Решив, что одна из главных российских проблем — демографическая, российское государство взяло на вооружение пролайф-идеологию и стало продвигать ее при помощи всей силы государственной машины. Особенно это заметно в сфере репродуктивной политики, где ограничения непрерывно усиливаются в последние десятилетия. Атака на репродуктивные права женщин развивалась параллельно с натиском на гражданские и политические права и усилилась после начала полномасштабной войны с Украиной.

Слабая видимость репродуктивного насилия и низкий уровень озабоченности им у российских правозащитников и политической оппозиции мотивировали автора этого текста подготовить цикл из двух текстов. Первый из них рассказывает, как и почему российское государство стало ограничивать репродуктивные права женщин, а второй — как оно подталкивает женщин рожать.

Для российской репрессивной машины ограничение репродуктивных прав – одно из главных направлений

Репродуктивное насилие — политика общероссийского масштаба, констатирует публицист Виктор Постнов. Репродуктивное насилие увеличивалось в моменты крупных политических переломов: после протестов на Болотной площади, после аннексии Крыма и особенно – после начала полномасштабного вторжения в Украину.

Публикация подготовлена медиапроектом «Страна и мир — Sakharov Review» (телеграм проекта —  «Страна и мир»). 

Прочесть первую из двух статьей Виктора Постнова о репродуктивном насилии

На политическом уровне репродуктивное насилие возникает, когда государство или институты системно продвигают пролайф-повестку: сторонники этого движения выступают против хирургических абортов, абортивной контрацепции, искусственного оплодотворения и эвтаназии, считая человеческую жизнь священной с момента зачатия. Эта идеология не оставляет за человеком права самостоятельно решать, какой сценарий предпочтительнее, в том числе в вопросах деторождения.

В современной России репродуктивное насилие проявляется в государственном вмешательстве в планирование семьи, в усложнении доступа к экстренной контрацепции, в криминализации «пропаганды чайлдфри» и «склонения к абортам», в продвижении «традиционных ценностей» в школах, в финансовой, законодательной и идеологической поддержке консервативных установок.

Будущее после (2)
еще о нескольких текстах из проекта "Будущее после", который подготовила "Новая газета"

Елена Панфилова: Рассыпанный пазл

Во вступительной статье к циклу "Будущее после" Елена Панфилова говорит, что уставшие от проживания бесконечной ничейной полосы ("Между тем, что было, и тем, что будет // Времени тетива"), "мы вывалимся в "будущее после" изможденные морально, интеллектуально и физически". Вокруг будут страна и люди, которые все эти годы подвергались чудовищному социально-экономическому и ментально-психологическому эксперименту.

Мы — государство-цивилизация; все, кто не с нами, те против нас; власть сакральна; силовики всесильны; удел граждан — служить, молиться, рожать и молчать; несогласным тут не место; большой бизнес принадлежит кому надо; экономика стоит на нефти и военных рельсах; задача бизнеса — кормить, поить, одевать и не роптать.... Весь этот комплект воззрений, собственно, и въедет в «будущее после», пишет Панфилова. Плюс армия (буквально) людей с привычкой к насилию, устойчивыми психологическими изменениями...

Страна будет похожа на рассыпанный пазл, все элементы которого известны, но инструкция к тому, чтобы собрать из них слово «счастье», безвозвратно потеряна. Идеи, которыми так долго кормили народ, будут тянуть страну и общество либо дальше в военные авантюры, либо в жесткий ресентимент, переходящий в тотальную социальную апатию и потенциальный коллапс.

Андрей Колесников: Синица в руке

"Будущее после" - это после войны, но главное - после этого политического режима. "Ну мы-то не доживем, но хоть дети...", - говорят на московских кухнях. "Когда мы снова заживем нормально". Степень гибкости и выживаемости все еще по преимуществу рыночной экономики пока велика, как и степень адаптивности населения, утратившего свойства гражданского общества, пишет Колесников. Так жить без будущего, питаясь мифами о великом прошлом, вероятно, можно годами — в каком-то перманентном мутном настоящем.

Алгоритм движения к образу будущего отсутствует, потому что внешняя среда в стране построена так, что повлиять на что-либо в принципе невозможно. Это и сохраняет патерналистские настроения — ровно то, что и нужно властям: кто-то сторонний за хорошее поведение и послушание, может быть, не помешает этого образа достичь и вообще оставит в покое. Такая модель предполагает выживание, а не развитие. Нет ни образа будущего, ни альтернативы - все они дискредитированы. Остается лишь сегодня как "синица в руке".

Александра Прокопенко: Трудное возвращение к нормальности

Военный сектор вытягивает из гражданского финансовые и трудовые ресурсы, пишет Прокопенко. Для возвращения на гражданские рельсы потребуются значительное время и ресурсы, которых у разбалансированной экономики не окажется. Многочисленные бенефициары войны будут против нормализации. Непосильным бременем на бюджет лягут новые обязательства: компенсационные выплаты, военные пенсии и пособия для демобилизованных, их социальное обустройство и адаптация. Добавляет рисков неопределенность прав собственности.

Окончание войны (если закончить ее сейчас) будет ассоциироваться с ростом благосостояния, экономическим подъемом, а мирная трансформация - с упадком и унижением миллионов семей, пишет Прокопенко. А блага будут нужны сейчас, "мы ведь воевали". Бизнес будет с восторгом вспоминать "расширенный спрос" и уход иностранных конкурентов, оставивших активы за полцены, а население - высокие доходы. Это повышает риск реванша популистов: платить по счетам старой власти придется тем, кто придет ей на смену. Добавьтек этому общество, накачанное оружием, ресентиментом и толерантностью к насилию, и систему управления, способную только на тактику. Но главное: чтобы понять, куда мы идем, надо принять то, в чем мы оказались.

to be continued

Будущее после (3)

Продолжаю читать подборку текстов о будущем, которые подготовила "Новая газета". Один из сильнейших текстов цикла написал Иван Давыдов, переставший в последние годы высказываться о политике.

Иван Давыдов: "Нестрашная Россия будущего"

Кажется, что время остановилось, и будущего ни у кого нет, пишет Иван Давыдов. Но на самом деле будущее есть. Может, это ледяная постядерная пустыня, и бродит по этой пустыне лихой человек и зовет: «Подсвинки! Подсвинки! Куда ж вы все подевались!» И чешет третьей рукой вторую голову. Если этого сценария удастся избежать, у власти (после периода сильного закручивания гаек) окажутся наследники, неспешно делавшие карьеру в эти десятилетия. Без кардинальной смены элит.

Это будет оттепель - но наследники никому власть не отдадут. "Собственно, ее и некому отдавать. Иных политических групп с внятными претензиями на власть в нынешней России появиться не Будут некоторые послабления, помилования, весьма ограниченные. Мягкий демонтаж самых проблемных конструкций режима. Немного ослабят пропаганду, в политический загон запустят новых игроков. Патриоты-наследники в отличие от патриотов-отцов захотят снова повернуться лицом к Западу - и вернуться полноправными партнерами.

Будущая Россия будет не очень страшной, прагматики на Западе вспомнят, что лучше сосед предсказуемый и договороспособный. Это будет модель управляемой демократии, без радикалов. Либералы 1990-2000-х окажутся "радикалами". Целью наследников будет взять реванш, сделав то, что не удалось отцам: стать полноправными партнерами с Западом, построить управляемую демократию с более свободными медиа. А этические вопросы, которые волнуют нас сейчас, в этой России не будут особо значимыми: "Ключевым политическим навыком окажется навык легко забывать неприятное прошлое, общее и собственное".

Елена Панфилова: Неизменные техники адаптации к тоталитаризму

Молодежь привыкла жить под радарами. Они привыкли держать в голове три непересекающиеся реальности: свою собственную, ту, в которой живут близкие люди, и в которой живет остальной мир, пишет Панфилова. Это позволило приспособиться и быть настороже - "помнить, что вокруг тебя то, что ты не можешь изменить, и что тут есть свои правила, которые ты тоже не можешь отменить". Техники адаптации к тоталитаризму, который вмешивается в их жизнь, - такие же, как у их дедов и бабушек. Они прокладывают траектории своих жизней внутри нагромождения жутковатого бессмысленного макабра. Многие хотят уехать. Но можно и "стать патриотом". Или просто не замечать дым за окном и жить своей жизнью - в браслете, где на одной стороне абстрактный стрит-арт, а на другой четыре буквы: PZDC. И всем все понятно.

Андрей Яковлев: Разрушители мирового порядка

В США и Зап.Европе, а после крушения соцстран и во всем мире существовала система правил: рыночная конкуренция, политическая демократия, свобода слова, верховенство права. Соблюдавшие правила получали доступ на рынки развитых стран, у нарушителей росли издержки при доступе к капиталу и технологиям. Аналогичный набор правил действовал в международной политике. Эта модель оказалась в кризисе, когда ведущие державы не смогли справиться с дестабилизацией Ближнего Востока после "арабской весны".

Россия как оппортунистический игрок стала расшатывать мировую систему, увидев для себя риск потери власти в протестах 2011-12 с проекцией на судьба Мубарака и Кадаффи. Аннексия Крыма показала, что правила нарушат можно. Трамп, олицетворяющий возврат к "дикому капитализму", поставил финальную точку в расшатывании мирового порядка. США сменили роль "всемирного полицейского" на роль "гангстера", который берет силой, что хочет. Вернулось "право сильного", но в ситуации, страны очень тесно связаны друг с другом экономически и должны решать глобальные проблемы. Сможет ли кто-то в сегодняшнем мире в качестве альтернативы «войне всех против всех» предложить новую модель глобальной кооперации?

Будущее после (4)

Заканчиваю читать подборку текстов, собранных Лабораторией будущего "Новой газеты" (Елена Панфилова).

Олег Буклемишев: Всеобщая неуверенность

Бизнес вполне прямо говорит чиновникам: «Вы от нас ждете эффективности и лояльности, но практически любого из нас можно завтра посадить». Как в такой ситуации думать о развитии, думать о будущем?". Есть большая зона чиновничьего усмотрения в зазоре между формальными правилами и идеологической "повесткой". "Да и сами чиновники, сами бюрократы не в лучшей ситуации. Они же все всё понимают, но что они могут сделать, не подвергая себя вполне реальной и серьезной опасности? Ну, например саботировать какой-то особо идиотский или очевидно глупый приказ. Чем они порой вполне виртуозно и занимаются. Но им же никто толком ничего не объясняет, им отдают распоряжение: следуем повестке. А какая эта повестка? Куда она ведет? К какому будущему?" Стратегии как таковой нет, а значит, «будущее после» может быть каким угодно.

Сергей Гуриев: Европейская Россия

[После Путина] Российские граждане будут хотеть жить лучше. Российские граждане будут заинтересованы в снятии санкций. И, безусловно, та часть элиты, которая пообещает улучшение жизни, повышение качества жизни, восстановление отношений с Западом, снятие санкций, получит преимущество в конкуренции с другими группировками. Чтобы представить такой переходный период, можно посмотреть на то, что произошло после смерти Сталина. Двигателем перемен будет недовольство населения экономической стагнацией. Возможен и сценарий сохранения власти за условными генералами КГБ, но "у пост-путинских лидеров не будет путинской легитимности, основанной на реальных экономических достижениях первого путинского десятилетия"..

Юлия Галямина: Надо мечтать

Чтобы определить то будущее, в которое мы хотим попасть, надо мечтать. Это избавляет от мысли, что завтра будет таким же, как вчера. Перемена может быть радикальной, но не мгновенной. У мечты должны быть ясные, конкретные и материально подтвержденные основания в настоящем, чтобы это не была бесплодная фантазия или страшное насилие. Как достичь этого: говорить друг с другом, учиться использовать политическое воображение и изучать реальность вокруг. Изучать не только теоретически, но и на практике: экспериментировать, понимать, что может вырасти, если создавать благоприятные условия, а что зачахнет..

Колонка для «Важных историй». Удивительно не то, что сервильный Шувалов уволил Клепача. Удивительно, что до сих пор в центре Москвы, между Арбатом и Никитской, спокойно собираются эксперты, с минимальной самоцензурой обсуждающие, как из-за затяжной войны на истощение Россия проиграет экономическую и технологическую конкуренцию странам, с которыми борется. Ругать армию – это 12 лет несвободы, а критиковать Кремль, правительство и ЦБ – как максимум увольнение, потеря прибыльных контрактов и приглашений.

Нет сомнений, что этот диспаритет заботит силовиков, и они постараются его уменьшить. Экспертам следует приготовиться к репрессиям. Терпеть экспертный «бубнеж» можно было, пока экономика прибавляла по 4% в год. Теперь же, когда инвестиции и гражданские отрасли промышленности в минусе, население выносит по 0.5 триллиона наличных в месяц из банков, доля «плохих» кредитов и неплатежи растут, начальство больше не может реагировать на эти разговоры спокойно.

Ситуация все напряженнее, начальство нервничает, и ему хочется прихлопнуть надоедливые разговоры, чтобы ничто не отвлекало от наблюдения за микроскопичеким двиением линии фронта. Экспертиза перестает быть индульгенцией, и «тихой оппозиции» следует приготовиться к репрессиям и доносам, а университетам и исследовательским центрам – к следующему этапу чисток. И большому количеству доносов. Проблем, обсуждаемых экспертами, это решить не поможет, но надоедать будут меньше. Пока жареный петух не клюнет.

До 1 сентября можно подать заявку на курс Тендерскопа, который научит анализировать данные в системе госзакупок, выявлять коррупцию, проводить расследования

2 часть статьи о репродуктивном насилии, очень рекомендую. Первый текст был вот тут. Фактически государство рассматривает личные репродуктивные решения людей как элемент национальной безопасности, которые оно будто бы имеет право контролировать.

Финансы и пропаганда: как путинское государство уговаривает женщин рожать

Российское государство рассматривает личные репродуктивные решения людей как элемент национальной безопасности, которые оно будто бы имеет право контролировать, констатирует публицист Виктор Постнов. Такой подход уже вдохновил не одну антиутопию: если у государства была бы техническая возможность производить детей независимо, без участия родителей, как на конвейере, как было бы удобно!

Публикация подготовлена медиапроектом «Страна и мир — Sakharov Review» (телеграм проекта – «Страна и мир»).

Но пока государство все еще зависит от семей, единственное, что оно может делать — это ограничивать пространство личного выбора каждого человека и подталкивать к желаемому решению.

Прочесть вторую, заключительную статью Виктора Постнова о репродуктивном насилии

Репродуктивное насилие проявляется на нескольких уровнях: законодательном, институциональном, психологическом, информационном, финансовом, – целый комплекс мер, встроенный в правовые, социальные и экономические институты. Именно это делает репродуктивное насилие структурным. Однако по сравнению с другими формами подавления (цифровой контроль, закрытие организаций) оно гораздо менее заметно и реже воспринимается как серьёзная проблема.

Будучи частью традиционалистской и консервативной политики, репродуктивное насилие закрепляет жесткие гендерные роли: мужчина — воин, защитник, лидер; женщина — мать, жена и хранительница очага. В этой логике мужская роль связана с правом на насилие и участием в войне, а женская — с обязанностью обеспечивать демографическое воспроизводство. Такие представления поддерживают внутреннюю социальную иерархию, легитимируют милитаризацию общества и продолжение войны.

венгерский социолог Селеньи - очень емко об отличиях в постсоциалистических траекториях РФ и стран ЦВЕ

Еще один антикоррупционный курс с набором до 1 сентября - для городских эко-активистов

Bazaleti Uni объявил набор на курсы осеннего семестра. Они один другого лучше - очень рекомендую: Николай Эппле, Андрей Зорин, Кирилл Титаев, Ася Бонч-Осмоловская, Линор Горалик! Также можно присоединиться к моему ридинг-клубу, который начался летом и будет идти до конца года. Новый набор - дедлайн до 20 сентября.

Роберт Бровди («Мадьяр») как двигатель передела собственности в РФ: текст для Вот Так. Правительство возьмет в госуправление объекты, которые не сумело защитить от беспилотников и ракет ВСУ. Это немного похоже на бандитов 1990-х, которые тоже создавали угрозу для бизнеса и потом забирали его, полностью или частично. Но «братки» все-таки защищали бизнес – как минимум, от других группировок. А российское государство заберет бизнес, который не сумело защитить – ибо функция защиты от ВСУ, что там ни говори, государственная, а не частно-предпринимательская.

Но государство именно что собирается переложить вину за горящие НПЗ и склады с себя на собственников: «мы ни за что не отвечаем, виноват бизнес». Путинский указ фактически вводит военное положение для бизнеса, узаконивает захват активов и открывает гигантский простор для коррупции. Можно писать доносы на собственника: плохо защищает предприятия. Можно забрать хоть все НПЗ Лукойла, которые сейчас не работают: собственник слишком долго восстанавливает.

Временному госуправлению может подлежать почти все, что не удалось национализировать под анти-коррупционными или антиэкстремистскими предлогами. Новым интересантом тут может стать Минобороны – буквально на днях оно впервые получило в управление несколько цементных заводов на Дальнем Востоке, недавно национализированных. Свои возрождаемые стройбаты будут работать на своем цементе.

Разговор с Ксенией Лученко о симфоническом слиянии церкви и власти - очень рекомендую. Это продолжение книжного клуба "Тексты нашего времени"

Ксения Лученко: Как церковь и власть любят друг друга

РПЦ стала прямой, активной и искренней соучастницей войны России в Украине, очень глубоко в нее включившись. Масштабы поддержки путинской политики и войны впечатляют, а шла к этому церковь десятилетиями, говорит Ксения Лученко, автор книги «Благими намерениями. Русская православная церковь и власть от Горбачева до Путина», получившей в 2025 году премию «Политпросвет». Она ответила на вопросы Бориса Грозовского и участников ридинг-клуба «Тексты нового времени», организованного Bazaleti Uni и 24.place.

Верхушка РПЦ никогда в России так хорошо себя не чувствовала, как при Путине, путинский режим гарантирует ей гигантский объем власти, денег и влияния. У церкви в России есть политическая субъектность, она сильно влияет на проводимую властями политику — от запрета абортов до запрета ювенальной юстиции — и участвовала в оформлении путинской идеологии. В 2020 году, когда открывался Храм вооруженных сил РФ, все были в ужасе от мозаик с Путиным, но это было открытое и честное предупреждение о скорой большой войне, которое мы пропустили, говорит Лученко.