Всё вокруг казалось мне нереальным: сон и явь смешались воедино, представляя собой странную смесь. Я то приходил в сознание, то снова проваливался в бессознательную тьму. Лица были расплывчатыми, голоса отдавались эхом в моей голове. Меня пытались вытащить с того света — я находился где‑то на грани между жизнью и смертью. Но кто‑то отчаянно боролся за мою жизнь. Я не понимал, зачем: исход казался предрешённым. Спасать меня не было смысла, но кто‑то всё равно пытался вытащить меня.

* * *

Яркий свет ударил мне в глаза. Сначала я щурился, но потом, когда свет перестал быть таким резким, обнаружил себя на каком‑то мысе с густой, почти по колено, травой. Место казалось одновременно знакомым и чужим — возможно, я бывал здесь когда‑то. Первые мысли, пришедшие мне в голову, были: «Неужели я умер? Неужели всё закончилось?»

Трава тихо шелестела под ветром, гонимым со стороны моря. Где‑то внизу волны бились о скалы, а вдали кричали чайки. Я задумался: не галлюцинация ли это? Тут за спиной раздался знакомый голос:

— Хэршоу?

Я обернулся и увидел брата. Ни секунды не медля, я бросился к нему и кинулся в объятия.

— Я умер, да? — тихо спросил я.

— Балда ты, Хэршоу… Тебе ещё жить и жить. Какая, к чёрту, смерть? — ответил он, дав мне подзатыльник. Я узнал своего брата. Хоть мы и не всегда ладили, я вдруг осознал, что мне его не хватало. Я отстранился от него и крепко сжал его плечи.

— Прости… Прости меня… Прости, что не уберёг…

Я знал: словами брата не вернёшь. Но если я всё‑таки умер и если после смерти что‑то есть, то именно сейчас у меня был шанс извиниться перед ним.

Вдруг мир вокруг нас начал плыть — буквально плыть, как будто на хвост со свеженанесённой краской брызнули водой, и всё растеклось. Я всё ещё держал Айдена — я не хотел его отпускать. Вскоре мы остались в кромешной тьме. Не сразу я заметил, что от брата исходит золотисто‑жёлтое свечение. Он медленно начал распадаться на частички, словно от него, как от листа бумаги, их отрывали.

— Айден! — мой голос готов был сорваться на слёзы, но я держался. — Пожалуйста, не уходи, не оставляй меня!

Я крепко обнял его, пытаясь задержать рядом. Я не хотел снова оставаться один.

— Хэршоу, я всегда буду рядом — в твоём сердце. Мы все умираем дважды: второй раз — когда нас забывают. Пока жива память, мы тоже будем жить, — его голос резко смягчился. Казалось, он тоже не хотел расставаться, но так было надо. Я снова отстранился от него. Он смотрел на меня с горькой улыбкой.

— Я буду скучать… — слова сорвались с моих губ так быстро, что я не успел их толком обдумать.

— Хэршоу… Если тебе от этого станет легче, то я ни в чём тебя не виню. Но если тебе так нужно услышать эти слова… — он резко замер, его глаза наполнились слезами. Я впервые видел, как он плачет. Раньше он никогда не позволял себе плакать при мне — даже когда не стало мамы, а потом и отца, он не пустил ни одной слезинки. — Я прощаю тебя… Пожалуйста, только живи — ради тех, кого уже нет, и ради тех, кто у тебя есть…

С этими словами он полностью исчез, а его голос ещё звучал эхом вокруг меня, но со временем тоже растворился. Вдали показался небольшой огонёк. Я побежал к нему — это оказалась светящаяся бабочка. Я вытянул руку, чтобы коснуться её. Она села мне на палец, и в лицо тут же ударил яркий свет.

Луна и Солнце — два небесных светила, сменяющих друг друга в течение суток.

В каэльской религии Солнце — символ мужского начала. Tusnin Grail с каэльского имеет два перевода — «мужское начало», но буквально это означает «начало Солнца». Луна — символ женского начала. Tusnin Gealech — «женское начало», дословно — «начало Луны».

Звёзды же в каэльской религии не имеют пола: они и мужчины, и женщины. Они светят, как Солнце, но появляются ночью, как Луна. Звёзды — души людей, которые после смерти на небо помещает богиня Ариарн, являющаяся проводником между миром живых и мёртвых.

Когда начинается звездопад, это значит, что души перерождаются, отправляясь на Землю и начиная новый цикл жизни. По верованиям каэльцев, энергия, или жизненная сила, которая нам даётся, временна, и рано или поздно придётся её вернуть.

Богиней Луны у каэльцев является мудрая Келлах, а богом Солнца — яркий Геллос. К слову, именно с ними связана интересная легенда о сотворении моря, континентов и островов.

Давным‑давно у людей было много земель, на них возводились поля, строились города и государства. Была эра расцвета, которая закончилась крахом. Некоторым королям стало мало того, что они имеют, — и они позарились на владения других правителей. Началась война, да такая, что земля обагрилась от крови, а дым от погребальных костров закрыл солнце.

Увидев, как её дети убивают друг друга, Келлах стало настолько скорбно и больно от этого, что она заплакала и лила слёзы горя семь дней и семь ночей — да так сильно, что вся земля покрылась водой.

Некоторым людям удалось спастись с помощью лодок, плотов и кораблей. Суши не было нигде, людям приходилось тяжко в условиях водной стихии. И Геллос сжалился над людьми: с помощью солнечных лучей он высушил большую часть воды — так появились континенты, острова и моря.

Смерть научила меня многому — по крайней мере, кардинально поменяла мои взгляды на жизнь. Я понял, что все люди уходят рано или поздно и этого не избежать.

Вот вроде бы вчера он был, а сегодня — нет. Думать об этом нелегко, а переживать такое — не менее тяжело.

И всё‑таки от судьбы никому не уйти, и никто не знает, когда она тебя настигнет. Какой смысл вести торг с временем? И что такое, в сущности, длинная жизнь? Длинное прошлое. Наше будущее каждый раз длится только до следующего вздоха. Никто не знает, что будет потом. Каждый из нас живёт минутой. Всё, что ждёт нас после этой минуты, — только надежды и иллюзии.

После того случая в Каньоне я провалялся без сознания двое суток. В целом за это время я ничего важного не пропустил. К слову, раны мои полностью зажили, но на плечах остались небольшие шрамы. Неморе не смогло забрать меня в свою тьму, но оставило на моём теле своё клеймо в виде шрамов на плечах.

Не столько были страшны шрамы, сколько кошмары, которые стали преследовать меня по ночам. Первые сутки я просыпался от своего крика посреди ночи, будя остальных. Софья — целительница и ещё моя спасительница, которая вытащила меня с того света, — давала мне настойки полыни, чтобы я хотя бы спал нормально, а не кричал. Ночью я стал спать хорошо, кошмары мучили не так часто, чему я очень рад.

Помимо кошмаров, меня стало терзать ещё и чувство вины — вины за то, что я выжил, вины за то, что из‑за меня кто‑то умер. Это чувство не отпускало меня с момента смерти брата, но сейчас оно стало ещё сильнее. «Почему я жив? Почему из всех выжил я? Заслужил ли я эту жизнь?» — эти вопросы будут долго крутиться в моей голове, возможно, всю жизнь.

Похороны Сорхи состоялись рано утром и были тяжёлыми для всех. Я не знал её, я не знал её так хорошо, как её знал Вано, Владимир, София и, возможно, Михаил. Я не плакал — сил не было и слёз.

Её похоронили так же тихо, как она ушла: без пафосных речей, без громких рыданий и соболезнований. Думаю, она бы не хотела, чтобы кто‑то грустил или плакал. Возможно, поэтому все и держались.

На её могиле, вопреки равкианским традициям, поставили не крест, а каменное надгробие, как делали в Кречии и на Блуждающем острове.

Я привык к смерти, слишком привык к похоронам, пугающе привык. Это как бить по одному месту несколько раз: сначала больно, но потом ты привыкаешь к боли и уже ничего не чувствуешь. Я тоже ничего не чувствовал.

И всё‑таки, несмотря на всё это, была у меня где‑то внутри слабая надежда на то, что когда‑нибудь эта тёмная полоса завершится. Ничто плохое, как и хорошее, не может длиться вечно: они постоянно сменяют друг друга. Ночь рано или поздно проходит, тьма отступает, настаёт ясное утро и восходит солнце. Пройдёт и пора ненастная.

В Таште я уже жил более полугода. За это время я научился говорить на равкианском почти без акцента, но всё равно коверкал некоторые слова, и в целом у меня сохранялся лёгкий акцент.

Жизнь не преподносила мне никаких неожиданностей, чему я был рад: впервые я мог спокойно ложиться спать и быть уверенным в следующем дне. Я помогал по хозяйству Матроне, ходил в церковно‑приходскую школу, где у меня появились друзья. Всё стало налаживаться.

Я перестал бояться того, что меня могут убить только из‑за того, что я отличаюсь от нормальных людей. Был бы здесь Айден — я думаю, он был бы рад за меня. Я всё ещё скучал по нему, особенно в его день рождения, который был в середине декабря: ему бы уже исполнилось пятнадцать. Ему навсегда четырнадцать лет — даже когда мне будет двадцать, ему всё равно будет четырнадцать. Я просто принял тот факт, что его не стало.

Иногда я смотрел на чистое звёздное небо, думая, смотрят ли на меня откуда‑то моя семья. Думаю, если бы Айден увидел, как я тут маяюсь и кисну, то живого места на мне бы не оставил — особенно после того случая с револьвером. Но тогда я не видел никакого другого выхода.

Оглядываясь назад, я понимаю, что выход есть всегда, какой бы болезненной ни была потеря. Это как рана: она заживает, но остаётся шрам, который периодически болит. Мой же давал знать о себе только в те моменты, когда я вспоминал о нём.

Был тёплый майский вечер воскресенья. Прохор сидел на краю деревянного пирса с удочкой в руках и терпеливо ждал, когда рыба клюнет на приманку.

К слову, мы червей всё утро копали, измазались в земле, зато накопали целую банку! Для нас это был повод для гордости, ибо в другие разы мы еле‑еле выкапывали и половину, а тут — целая банка. Похвастались всем, кого знали.

Знакомые девчонки сказали, что это отвратительно, и только девятилетняя Янка попросилась с нами рыбачить на речку. Мы с ней лежали у самого берега на траве и смотрели на облака, обсуждая попутно, что видим в их размытых формах.

— Это русалка! — упрямо твердила Яна, тыча пальцем в облако.

— Да это скорее дракон! Ты где крылатых русалок видела? Вон крылья у него, — парировал я.

— А это ты где драконов видел? Вот крылатые русалки могут вполне существовать! — сказала она с таким видом, как будто говорила мне самую очевидную вещь, которая только есть на свете.

— А ты русалок крылатых где видела?

— Эй, потише там! — шикнул на нас Прохор. — Всю рыбу распугаете…

Мы тут же заткнулись, но через какое‑то время продолжили дискуссию в более тихом тоне. Понятное дело, разговор о форме облаков держался недолго.

— А кем ты хочешь стать в будущем? — внезапно спросила Яна. — Я вот хочу врачом быть, а если повезёт, то целителем в Малом дворце.

И тут я замялся: почему‑то я никогда не задумывался о своём будущем. Наверное, потому что я думал, что всю жизнь буду жить на Блуждающем острове, возможно, создам свою ферму, где проживу всю жизнь в спокойствии, ну или буду путешествовать. Но сейчас… Сейчас спокойно прожить жизнь звучит как что‑то нереальное, как самое невероятное приключение.

Каждый день до этого момента я думал лишь о том, как бы мне проснуться утром. Мои планы никогда не пролегали дальше следующего дня, а тут надо сказать, кем ты видишь себя через несколько лет. И вот тут я понял, что в Равке я нахожусь в относительной безопасности: тут меня хотя бы искать не будут особо мстительные каэльцы. Так‑то я им целую деревню спалил. Ладно, не самый лучший поступок, но я о нём не жалею. Возможно, когда‑нибудь пришлю им корзинку с фруктами и письмом с извинениями, хотя, скорее, там будут претензии, а не искреннее раскаяние.

— Честно, я об этом никогда не думал, — наконец ответил я.

— Я бы хотел быть мореплавателем, — вмешался в наш разговор Прохор. — Но это невозможно.

— Почему? — поинтересовалась Янка, теребя одну из своих косичек.

— Потому что и ты, и я будем солдатами. Через четыре года я уйду в армию и буду отдавать долг стране. Возможно, я погибну. Но если я умру, то вместе с собой заберу как можно больше дрюскелей, — последние слова в предложении он сказал с такой ненавистью, как будто с фьёрданцами у него были какие‑то личные счёты. Правда, какие — я не знал.

— Его старшую сестру, она была отказницей, её убили фьёрданцы на севере, — шёпотом пояснила мне Яна.

Значит, месть… Вот какая у него была причина. Справедливости ради, у меня она была примерно такой же. Я знал, что не смогу найти ту тварь, которая так зверски погубила мою мать, но если найду, то пусть он молится своему богу, чтобы его смерть была быстрой, потому что я заставлю его страдать.

Я подумывал вступить во Вторую армию. Михаил говорил мне, что мне не стоит этого делать, ведь война поимеет меня, и я уже не буду тем, кем был раньше. Хотя…порой мне кажется, что я умер ещё там, на Блуждающем острове, тогда, четыре года назад.

* * *

На озере мы пробыли около трёх часов. За это время мы успели подремать в тени ивы, собрать лукошко малины, и Прошка наловил ведро рыбы. Так что домой мы вернулись довольные, да ещё и с хорошим уловом. Жили мы на окраине города, а тут рядом и лес и озеро.

Домой я вернулся уставший и довольный тем, что день выдался хорошим. Даже тётя Матрона — я называл её тётей, потому что называть её по имени мне было как‑то неудобно, — заметила, что сегодня я в более чем приподнятом настроении.

Перед тем как уснуть, я мысленно порадовался тому, что жизнь, которая была крайне нестабильной, стала более предсказуемой.

Утро в школе началось как обычно: нас собрали в классе, мы прочитали молитву святым, и священник благословил нас на, как я полагаю, хорошую учёбу. Хоть я и жил около года в Равке и за счёт учёбы в церковно‑приходской школе знал всех святых поимённо, я всё равно придерживался своей религии, а именно язычества. Об этом знали только Прохор и Матрона, которые меня за мои религиозные взгляды не осуждали.

Сразу после молитвы нам объявили, что уроков сегодня не будет, так как сегодня приедут гриши‑экзаменаторы, которые будут нас тестировать. Я уже всё давно решил: я понимал, что, притворяясь обычным человеком, шансов выжить у меня не будет. Даже если я попаду в опасность, мой огонь слишком непредсказуем, и без должного обучения его не обуздать. Честно, я пытался тренироваться сам — в заброшенной церкви на окраине города; в итоге чуть не сжёг себя и церковь. По сути, к этому решению я шёл долго, но всё‑таки решился: надо же как‑то себе жизнь обеспечивать.

Ждали мы, наверное, около часа. За это время все успели обсудить, кто каким гришем, возможно, окажется и какая из способностей самая сильная. Дискуссию прервал топот копыт за окном.

— Гриши! — крикнул кто‑то, и все тут же столпились у окна.

К школе подъехал экипаж, запряжённый тройкой лошадей, из которого вышли три фигуры в кафтанах: красном, синем и фиолетовом. К ним навстречу вышел заведующий школой — пожилой священник, с которым они перекинулись парой слов. Но из открытого окна нам удалось услышать, что тестировать будут не всех, а только младших ребят и тех, кого не тестировали в прошлом году. Тех, кого уже тестировали, но они не оказались гришами, отпустили по домам, а тех, кого нет, оставили ждать. Таких было человек десять, включая меня. Каждого тестировали не дольше пяти минут, поэтому очередь заметно сократилась и дошла до меня.

Я вошёл в комнату и с порога заявил:

— Я инферн.

Возможно, это прозвучало слишком прямо, но какая разница? Женщина в синем кафтане окинула меня взглядом и сказала спокойным голосом:

— Хорошо, тогда продемонстрируй нам, что ты можешь.

Я достал кремень из кармана — я теперь его постоянно носил с собой — и осторожно чиркнул им, надеясь, что пламя не будет таким сильным. Но как же я ошибался! Неконтролируемое пламя вырвалось из моих рук и чуть не задело корпориала, который отделался лишь испугом. А вот фабрикатору досталось больше всего: его волосы вспыхнули, как спичка, — благо, шквальная мощным потоком воздуха их потушила. Правда, бедняга остался без бровей и с подпалёнными волосами.

— Извините, я не хотел. Оно случайно, — попытался извиниться я.

— Весьма… впечатляюще. У тебя есть потенциал, юный инферн. Если направить твои навыки в нужное русло, то станешь вполне способным, — проговорила шквальная.

— И что со мной будет дальше? — поинтересовался я.

— Ты счастливое дитя, отправишься с нами в специальную школу, где тебя научат пользоваться своим даром.

— У тебя будет хорошая еда, одежда, образование, — подтвердил мужчина в красном кафтане.

Как оказалось позже, я был не единственным гришей, которого выявило тестирование. Помимо меня ещё был Виталь, который оказался прочником. Я уточнил, могу ли я взять с собой некоторые свои вещи, на что мне ответили утвердительно и сказали, чтобы я пришёл к школе к двенадцати часам. Так что на сборы у меня был час. Вещей у меня было немного — только сумка с важными для меня вещами.

Как только Матрона узнала о том, что я уезжаю, то чуть не задушила меня в объятиях. Честно, даже мне стало грустно, что я покидаю эту замечательную женщину, которая, несмотря на смерть мужа и обоих сыновей, сохранила доброту в своём сердце. С собой в дорогу она завернула мне несколько пирожков с картошкой, чтобы я не помер с голоду в дороге. Честно, мне было немного грустно с ней расставаться — всё‑таки она в какой‑то степени стала для меня семьёй. Прощание с друзьями было не менее грустным: с меня они также взяли обещание писать письма. Они ещё долго махали мне руками и кричали «удачи». Мне кажется, они ещё долго стояли там, пока экипаж не скрылся из виду.

Мы ехали уже двое суток по Ви, останавливались, чтобы сменить лошадей. Ещё сутки — и мы будем на месте, так мне сказали. В какой‑то момент нам пришлось свернуть с Ви на дорогу, уходящую в лес, так как дорогу впереди сильно размыло из‑за ливня, и проехать там почти нереально. За нами в объезд ехал другой экипаж: в нём ехали эфиралы в Малый дворец из Крибирска.

Я видел уже десятый сон — в дороге я преимущественно спал, — как вдруг экипаж резко дёрнулся, и я чуть не влетел носом в колено корпориала, который сидел напротив меня.

— Что случилось? — спросил сонным голосом Виталь, который тоже спал до этого момента.

А я недоумённо вертел головой, пытаясь понять, что происходит. Дверь кареты распахнулась, и внутрь заглянул кучер.

— Дорогу перегородило упавшее дерево. Думаю, его повалило во время грозы, и вполне возможно, что…

Не успел он договорить, как стрела со свистом пронзила его шею, и он упал замертво.

— Фьёрданацы! — крикнул кто‑то.

Шквальная спихнула мёртвого кучера и закрыла дверцу.

— Вы двое, — она указала на меня и на Виталя, который выглядел до смерти напуганным, — носа своего отсюда не высовывать и пригнитесь. Мы со всем разберёмся.

Гриши выбежали из кареты, захлопнув дверцы, а мы с Виталем остались внутри — пригнувшись и закрыв головы руками.

«Вот тебе и добрая ночь. А я только обрадовался спокойной жизни!» — подумал я.

Снаружи были слышны выстрелы, крики, ржание лошадей, скрежет металла о металл, и в какой‑то момент всё это слилось в один протяжённый вой.

Вдруг дверца распахнулась, и бородатый мужик схватил меня за шиворот, как котёнка, и грубо швырнул на землю. В глазах у меня на секунду помутнело, но я тут же пришёл в себя — и очень даже вовремя: этот мужик склонился надо мной и собирался вонзить в меня свой кинжал.

Я действовал на опережение: схватил первое, что попалось мне под руку, — обломок стрелы — и несколько раз со всей силы вонзил ему в шею. Алая кровь хлынула мне в лицо. Фьёрданец упал на землю, захлёбываясь собственной кровью. Я быстро встал и стёр кровь с лица рукавом.

Я впервые убил человека… Но мне не было стыдно, мне не было жалко… Наоборот, я почувствовал облегчение: ведь убийца моей матери был фьёрданцем — но это был не он, я знал это.

Виталь сидел, забившись в угол экипажа, бледный как бумага и дрожащий, как лист на ветру. Я хотел было вернуться обратно в экипаж, но тут моё внимание привлёк мужчина в чёрно‑серебристой одежде со светлыми волосами — дрюскель.

Я знал его… По крайней мере, видел, когда жил ещё на Блуждающем острове: именно он и убил мою маму, как позже я узнал. Мои руки затряслись, непроизвольно сжались в кулаки. Всё, чего я хотел сейчас, — это чтобы он отплатил своей кровью за смерть того, кто был роднее мне больше всех.

Я захлопнул дверцу экипажа. Дрюскель, прихрамывая и держась одной рукой за плечо, активно бежал вглубь леса, несмотря на рану на ноге. «Не сбежит, гад», — подумал я и быстро снял с мёртвого фьёрданца лук и стрелы, побежал за ним. Стрелял я редко, но метко — спасибо отцу, который научил меня стрелять: это сильно помогало во время охоты.

Я не помню, сколько я бежал за ним, но, как только оказался на достаточном расстоянии, выпустил стрелу прямо ему в ногу. Он взвыл от боли и упал на землю. Я бросил лук и стрелы и подошёл к нему.

— Ты помнишь меня? — на чистом каэльском спросил я.

— Я помню всех ведьм… Ты сын той каэльской колдуньи… У тебя её глаза, — ответил он тоже на каэльском. Значит, помнит…

— Ты убил мою маму! Если бы не ты, сын блудной кошки, она была бы жива! Как и мой отец с братом! — Ярость и гнев переполняли меня в этот момент; я не знал, как я ещё не обратил его в пепел.

— Вы все поголовно колдуны… Которых надо уничтожить… Такова воля Джеля, — прохрипел он.

— Тогда я тебе организую с ним скорейшую встречу, — ответил я, вынимая кремень из кармана.

— Тогда ты не будешь ничем лучше меня…

— Ты прав. Я ничем не лучше тебя, но я хотя бы не стану убивать невинных людей.

— Они не невинны, они ведьмы и колдуны.

— Моя мать не была ведьмой, — процедил я.
— Какая разница, какой она была? — цинично ответил он. — Она была ведьмой — такая же, как и ты.

— Пора покончить с этим, — с этими словами я вынул огниво из кармана.

— Убьёшь меня? На меньшее я и не рассчитывал, — он на секунду замолк, а потом усмехнулся. — Но тогда ты станешь таким же, как я… Человек, который убивает монстров, сам рискует стать одним из них.

— Я уже стал, когда моего брата убили люди, которые верили, что он колдун.

Его убийство не вернёт мне тех, кого я потерял, но так больше никто не умрёт от его рук. Да, жестоко, но такова простая истина: порой безжалостность — это милосердие над нами самими.

После этого я чиркнул кремнём, и из моих рук вырвалось пламя. Дрюскель закричал от боли, а я, не жалея сил и выплёскивая всю ярость, продолжал разжигать огонь. Жар ударил в лицо, и я почувствовал запах горелой плоти. Я видел, как он корчится и кричит от боли; мне казалось, что, кроме его крика, я ничего больше не слышал. Вскоре он замолк, и я прекратил, упав на землю без сил.

Труп дрюскеля догорал вместе с сосной, которую я поджёг, пока сжигал его. Только сейчас я понял, что мои руки чертовски болят: оказалось, я обжёг их, но был слишком зол, чтобы заметить это.

* * *

Не знаю, сколько я там валялся, но в какой‑то момент услышал чьи‑то быстрые шаги, и передо мной всплыло обеспокоенное лицо той шквальной.

— Эй, парень, ты как? Ты ранен? — спросила она и слегка потрясла меня за плечи.

— Руки, — тихо сказал я. И её взгляд упал на мои обожжённые руки.

— Ты где обжёг… — не успела она договорить, как её взгляд тут же упал на горящий труп и сосну.

— Человека сжёг… — пролепетала она.

— Нет, не человека…дрюскеля, — поправил я.

#Voiceoffire

Меня зовут Хэршоу Брэнн. Мне двенадцать лет. Я вместе со своим старшим братом Айденом учусь в частной школе. Почему в частной? С обычной у меня как-то не срослось, да и у брата тоже. Только вот если у него проблем особо не было, то у меня они были. Да, я немного (ладно, вру, не немного) проблемный ребенок, позор семьи и так далее по списку. Всё в моей жизни кричало об этом, но самое интересное началось в мае...

Это был обычный тёплый майский день. Учёба в месте под названием «школа» (хотя я бы назвал это тюрьмой для детей) заканчивалась, и нас повезли на экскурсию с пикником в какой-то парк. В целом везти в автобусе около тридцати орущих и шумящих шестиклассников в место, где должно быть тихо и спокойно, было так себе идеей. Но кто я такой, чтобы осуждать директора?

Кстати, ехал я не один, а в компании своего брата. Почему так? Эта экскурсия является частью школьной программы, поэтому пропускать её нельзя. Айден не смог поехать на неё со своим классом, так как подхватил простуду, поэтому теперь он едет с нами. Видели бы вы его лицо, когда он узнал об этом. Такого разочарования на его лице я в жизни не видел. Будем мучиться вместе.

Мне с порога сказали, чтобы на этой экскурсии я был паинькой, а моему брату наказали следить за «этим сорванцом», то есть за мной. К этому были, скажем так, прецеденты. И их было… довольно много. Поэтому на данный момент я находился на испытательном сроке и молился всем, кому можно было молиться, чтобы эта экскурсия прошла гладко. В противном случае я вылечу из школы, как пробка от шампанского. Поэтому я решил для себя, что на этой экскурсии буду вести себя прилежно.

Но вот была одна проблема, имя которой — Дрейк Диксон. Черноволосый придурок, который донимал меня весь учебный год и с которым я дрался чуть ли не каждый день. И теперь он сидел позади меня и пинал спинку моего сиденья, выбешивая меня своими издевательскими смешками. Этот козёл знал, что я на испытательном сроке, и ничего сделать ему не могу. Ибо директор перед поездкой сказал мне что-то в духе: «Брэнн, если в этот раз ты что-нибудь вытворишь, то до скончания веков будешь заниматься в классе для провинившихся!» Как-то так там было.

— Я сейчас ему врежу, — процедил я, готовый уже повернуться и дать Диксону по его наглой роже.
— Тебе же хуже будет, — спокойно ответил Айден, положив мне руку на плечо. Я уже даже подумал, что морда Дрейка не стоит этого, но тут он пнул спинку с такой силой, что я чуть не впечатался лицом в сиденье спереди.
— Ну всё, сейчас он у меня получит, — начал я было вставать, как рука брата крепко схватила меня за плечо и усадила на место.
— Ты на испытательном сроке. Если сейчас во что-нибудь влипнешь, спросят и с меня, и с тебя. Влетит нам обоим. Ты этого хочешь? — спросил он, всё ещё держа меня за плечо. Я отрицательно помотал головой в ответ. Всю дальнейшую поездку я терпел нападки Дрейка, а Айден держал руку на моём плече, чтобы я сидел смирно.

Автобус высадил нас бог знает где, из примечательного тут была лишь слегка покосившаяся арка перед входом. По сути это был обычный парк, но, как нам сказали, тут в каком-то там году проходили какие-то бои во время Гражданской войны и бла-бла-бла. Я слушал вполуха, экскурсия оказалась неимоверно нудной, поэтому я постоянно отвлекался на что угодно и перекладывал всякие мелкие штуки типа монеток, скрепок и гаек. Не спрашивайте, откуда у меня гайки, я сам не помню.

Спустя самый долгий час в моей жизни нас разбили на пары и дали задание найти и зарисовать какие-то растения, которые были описаны в листе. Мы с Айденом ходили по парку и зарисовывали всякие кустики, цветочки, до которых мне особо не было дела. Рисовал я из рук вон плохо, поэтому выходила какая-то белиберда, которую даже при тщательном рассмотрении нельзя было назвать дубом или цветком. В какой-то момент я понял, что устал, и присел на бревно у озера, а Айден сказал, что зарисует ещё какой-то куст и вернётся. Какое-то время я просто наслаждался природой и тишиной, но недолго музыка играла: кусты позади зашуршали, и из них вышел Дрейк и его мерзотные дружки. А я только расслабился.

— Ты один, и тут нет твоего старшего братика, который смог бы тебе помочь, — язвительно протянул Дрейк, и на его лице появилась улыбка, которая не говорила мне ни о чём хорошем.

— Отвали, Диксон, — процедил я.

Не успел я опомниться, как его дружки схватили меня под локти и потащили в сторону озера. Я пытался вырываться, но тщетно — эти придурки были сильнее меня.

— Пора тебе искупаться, — протянул Дрейк, явно наслаждаясь моим унижением.

Я не терял надежды и упирался ногами, но с каждой минутой был всё ближе и ближе к воде. Ходить потом весь день мокрым было так себе перспективой, но ещё хуже было то, что я позволю придурку Дрейку от души насладиться тем, что ему удалось это сделать. Я начал упираться и брыкаться с ещё большей силой в надежде, что мне всё-таки удастся выбраться. Вдруг странное тепло разлилось по моему телу и от груди пошло к рукам. Тут рукава этих двух вспыхнули, как спички, они завопили и тут же отпустили меня, рванув к воде, чтобы их потушить. Я недоумённо уставился на свои руки, которые по логике тоже должны были гореть, но не горели. Я пытался осознать, что произошло, как вдруг кто-то схватил меня за воротник кофты одной рукой. Подняв глаза, я увидел триклятую рожу Дрейка Диксона и его кулак, которым он замахнулся на меня.

Ну всё, Хэршоу, — подумал я, — сейчас тебе сломают нос.

Я зажмурил глаза, как будто это могло спасти меня от неминуемого удара. Но вместо удара последовал возглас моего брата:

— А ну отошёл от моего брата!

Я приоткрыл глаза и увидел Айдана, который бежал в нашу сторону. Хотя что он мог сделать? Он бы явно не успел. Вдруг какая-то невидимая сила толкнула Дрейка прямо на середину озеро, меня конечно же тоже задело ибо я валялся на мелководье, мокрый до нитки и с меня ручьями стекала вода. Я ошашарешнно посмотрел на Айдена, выражение лица которого говорило о том, что он сам не понимал что случилось, но дружков Дрейка как ветром сдуло. Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро убегал.

— Как ты... — начал я, но Айден тут же ответил:

— Я сам не знаю.

Тут на поверхности озера показался Диксон, чьё лицо выражало крайнюю степень злости.

— Ты труп, Брэнн! — взревел он и агрессивно поплыл в сторону берега, где стояли мы с братом. К кому из нас это было адресовано, я не знал, скорее всего, к нам обоим.

Мы уже хотели было развернуться и уйти, но тут из леса вышел учитель и гид, которые, видимо, пришли на звуки криков.

— Я всё объясню, — произнёс я, хотя знал, что объяснений тут не требуется, — для учителя уже всё стало очевидно.

Нас исключили. Меня и брата. За что? За то, что мы якобы побили Дрейка и скинули его в озеро. Мы пытались доказать, что он врёт, но этот козёл был любимчиком учителей, поэтому те ему поверили.

Это был последний день семестра, поэтому мы особо ничего важного не упустили. Я наскоро запихал свои вещи в чемодан и вместе с Айденом на автобусе отправился домой. К вечеру мы уже были дома, где на пороге нас встретила мама, которая крепко обняла нас двоих. Хотя я ожидал, что она будет отчитывать нас за то, что мы сделали. Она, конечно же, спросила о том, что случилось, и мы как-то скомканно ответили и быстро сменили тему. Мы сами-то не до конца поняли, что произошло там; вот как поймём — тогда обязательно расскажем.

Когда отец вернулся с работы, он обрадовался, увидев нас. Он уже знал, что нас исключили, скорее всего, ему об этом сообщила мама по телефону. Мы кратко изложили ему о том, как прошёл этот учебный год, опустив недавний инцидент. В целом он нас не отчитывал, возможно, потому что мама попросила, или он просто понял, что в моём и Айдена случае это безнадёжно. К слову, отцом он был только Айдену, а мне по сути он был отчимом. Как же так? Ну, мы узнали два года назад, когда копались в ящиках родительской комнаты в поисках интересных вещей и нашли документы о нашем рождении и смене моей фамилии с Маккартни (это девичья фамилия мамы) на Брэнн. Айден, почитав бумажки, сопоставил два плюс два и всё понял. Мы тут же пошли спрашивать у родителей, и выяснилось следующее: я и Айден — братья только по документам, а так у нас нет общей крови. Про моего биологического отца я ничего не знал, кроме того, что он пропал после пожара в какой-то мастерской, подробности мама опустила. То же самое было с биологической матерью Айдена — она тоже пропала, когда ему даже не исполнилось года. Пройдя через все стадии принятия, мы как-то смирились с этой мыслью и продолжили жить дальше. Даже если мы не семья по крови, узы, которые мы создали, были крепче любых кровных.

В целом вечер проходил отлично, пока за ужином мама не сказала нам, что меня с братом завтра отправляют в какой-то лагерь.

— В лагерь для ненормальных? — уточнил Айден, который отнёсся к этому с присущим ему скептицизмом.

— Вы не ненормальные, просто вы немного другие, и всё, — мягко сказала мама.

— Ты хочешь избавиться от нас? Это из-за того, что случилось? — спросил я, потому что у меня действительно было ощущение, что нас хотят сбагрить в этот лагерь только для того, чтобы дома мы не доставляли хлопот.

— Мальчики, вы не так всё поняли. В том лагере вам будет лучше. Там вы будете в большей безопасности, чем здесь.

— А что нам угрожает? — поинтересовался я.

— Это связано с вашими биологическими родителями... не могу рассказать вам всё прямо сейчас, но вы должны меня понять. Как только завтра вы приедете, вам всё расскажут.

В ответ мы лишь промолчали. Очевидно, что сейчас нам вряд ли что-то расскажут. Но в голове была сотня вопросов: что происходит? Что за лагерь? Почему мы тут не в безопасности? Почему это связано с моим биологическим отцом и мамой Айдена, которых ни я, ни он даже не видели?

Из-за этих вопросов я не спал почти всю ночь и утром был ужасно сонным. Уже в полдень мы были на автовокзале, где нас встретил парень из лагеря, который будет нас сопровождать. По возрасту он был чуть старше Айдена, у него были каштановые курчавые волосы и зелёные глаза. Одет он был просто: коричневая футболка, зелёная жилетка, джинсовые шорты до колен и потёртые красные кеды, которые явно служили ему не первый год. Он представился Аспеном. В целом первое впечатление он производил довольно приятное: с виду добродушный и открытый парень, который согласился помочь двум новеньким и сопровождать их в лагерь. Возможно, там не всё так плохо, раз они прислали добровольца, который захотел нас сопровождать. Попрощавшись с родителями и дав обещание быть осторожными, мы сели в автобус.

Дорога заняла у нас полтора часа. Мы сидели в самом конце автобуса: я всю дорогу смотрел в окно, а Айден спал. Аспен же сидел у прохода спереди и постоянно выглядывал в проход, как будто кого-то или чего-то боялся. Ну, а может, он просто тревожный. Кто его знает?

От лагеря я ожидал чего-то крутого, но меня тут же обломали, когда мы приехали. Автобус высадил нас на какой-то забытой всеми богами мира разваливающейся остановке и укатил дальше по пыльной дороге. Я стоял с рюкзаком на перевес и не знал, куда нам идти, ровно так же, как и Айден. Слева от нас были поля, справа — лес, а впереди — лесистые холмы. Никаким лагерем тут и отдалённо не пахло.

— А... где лагерь? — спросил я, по сторонам ища взглядом хоть какой-то намёк на лагерь.

— До него нам придётся немного пройти, полчаса пути — и мы на месте. Следуйте за мной, — произнёс он и пошёл вперёд в сторону кустов, в которых, как оказалось, была тропинка.

Всю дорогу он рассказывал нам о плюсах этого лагеря и о том, как же хорошо нам тут будет. Но я заметил кое-что странное: Аспен постоянно оглядывался, будто ожидал, что что-то может произойти. Но единственное, что могло произойти, — это дождь, который, судя по небу, мог начаться в любую минуту. В какой-то момент Аспен начал нас поторапливать, как будто действительно что-то могло случиться.

— Аспен, всё в порядке? — поинтересовался я.

— Да, но нам стоит поторопиться, если мы хотим успеть к... — не успел он договорить, как вдруг замер и уставился на что-то позади нас. Я обернулся и обомлел: на ветке дерева сидело существо, которое напоминало смесь птицы и человека. Оно выглядело так, как будто тело человека облепили перьями, а вместо рук приделали крылья. Оно не моргая смотрело на нас своими золотистыми зрачками, а потом резко спикировало вниз, нацелившись своими когтистыми лапами на меня. Айден тут же схватил меня за шиворот, и мы упали вместе, уклонившись от атаки пернатого чудовища.

— Это что за тварь такая?!

— Гарпия! — пояснил Аспен, спешно снимая свои кеды. Сейчас не самая подходящая ситуация для этого. Он быстро скинул их, обнажив... свои козлиные ноги. Ладно, вот тут уже начинаются странности.

— Бегите! — крикнул он. Два раза нам говорить не надо было — мы тут же рванули вперёд. Где-то позади раздался вопль гарпии, который ощущался так, как будто куском пенопласта водят по стеклу, но мы продолжали бежать.

— Бегите к сосне! Как только окажетесь за ней, будете в безопасности! — выкрикнул Аспен, который уже почти поравнялся с нами. Где-то позади раздавалось хлопанье крыльев, поэтому мы ускорили темп и спустя какое-то время выбежали на поляну. Теперь я чётко видел сосну, которая находилась в девяноста метрах от нас. Мы остановились, тяжело дыша, — гарпия, кажется, отстала.

— Это была гарпия... а ты на половину козёл. Что тут вообще происходит?! — выпалил я и показал на ноги Аспена, на которых не было кед... вместо обычных ног у него были раздвоенные копыта. Ладно, это определённо сон при температуре.

— Вообще-то я сатир, — поправил он. — А гарпия преследовала вас из-за вашей ауры полукровок.

— Кого-кого? — спросил Айден, который, как и я, не понимал, что происходит.

— Полукровок, или полубогов. Один из ваших родителей — греческий бог, — пояснил он. Мне не очень охотно в это верилось, но сейчас нам было не до этого. Из леса раздался сначала один пронзительный вопль, а затем другой, и оттуда, словно стрелы, вылетели уже две гарпии.

Мы опять побежали, но сил у нас почти не было, к тому же я сильно сбавил темп, чем решила воспользоваться одна из тварей. Она со всей силы толкнула Аспена лапами, и тот, отлетев на пару метров, приземлился на спину. Вторая же взлетела повыше и тут же начала пикировать на Айдена. Я подбежал к брату и оттолкнул его, но сам убежать не успел: острые когти вонзились в мои плечи, и я закричал от боли. Тут в груди опять что-то вспыхнуло, только с большей силой — на этот раз тепло разлилось по всему телу. Меня тут же объяло пламя, но оно не причиняло мне вреда, а вот гарпия взвыла от боли и отпустила меня. Я упал спиной на траву, перед глазами всё плыло, во рту был привкус крови, а огонь на мне погас. Гарпия, объятая пламенем, металась в воздухе с душераздирающим криком боли. 1:1 в пользу летающей курицы. Дальше перед глазами всё ещё размытый силуэт первой гарпии с яростным воплем ринулся в мою сторону. Но вдруг каким-то образом — пуф! — и её нету. И я сейчас не шучу: она просто в какой-то момент исчезла. Я осторожно встал, зрение постепенно начало фокусироваться, и на месте гарпии я обнаружил морскую свинку. Мой взгляд тут же метнулся к Айдену, который стоял и тяжело дышал.

— Как. Ты. Это. Сделал? — медленно произнёс я. Мне уже начало казаться, что я схожу с ума и это реально сон при температуре.

— Оно само... я просто сказал слова и... — не успел он договорить, как вдруг из его носа пошла кровь, а ноги подкосились. Я еле успел его подхватить.

— Ну ты и лось, — процедил я, держа его под руку и чуть не уронив. Тут как раз вовремя подоспел Аспен, который выглядел не сильно помятым, но он смотрел не на нас, а куда-то вверх. Я машинально посмотрел туда же и увидел над головой Айдена что-то типа фиолетовой голограммы факела.

— А это что за штука? — спросил я, уже ничему не удивляясь и готовый поверить во что угодно, лишь бы не помереть от лап или клыков какой-нибудь твари.

— Признание... — прошептал Аспен. — Тебя признала твоя мать, Айден! — воскликнул он.

— Моя мать... Энн... — прохрипел он.

— Твоя биологическая мать... Геката.