Центральной темой либидинального социализма остается рейв, который можно и нужно прочитывать через ницшеанскую идею, обобщающую опыт античных мистерий. Рейв - это место, где распадается идентичность, как гарантия Я и на его место приходит сцена аффектов (Клоссовски много пишет о театральных мистериях Рима).

Для меня важна параллель (единство) rave / black metal по ту сторону жанровых идентичностей, потому что в слове black соединяются pagan, satanic, nihilistic, depressive-suicidal и многие другие формы освобождения от "Личности".

и, опять же, это связано с телом-перехода , с пониманием того, что такое "транс" - трансверсальное пролегание по вспышкам тела в обход ретроактивной записи "себя"

Вот первый сборник, который ставит вопрос о пересечении транстеории и марксизма:

Книга исходит из тезиса, что «всякая политическая экономия есть либидинальная экономика» в другом регистре: здесь речь о том, что гендерное формирование и классовые отношения неразрывны, а опыт транс-людей при капитализме нельзя адекватно описать без анализа труда, воспроизводства и классовой борьбы.

здесь как раз наиболее отчетливо выявляется пролетарская трансгендерная автофикция

Сборники по квир-блейковедению от Хелен Брудер: Queer Blake, Sexy Blake, Beastly Blake стали платформой для нового поколения исследований, где гендер, сексуальность, квир-теория, animal studies, mad studies пересекаются.

Электричество - это жизнь и тело проводит множественные всыпшки-заряды. Это и есть тело - не просто границы и оболочка, а прохождение спазмов (мозг, нейро), со-появление точек электрической активности. Отсюда пуантилизм - у болевой точки есть ореал, излучение, площадь чувствующей поверхности. То есть электричество - это прото-боль, которая соединяет живое и неживое. Именно различные хаотические вспышки потом фиксируются мозгом и доходят до выражения (картинки, сны, план репрезентации). Жизнь находится в точке, которая есть одновременно электричество, боль, точка, сокращение (спазм, мигрень, эпиактивность). Разум не может оставить эту боль и поэтому доводит ее до интенсивности фантазма - яркого продуктивного видения, которое потом становится понятием:

триада Клоссовски - импульс (протоболь, последний вздох, дуновение, мышечное сокращение, оргазм) - фантазм (явление сцены, попытка описать и выразить через отклонение боль) и симулякр (превращение этих импульсов в институциональный приемлемый и передаваемый язык - картина, книга, текст).

Уровень репрезентации является отклонением, погашением боли, контроль над интенсивностью и, в то же самое время, приданием смысла, потому что мысль о боли зря - невыносима. Как говорил Аби Варбург про образ - он рядом, но он не делает мне больно. Это попытка остудить хаотические множественные импульсы.

В пуантилизме Жоржа Сера картина строится не из первоначальности замысла, рисунка (академизм) и не из полноты средового ощущения (плэнер), а из технотелесного импульса - точка, удар кисти и свечение этой точки (смешивание с соседней точкой в свете).

Это позволяет нам прочертить новые отношения между нерепрезентируемым (импульс) и смыслом (картиной) - они параллельно удерживаются в ситуации эквилибриума (совместное со-удерживание), и одно не подавляет другое.

Это разительно отличает неоимпрессионизм от постимпрессионизма (Сезанн, Ван Гог, Гоген). Последние восстанавливают структуру и границу рисунка поверх импрессионистической техники, что выражает их стремление к реакции (как пишет мейер шапиро).
Восстановление рисунка - это не просто прием - это политика возвращения к привилегии - мужской привилегии, белой привилегии, привилегии мастера (академической привилегии). Те, кто после Камиля Писсаро (Сезанн) возвращает контур - пытается на самом деле вернуть мир старого смысла (до коммуны???).
Неоимпрессионизм же - через соположение точек уходит от иерархии на многих уровнях, что начинается с Писсаро (уход от значимости шедевра, уход от фокуса, дизентеграция восприятия). Это не просто искусство (просто искусства никогда не бывает) - это часть новой политики (анархистской, коммунистической и социалистической) в самой технологической сердцевине производственного процесса.

Огромная выставка 2026 года о политике неоимпрессионизма в Лондоне и каталог к ней особенно это подчеркивает.
В пуантилизме удерживается множество (множество точек не становятся одной картиной, не впадают в картину, а удерживают свою дистанцию и автономность, картина появляется как бы параллельно точкам).

Это приводит само наше тело к дезинтеграции смысла - мы мерцаем между чистым индустриальным цветовым пятнышком (импульс тела) и внешностью репрезентации (отчуждение и аффирмация отчуждения, пуантилистмческий акселерационизм). Тело больше не сравнивает себя с рисунком - как если бы стояли напротив картины Дега, а расщепляется.

У Клоссовски поэтому главным мифом является миф о Диане и Актеоне- это миф о столкновении с богиней (Реальное). Актеон увидел наготу Дианы, за это она превратила его в животное и его разорвали на куски его же собаки.

Этот миф приближает нас к роли и функции искусства как такового. Встреча с произведением фатальна и несет под собой наказание - расщеплением вашего устойчивого Я, разрыв тела на отдельные куски. Я - не язык, я не идентичность а миллионы болезненных импульсов, которые я пытаюсь сдержать прижав им смысл. Как только вы видите картину Сера - вы отходите от нее и вас расщепляет. Молекулярная революция.

Радикальное равенство и демократическая борьба аффектов между собой и картина как способ их зафиксировать.

От пуантилизма идет прямая линия к Василию Кандинскому. Сначала от его опыта с Моне (когда он не узнал стог сена), через духовное в искусстве, наконец к более техно-материалистическому "точка и линия на плоскости". В этом основания тайной истории, отторгнутой ортодоксией историей модернизма (она все ставит на Сезанна) - это история Сезаннисткая. Вслед за Линдой Ноклин я спрашиваю - что есть мы перевернем эту доксу и поставим в центр Кандинского и его нейроотличие (синестезию) и развитие модернизма от Сера до Кандинского? Мы получим иное представление о мире вообще, с другой теорией представительства (репрезентации) и с другой трактовкой радикальной демократии.

видос про то что лимфа это инопланетный паразит (тока смотрите осторожно, с критической дистанцией)

В субботу у нас в гостях будет Марина Симакова, с которой мы побеседуем о школе на Капри, подготовим почву сразу для двух линий обсуждений и дискуссий - первая связана с семинаром по Ницше (Горький, Богданов и Луначарский испытали сильное влияние Ницше) и начнем разговор о возможных способах и историях коммунистических организаций. Марина подробно расскажет как была устроена школа, кто такие богостроители и что в опыте ее организации может быть интересно сегодня

Это будет через субботу!

Важное место в истории ницшеанства играет разрыв между Клоссовски и Батаем, который происходит после лекции Клоссовски ("тело ничто"). Клоссовски критикует своего ближнего, соседа можно сказать в духе Клоссовски, и пытается заострить разницу между их Ницше.


У Батая тело — это место чистого разрыва, экстаза, смерти, трата без возврата; тело как жертва, как место, где сжигается смысл, но при этом тело остаётся единым, целостным, которое «жертвует собой».

У Клоссовски тело — это экономика импульсов:
нет единого «я», которое жертвует; есть множество сил, которые входят в конфликт;

вечное возвращение — это не фатализм, а структура, которая связывает разные состояния тела;
тело не «исчезает в ничто», а рассеивается в фигурах, становится театром импульсов, которые экономичны.


Когда Бенджамин Нойс критикует Ницше за иррационализм и отстутствие медиации, то эта критика во многом обращена на самом деле к Ланду, который воспринял Батая и Лиотара. Что мы у нас в чате обсуждали как нигилизм (я не ответил на это и вот только теперь отвечаю).

В итоге остается только признание аутодеструктивного хода капитала, который выставляет конформизм и приспособление к техноэлитам за освобождение желания.

Дальше Клоссовски против Батая говорит: для Батая Ницше остается фигурой ностальгии по подлинному опыту, Батай говорит о смерти Бога, но не переживает его телесно.
То есть для Клоссовски важно, что вечное возвращение как софтвейр идея в итоге рушит мозг как хардвер тела Ницше.
Это позволяет расцепить темпоральные романтические петли (руины, проекты, утопии, меланхолии) и переидентифицироваться с самим вечным возвращением, вернутся в качестве возвращения.

И тут парадокс который я не могу сам понять:
Клоссовски говорит, что для Батая Ницше - это имморализм радикальный. Нет хорошего и плохого.
А Клоссовски отвечает: Ницше провозгласил Смерть Бога, но что очень важно - он взял на самого себя ответственность за его смерть и так собственно и крякнул.

Батай не в состоянии прожить идею смерти Бога, потому что это только риторика - призывы. Но конструкция этих призывов не безобидна - она нигилистическая. Тело исчезает полностью у Батая - он жертвуем им. А у Ницше - множественностные телесности приходят на то место, где был мозг.
Это другое)))

болезнь — не просто мотив субъекта и не объект мысли; у Ницше она составляет «тайную интерсубъективность внутри одного индивида» (переписка Делеза и Клоссовски о больном теле)

Сейчас пока не могу найти книгу Дюпюи-Дери, ее перевели в 2025 году на английский: банальность мужчин - убийца Альтюссер. Выходит последние годы много книг, которые говорят именно об Элен Ритман.

Но вот недавняя рецензия, текст.
Он показывает как повседневное насилие оправдывается символическим капиталом, память о жертве стирается и насилие нормализуется.

Вопрос, который выходит в центр для меня - как повседневность, марксистская теория, которая должна быть эмансипаторной участвует в воспроизводстве гендерного насилия.
Это одна из мрачных страниц, потому что мы можем наглядно видеть как связаны понятия "идеологии", "сверхдетерминации", алеаторный материализм встречи с фемицидом.

Его теория и автобиография работали двойным образом, одновременно как признание и в тот же самый момент сокрытие.

Альтюссер говорит о полном стирании субьекта - за этим стоит философия события, а исток этой философии - убийство.

Я думаю об этом приступами, это сложно держать в фокусе - это появляется как хоррор. В новых книгах, однако, сделана работа для того, чтобы не воспринимать это как ужас, а подойти к этому как к банальности зла. Эта рамка помогла не отворачиваться и говорить.


Об этом надо сделать стрим отдельный! Когда книга появится в интернете, обязательно сделаем.

Я долго не думал об этом. Может быть последние два года, я старался вообще не думать, чтобы сохранить себя. А эти месяцы, может два или три, мне снова приходят мысли которые кажутся неотложными. Они все касаются тем замалчивания и вытеснения, стирания

и надо как то говорить, хотя это тяжело очень дается, видимо нужно делить это на какие то временные отрезки

Одновременно с этим проходит сейчас (или готовится) выставка Аны Мендиеты, которая должна посмотреть на нее не только как на жертву