𝗙𝗜𝗘𝗟𝗗 𝗥𝓔𝗦𝗘𝗔𝗥𝗖𝗛

«七転び八起き» (Nana korobi ya oki).
Падай семь раз, поднимайся восемь.
Так говорит старая японская пословица. В ней есть определённая, неоспоримая математическая стойкость.

Провал — это просто отрицательный результат эксперимента. Хаос в данных — повод для нового анализа. Монстр из Изнанки... ну, это более сложная переменная, но и она поддаётся изучению. Главное — чтобы рядом был кто-то, кто подаст тебе руку, когда ты падаешь в седьмой раз.

Мы строим теории, чтобы объяснить аномалии. И замечаем, что самая устойчивая константа во всей этой вселенной — не гравитация, а вафли в субботу утром и смех Лукаса, когда я пытаюсь произнести что-либо.


#headcanons #sketch #au #love #musicpost #plot #friends #memories
boost connect sheet anon message

Он смеётся так, словно от смеха зависит его рассудок. Говорит о науке так, будто от неё зависит чья-то жизнь. Смотрит на друзей так, словно видит их сквозь толстое, невидимое стекло памяти.

Его дневник — это не записи подростка. Это сводка тикающих часов. Черновик реальности, где на полях написано то, что ещё не случилось, но уже причиняет боль. Каждая шутка здесь — щит. Каждая схема — попытка построить барьер против того, что он единственный знает наверняка.

Он носит кепку, чтобы не видеть теней от будущих пожаров. Носит рацию, чтобы ловить эхо голосов, которые ещё не смолкли. Его ум — не дар, а проклятие, потому что он помнит вещи, которых не должен помнить никто.

В его голове — чужие воспоминания. В его сердце — чужие потери. А на страницах — единственная правда, которую он может позволить себе записать.

DUSTIN HENDERSON

𝗖𝗢𝗡𝗡𝗘𝗖𝗧 𝗦𝗛𝗘𝗘𝗧 |

«Дружба — это не мистическая связь. Это устойчивое соединение, как сигнал в рации. Требует правильной частоты, чистого канала и отсутствия электромагнитных помех в виде лжи. Готов проверить нашу совместимость.»

𝗣𝗥𝗢𝗧𝗢𝗖𝗢𝗟 𝗖𝗢𝗡𝗡𝗘𝗖𝗧𝗜𝗢𝗡:

| 1. Я — единственный Дастин Хендерсон в вашем коннект-листе. Ваш персонаж будет так же единственным у меня. В науке важна чистота эксперимента, а в «Партии» — знать, кто твой «один-единственный» на каждой позиции.

| 2. Принимаю коннекты только в пределах вселенной «Очень странных дел». Мои исследования сосредоточены на Хокинсе и его аномалиях.

| 3. Ожидаю взаимной подписки, реакций, репостов и, по возможности, упоминаний в постах.

| 4. Оставляю за собой право отказать в коннекте без объяснения причин. Возможно, ваши данные противоречат моей гипотезе, или у меня сегодня день без вафель. Наука — вещь субъективная.

Список коннектов — находится под постом.

Мама купила мне мороженое по дороге. Шоколадное. «Насладись им», — сказала она, и её голос был тонким, как лезвие. Я съел его слишком быстро, от волнения. Холодная сладкая каша комом застряла где-то в груди и не таяла.

В приёмной пахло старыми журналами и чем-то химически-мятным. Я перечитал все комиксы про Супермена. Он был сильным. Его не ломали. Я сжал кулаки в карманах шорт, пытаясь почувствовать такую же силу.

Доктор Мерфи оказался не страшным. У него были добрые морщинки вокруг глаз и фигурка ковбоя на столе. Он говорил со мной, как со взрослым: «Видишь, Дастин, тут у тебя солдатики сидят неправильно. Заблудились. Нам нужно помочь им выбраться, чтобы основные силы могли занять свои позиции». Он показал на рентгеновский снимок — чёрно-белый призрачный череп, мой череп, с какими-то белыми кляксами, застрявшими в кости. «Ретинированные зубы», — сказал он. Для меня это прозвучало как «проклятые зубы».

Потом было кресло. Оно уехало назад, и я увидел потолок — белый, с трещинкой, похожей на молнию. Я сосредоточился на ней, решив, что это секретный знак. Медсестра, пахнущая духами и антисептиком, пристегнула мне на грудь бумажную салфетку с дырочкой посередине. Она называлась «нагрудник». Я почувствовал себя младенцем.

«Сейчас будет маленький укус комара», — сказал доктор. Игла вошла в нёбо. Это был не укус комара. Это было как будто тебе вбили гвоздь из льда прямо в кость. Я вцепился в подлокотники. Мама схватила мою руку. Её ладонь была влажной.

Второй укол был в десну. Больше. Я зажмурился. Когда открыл — моя левая щека и половина губы исчезли. Нет, они были на месте, но стали тяжёлыми, одеревеневшими, чужими. Я дотронулся до щеки языком — и не почувствовал ничего. Абсолютно ничего. Только давление. Как будто эту часть лица заменили на резиновую муляжную. Паника поднялась тихой волной от живота к горлу. Я не мог управлять своим лицом.

«Всё в порядке, Дастин, ты молодец. Сейчас просто немного похрустит», — голос доктора звучал из-за моего левого уха.

И начался звук.

Это был самый ужасающий звук в моей жизни.Не скрип, не хруст — а низкий, влажный, костяной скрежет. Он шёл не снаружи, а изнутри моей головы, как будто кто-то крупной наждачной бумагой трет по самой сердцевине моего черепа.

Я чувствовал вибрацию в висках, в скулах. Звук того, как что-то глубоко укоренённое, часть скелета, сопротивляется и ломается. Я услышал, как доктор сделал короткое, напряжённое усилие, тихо сказал: «Вот так», — и раздался глухой, окончательный щелчок. Что-то сдалось.

Слёзы сами потекли из моих глаз, хотя я не плакал. Они текли из-за звука, из-за этого чудовищного вторжения внутрь моего частного пространства. Мама вытирала их салфеткой, шепча: «Всё скоро закончится, солнышко, всё скоро закончится».

Потом было то же самое с другой стороны. Ещё один цикл ледяного гвоздя, онемения и костяного скрежета. Я смотрел в потолок на трещину-молнию и думал, что, наверное, так же трескаюсь и я.

Когда всё закончилось, меня посадили. Во рту был комок ваты и вкус — медь и лекарство. Доктор положил на ладонь в синей перчатке два маленьких, острых, как осколки кремня, кусочка. Они были белыми, но с красными прожилками и странными, крючковатыми корнями.
«Вот твои заблудившиеся солдатики,командир», — попытался пошутить он.
Я просто смотрел на них.Это были мои зубы. То, что должно было вырасти и сделать мою улыбку как у всех на плакате. Теперь они лежали на чужой ладони, мёртвые и ненужные.

Мне дали зеркало. Маленькое, круглое, с пластмассовой синей ручкой. Я поднёс его к лицу.
И увидел дыру.
Нет,не дыру. Провал. Тёмный, кровавый провал там, где раньше была розовая десна. Он был окружён другими зубами, которые вдруг казались слишком большими и одинокими. Я попытался улыбнуться, чтобы проверить. Губы, толстые и непослушные, разъехались. И в центре этой попытки улыбки зияла эта чёрная пустота. Она поглощала свет, смех, нормальность. Я видел, как моё отражение на миг задрожало — лицо семилетнего мальчика, смотрящего на своего навсегда изменившегося двойника.

В машине я молчал. Я водил языком по новому ландшафту рта: острые края, липкие сгустки, гладкая, странно холодная десна в тех двух местах, где теперь ничего не было. Каждый выдох проходил через эти новые ворота, свистя чуть-чуть по-другому.

Дома мама уложила меня на диван, принесла йогурт и включила телевизор. Я не смотрел. Я взял свой блокнот и фломастер. Я хотел нарисовать Супермена. Но вместо этого моя рука вывела на бумаге сложную, переплетающуюся схему. Что-то между лабиринтом, антенной и паутиной. Я не понимал, зачем я это рисую. Мне просто казалось, что эта пустота во рту должна чем-то заполниться. Если не зубами, то хотя бы линиями на бумаге.

Вечером, чистя оставшиеся зубы (осторожно, обходя провалы), я поймал взгляд Майка на нашей общей фотографии в летнем лагере. Мы оба смеялись во весь рот. Я вдруг с животным ужасом осознал, что так больше никогда смеяться не буду. Все мои будущие улыбки будут сначала проходить через фильтр этой пустоты. Их будут видеть насквозь.

Я лёг спать, положив язык в одну из новых дыр, как в пещеру. Она была глубокой и безответной.

С тех пор прошло семь лет. Я заполнил эту пустоту — и ту, другую — миллионом слов, смехом, который стал моим личным звуковым сопровождением, уравнениями и частотами. Я вырастил вокруг них броню из кепки и громких теорий. Люди теперь видят не дыру, а щербатую улыбку. Часть меня. «Да, вот такой я, Дастин Хендерсон, примите меня или проваливайте».

Но иногда, в полной тишине, когда я остаюсь один со своими схемами, я снова ловлю себя на этом движении. Я прикусываю язык, аккуратно просовываю его кончик в ту самую гладкую ложбину на десне. И на секунду я снова тот семилетний мальчик в зелёном кабинете, который с ужасом понимает, что его тело — не данность, а переменная. Что его можно разобрать на запчасти, и после сборки он уже никогда не будет прежним.

Именно в эти моменты рождаются мои лучшие идеи. Не тогда, когда я пытаюсь быть гением. А тогда, когда я помню, что я — поломанный. Что где-то во мне есть фундаментальный изъян, пустота, с которой нужно считаться. И тогда я перестаю пытаться её скрыть или заклеить. Я начинаю её использовать. Как резонатор. Как волновод. Как ту самую антенну, которую я неосознанно нарисовал тогда в блокноте.

Майк, Лукас, Уилл, Эл, Макс...

они всё знают про монстров и Изнанку. Но они не знают про этот звук. Про этот вкус крови и лекарства. Про страх, который не за монстра в шкафу, а за собственное отражение в зеркале.

кстати, кто из коннектов пост хочет ??