ты фрисби поймал!
Вот и страдай
Раз с нашей любовью
Не справился так же ловко

フリスビーキャッチする手の確かさをこの恋に見ず悲しめよ君
фурисуби:/ кятти суру тэ-но/тасикаса-о/ коно кои-ни мидзу/ канасимэ ё кими


Мне нравится, что переводы такие разные, и мне нравится их сравнивать.

Вчера, например, споткнулась вот об это. Образ показался мне немного избыточным, не в духе Тавары Мати — почему рок-коллектив Southern All Stars переводчик называет «все прошлогодние листья сжигающим»? Интересно, что само это стихотворение получилось у Коваленина чем-то средним между танка и хайку по размеру, то есть четверостишием:


Весной, переполненной
тем, что хочу забыть -
Все прощлогодние листья сжигающий
"Southern Аll Stars».


Мой перевод оказался не таким эффектным:


Потому что
Эта весна вся о том,
Что хочу я забыть,
Дни напролет слушаю
Southern All Stars

忘れたいことばっかりの春だからひねもすサザンオールスターズ
васурэтай/ кото баккари-но/ хару да кара/ хинэмосу сазан/ о:ру сута: зу

Мне казалось, что слово «хинэмосу», которое Коваленин переводит как «все прошлогодние листья сжигающий», означает всего лишь «весь день».

Я помню, что встречала его у Бусона, а также в словарях с пометкой, что это «поэтическая лексика».


Хочу спросить у настоящих профессионалов, где я ошиблась? Я действительно проглядела между строк «костёр любви»? Или это игра воображения переводчика?

НА ФОТО: Уильям-Меррит Чейз «Пионы»

​ПРИШЛО ВРЕМЯ «ФУЮ-ГОМОРИ»

Мне очень нравится этот зимний сезонный символ, для которого сложно подобрать адекватный перевод на русский.

Мечтаю, что когда-нибудь «фую-гомори» станет русским словом, таким же как «икебана», «самурай» или «ваби-саби».

Раньше я переводила его как «зимнюю спячку», а сейчас мне больше нравится выражение «зимнее уединение» — ведь по сути это удаление от суетных дел и приятное зимнее затворничество, когда можно неспешно предаться разнообразным изящным занятиям: писательству, стихосложению, каллиграфии, созерцанию, чайной церемонии.

Несколько лет назад я показывала свой перевод моего любимого хайку Бусона про «фую-гомори»:

Ставлю котелок
На свиток со стихами Сайге.
Зимняя спячка
鍋敷きに山家集あり冬ごもり
набэсики-ни/ санкасю: ари/ фую-гомори

Все-то у Бусона есть! И горячий суп в котелке, и поэтический сборник «Горная хижина» великого Сайгё, и нескончаемое количество зимних дней, которые он проведет дома один, наслаждаясь душевным спокойствием.

Если бы Бусон жил в России, он, возможно, закрывшись в своем доме, водрузил бы чашку с горячим чаем на томик стихов Пушкина.


Впереди нас ждут очередные зимние выходные и я хочу пригласить вас придумать свои варианты перевода слова «фую-гомори», а заодно и одного хайку Басё, где, кстати, есть иероглиф, который выбрали символом уходящего 2021 года. Это симпатичный знак 金, который означает «золото». С этого «золота» и начинается хайку Басё:



金屏の 松の古さよ 冬籠り
кинбё:-но/ мацу-но фуруса ё/ фую-гомори



ПЕРВАЯ СТРОЧКА
кинбё:-но

кинбё: — золотая ширма
но — здесь показатель местоположения, (то есть «на ширме»)

ВТОРАЯ СТРОЧКА
мацу-но фуруса ё

мацу — сосна или сосны
но — показатель родительного падежа
фуруса — древность, древней возраст, старина
ё — восклицательная частица, знак «кирэдзи», который делит стих на две части, здесь предполагается пауза. Это восклицание можно передать с помощью восклицательного знака, а можно не передать на письме никак


ТРЕТЬЯ СТРОЧКА:

фую-гомори — зимовка, зимняя спячка — сезонное слово, которое состоит из двух частей:
фую — зима
комори (в сложном слове озвончается и произносится «гомори»)— существительное, образованное от глагола «комору» — сидеть взаперти, уединяться

Обратите внимание, что здесь важно разделение хайку на две части с помощью восклицания «ё»: первая и вторая строчки как бы равны третьей. Иначе говоря, «фую-гомори» для Басё — это то, что он показывает в первых двух строчках.




Надеюсь, вы поделитесь своими вариантами в комментариях! Очень интересно, как вы решите перевести слово «фую-гомори»


НА ФОТО: Шестистворчатая ширма Судзуки Сёнэна «Старая сосна», музей Метрополитен, конец 19 века

Поэтический календарь на 2022 год с моими переводами хайку Нацумэ Сосэки снова появился в продаже!



https://fourtreasures.ru/art/cards/calendar-2022/?fbclid=IwAR1VycJzdHdYDCeekmCnmISgRrNN0w0Q2fzjkm-eNwEJfBG7TOfwPvLZsb8

Сегодня в Киото пошел снег. Посмотрите, как красив Золотой Павильон под снегом!

Это называется по-японски «юки-гэсё:», то есть «снежная косметика» или «снежный грим»

https://www.youtube.com/watch?v=kw7AIPu4lcQ

​ЗОЛОТОЙ БАСЁ, РОЗОВЫЙ БУСОН


Мне показалось, что прошлое задание про «фую-гомори» всем участникам доставило много радости.

Какие замечательные переводы вы сделали, как правильно многие считали эту связку блеска и роскоши золота и величественной старости сосны, которая в Японии считается символом долголетия.

У Басё это, конечно, образ богатого хозяина дома, который сидит перед золотой ширмой с нарисованной на ней старой сосной. В каком-то смысле он сам похож на это солидное дерево в золотом ореоле.

Я тоже не удержалась и попробовала сделать свой вариант этого хайку, подсмотрев кое-какие идеи у вас, а «фую-гомори» перевела описательно:


На ширме золотой
Как величаво старится сосна!
Коротаю зиму взаперти

金屏の 松の古さよ 冬籠り
кинбё:-но/ мацу-но фуруса ё/ фую-гомори


А еще мне захотелось показать вам трёхстишие Бусона — тоже о «фую-гомори», но совсем с другим настроением, более легким и воздушным. Поэт описывает не закрытое пространство, как Басё, а собственную душу, для которой даже в зимнем заточении нет никаких границ, да еще и добавляет в зимнее хайку самый сильный весенний образ из всех возможных. Смотрите, как это великолепно:


Коротаю зиму взаперти
В сердце моем расцветают
Вишни на склонах Ёсино

冬ごもり 心の奥の 吉野山
фую-гомори/ кокоро-но оку-но/ ёсино яма


Свой перевод я решила сделать чуть более декоративным, чем оригинал Бусона — я проговариваю те символы, на которые Бусон лишь только намекает.

В оригинале у него нет «цветущих вишен», но есть географическое название «Ёсино». А любому японцу достаточно услышать «Ёсино», и цветущие сакуры поваляются в его воображении автоматически, ведь это самое знаменитое место для любования вишневыми деревьями. Эффект от созерцания сакуры в Ёсино многие сравнивают с ощущением розовой дымки. И мне кажется, что мысленный взор Бусона как раз и затуманен этим розовым эфиром.

Недавно меня просили привести пример хайку, где один сезон проступает сквозь другой. Думаю, это как раз тот самый случай 🙂

А еще любопытно представить себе в цвете два эти хайку: у Басё главным мотивом «фую-гомори» мне видится золотой, а у Бусона — несомненно, розовый.



НА ФОТО: Кодзи Мидзутани, ширма «В горах Ёсино», 2003 год. Художник Кодзи Мидзутани — звезда современной японской живописи «Нихонга». Под «Нихонга» принято понимать японскую живопись конца XIX — начала XXI веков, которая основывается на традиционных японских художественных традициях, техниках и материалах. Сам термин был придуман в период Мэйдзи, чтобы отличать традиционные картины от работ в западном стиле, так называемом «Ёга».

​КОГДА СНЕГ НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ



Сад расчищая
О снеге позабыв
Метёт метла!

庭掃きて雪を忘るる帚かな
нива хакитэ/ юки-о васуруру/ хахаки кана

Это странное стихотворение Басё не дает мне покоя уже который день. До конца я не могу понять, о чем оно. Может быть это японская версия мифа о Сизифе?


Это хайку связывают с образом мифологического китайского буддийского монаха, поэта и отшельника Кандзана, чье имя переводится как «Холодная гора». Поскольку самые ранние из его стихотворений датируются VI веком, а самые поздние — X веком, возникли серьезные сомнения в его реальном существовании.

Кандзан стал популярным на Западе в середине 20 веке благодаря битникам — переводам на английский Гэри Шермана Снайдера и книге Джека Керука «Бродяги Дхармы».

В Японии он считается эксцентриком и часто изображается в паре с лучшим другом — монахом Дзиттоку, который работал в монастыре помощником на кухне, поэтому, как правило, расхаживает с метлой.

Я нашла не очень резкую картинку, которая, судя по всему, имеет отношение к этому хайку, но она все равно не приближает меня к разгадке смысла — здесь нарисован Кандзан, стоящий спиной к зрителю, в его руке — метла, которая по канону должна принадлежать его другу Дзиттоку. Сбоку выведено то самое трёхстишие Басё.

Репутация Кадзана и наталкивает меня на мысль, что он занимается чем-то эксцентричным — возможно, чистит сад от снега во время снегопада. Впрочем, это все длишь мои догадки.

Пока я пыталась разобраться со смыслом этого хайку, пересмотрела, кажется, все существующие изображения Кандзана и Дзиттоку.

Мне особенно запомнился образ на гравюре Харунобу, художника 18 века, где эти монахи выведены как женщины. Задумалась, есть ли еще примеры из истории мирового искусства, когда персонажам намеренно меняли их пол? Или это теперь случается только в XXI веке?

Искусствоведы меня поправят, но, кажется, это проявление принципа «митатэ» — то есть задача художника показать привычное с непривычной стороны. Интересно, Кандзан и Дзиттоку в виде женщин тоже вызывали праведный гнев публики, как фея в исполнении мужчины в современной постановке «Золушки»?

Прихожу к выводу, что для японцев пол иногда не имел значения, уж по крайней мере в период Эдо они могли себе позволить такие вольности.

А со снегом я так и не разобралась 🙂

НА ФОТО: Свиток с изображением Кандзана и хайку Басё

Меня поправляют, что здесь только Дзиттоку показан как женщина, а Кандзан - юноша, это видно по причёске :)

​ПОЧЕМУ В КИОТО ПОСЛЕ НОВОГО ГОДА ТРИ ДНЯ СИДЯТ ДОМА

Дни перед Новым годом — для многих прекрасное время. Мы подводим итоги и строим планы на будущее. Большинство из нас испытывает прилив позитивного настроения, мы живем в ожидании праздника.

Однако в этом праздничном хоре нет-нет да и прозвучит неприятный голос скептика, который все портит.

А что же мы празднуем, господа?

На Новый год у входа в японский дом устанавливают праздничные ритуальные композиции «кадомацу» (дословно «сосна у ворот»), элементы которого несут благопожелательный характер — так сосна символизирует долголетие, а бамбук — стойкость.

Вот про эту «сосну у ворот» или «кадомацу» и идет речь в стихотворении, которое я перевела для вас сегодня:


Сосна у ворот —
Новогодний столб верстовой
На пути в царство теней!
Есть, что праздновать…
И праздновать нечего


門松は冥土の旅の一里塚 めでたくもあり めでたくもなし
кадомацу-ва/ мэйдо-но таби-но/ итиридзука/ мэдэтаку мо ари/ мэдэтаку мо наси

Смысл этого пятистишия в том, что встретить Новый год — значит сделать еще один шаг навстречу смерти. Разве это повод для радости, как-будто спрашивает Иккю Содзюн, дзенский монах-эксцентрик, которому и приписывают авторство этих строк. Первая часть стихотворения настолько популярна в Японии, что даже превратилась в поговорку.


Надо сказать, что Иккю — фигура культовая в Японии. Его любят за нестандартный подход к религии и за свободу самовыражения.


Популярности его на родине во многом способствовало анимэ «Иккю-сан», которое транслировал канал ТВ-Асахи с 1975 по 1982 год. Этот сериал рассказывал о детстве Иккю, показывая его смышленым, но непослушным мальчиком, который пытался обхитрить своих учителей в монастыре.

Что касается стихотворения, которое я перевела сегодня, то с ним связывают одну довольно пугающую новогоднюю историю (вообще про Иккю ходит много «рассказов», это так называемые «Иккю-банаси»), правдивость которой остается, безусловно, под большим вопросом.

Говорят, что Иккю начертал свои стихи на бумаге, прикрепил их к шесту, на который водрузил человеческий череп или скелет, и вот в таком виде разгуливал по городу Киото, выкрикивая свое пятистишие. Как справедливо замечают японцы, попробовал бы Иккю провернуть сейчас нечто подобное, то его сразу же бы упекли в тюрьму.

В любом случае, местные жители были напуганы этим зрелищем и на всякий случай решили не выходить из домов несколько дней, чтобы не встречаться с людьми, проповедующими истину таким жутким образом.

НА ФОТО: Современный вариант «кадомацу». Здесь даже есть веточки белой и красной сливы, зимнего цветка, который тоже намекает на стойкость, ведь он цветет в холода

​Haiku Daily поздравляет всех своих подписчиков и всех любителей японской поэзии с наступающим Новым годом!

И пусть в качестве вдохновения сегодня звучит поэт Танэда Сантока:



В путь-дорогу спешу
Не оглядываясь назад

振り返らない道を急ぐ
фурикаэранай/ мити-о исогу


Говорят, что Сантока, покидая дружелюбный дом, где ему предоставляли кров и еду во время его путешествий, не любил оборачиваться. Возможно, он считал, что момент прощания слишком тягостен, что расставание будет бередить его душу.


Сантока признавался, что любит «хайку, которые не похожи на хайку». Вот и эти его строки, которые по размеру отличаются от классического хайку, — дзенское изречение, к которому можно возвращаться много раз, чтобы попытаться понять, а что именно хотел сказать поэт. Я уверена, что у всех вас будет своя версия толкования. Уверена также, что любая версия будет правильной.



Для меня это хайку звучит как напоминание, что вся жизнь — это путь, который нужно пройти (желательно в хорошем темпе!). Что не стоит зацикливаться на прошлом, что более здравое решение — смотреть вперед. Но вот что удивительно, все равно мне здесь видится какая-то грусть.


Я никак не могу забыть о провожающих. На самом деле я даже не могу решить однозначно, кто же я в этой картине? Человек, который уходит или человек, который остается?


В Японии я часто замечала в действии эту прекрасную традицию — провожать гостей и смотреть на их удаляющиеся фигуры до тех пор, пока они не скроются из вида. И даже если человек, которого мы провожаем, не обернется, нам нужно смотреть ему в след до самого конца.


НА ФОТО: Кавасэ Хасуй «Золотой павильон Кондзикидо в снегу», 1957 год. Кавасэ Хасуй — мастер «син-ханга», то есть «новых гравюр», которые появились в Японии в начале 20-го века.

На этой гравюре изображен монах, который отправляется в путь. Возможно, Кавасэ Хасуй изобразил в виде странника самого себя, так как черпал вдохновление для работ в многочисленных путешествиях по Японии. Совсем недавно узнала, что Стив Джобс был большим поклонником Кавасэ Хасуй и коллекционировал его работы