Атаки беспилотников на Москву: ещё один психологический рубеж в российско-украинской войне

Атаки украинских беспилотников на Москву могут стать ещё одним важным психологическим и политическим рубежом в российско-украинской войне. За время конфликта произошло несколько событий, значение которых определялось не столько их непосредственным военным эффектом, сколько влиянием на общественные настроения, уверенность элит и общую политическую атмосферу внутри России.

Одним из наиболее значимых прецедентов стал мятеж июня 2023 года под руководством Евгения Пригожина. Тогда российское общество стало свидетелем беспрецедентной картины: вооружённая колонна двигалась на Москву, в то время как ключевые государственные институты выглядели неспособными оперативно и решительно реагировать на происходящее. Этот кризис выявил слабости государственного аппарата и поставил серьёзные вопросы о способности власти управлять кризисными ситуациями на самом высоком уровне.

Особенно показательно, что наиболее заметную роль в деэскалации кризиса в конечном итоге сыграл Александр Лукашенко, а не российское политическое руководство. Для многих наблюдателей этот эпизод поставил под сомнение сформировавшийся образ сильного и полностью контролирующего ситуацию лидерства. Позднее ряд Z-блогеров, включая Илью Ремесло, называли мятеж переломным моментом в понимании того, как в действительности функционирует власть в стране и кто способен принимать решения в критические моменты.

Нынешние атаки беспилотников на Москву создают схожий психологический эффект. Удары по российской столице непосредственно затрагивают символический центр политической власти и ставят под сомнение целый ряд представлений, которые долгое время доминировали в общественном пространстве- особенно представление о наличии сильного руководства и мощного государственного аппарата, способного гарантировать безопасность страны.

Москва и Крым занимают особое место в политическом нарративе современной России. Оба региона на протяжении многих лет представлялись как важнейшие достижения нынешней политической эпохи. Начиная со времён Второй мировой войны, когда под Москвой было остановлено немецкое наступление, столица воспринималась как своеобразный остров безопасности, защищённый практически при любых обстоятельствах. Увеличение частоты атак беспилотников разрушает это восприятие- демонстрирует недостатки в реакции государственных институтов и представителей элиты на самом высоком уровне.

Отдельного внимания заслуживает и другой просчёт, связанный с общественными ожиданиями относительно роли Дональда Трампа в урегулировании конфликта. Дискурс о том, что «Трамп — самый договороспособный президент США и он сможет быстро договориться с Путиным», получил достаточно широкое распространение. Однако эти ожидания в значительной степени не оправдались. Как это часто происходит в политике, завышенные ожидания, не подкреплённые конкретными результатами, со временем приводят к разочарованию и общественной фрустрации, что дополнительно осложняет политическую атмосферу.

В совокупности атаки беспилотников на Москву следует рассматривать не просто как отдельные военные эпизоды, а как часть более широкого политического и психологического процесса. Их значение заключается не столько в нанесённом материальном ущербе, сколько в способности ставить под сомнение представления о безопасности, эффективности государственных институтов и образе сильного лидера, который на протяжении многих лет являлся одним из ключевых элементов российской политической системы.

В результате события, разворачивающиеся сегодня вокруг Москвы, вполне могут войти в историю как одна из важнейших психологических глав этой войны — ещё один момент, когда восприятие силы, уязвимости и эффективности государства стало почти столь же значимым фактором, как и события непосредственно на поле боя.

@CPBView

Это был разговор, который невозможно было исчерпать в рамках одной передачи, и я очень надеюсь, что он будет продолжен. Регион Большого Каспия хочет двигаться в сторону устойчивой региональной интеграции, значит вопросы региональной идентичности должны обсуждаться гораздо серьёзнее и значительно глубже. Без более ясного и содержательного разговора о том, как народы региона понимают самих себя, своё место по отношению друг к другу, а также то более широкое цивилизационное пространство, к которому они себя относят, любой интеграционный проект рискует остаться поверхностным и политически хрупким

Gela Vasadze:
В беседе с Ахмедом Алили обсуждаем один из ключевых вопросов будущего Южного Кавказа и пространства Большого Каспия: может ли регион создать новую общую идентичность без отказа от национальных, европейских, тюркских, центральноазиатских и других уровней самоопределения.
Почему интеграция Южного Кавказа и Центральной Азии стала не романтической идеей, а геополитической необходимостью? Как не повторить опыт 1920-х годов, когда региональные государства оказались не готовы к большим внешним изменениям? Почему Баку становится драйвером новой архитектуры Большого Каспия? И какую роль в этом процессе должны играть think tanks, экспертные сети и медиа?
Отдельно говорим о кризисе старых идентичностей, о новой политике Армении, о роли Грузии между Европой и Каспием, об информационной безопасности и о том, почему без выработки собственных смыслов регион снова станет объектом чужих проектов

https://www.youtube.com/watch?v=GPCt1VCkGqw

@CPBView

Футбол всё больше отражает глубинную логику глобализации. Неожиданные результаты, которые мы наблюдаем на чемпионате мира, — победа Парагвая над Германией, ничья Кабо-Верде с Испанией, ничейный результат Египта с Бельгией и ряд других сенсаций - возможно, это не просто спортивные случайности. Возможно, это признаки более широких изменений в том, как талант, знания и идентичность сегодня перемещаются через государственные границы.

На протяжении десятилетий европейские страны доминировали в мировом футболе не только благодаря своим традициям, но и потому, что контролировали ключевую инфраструктуру игры: академии, тренерские школы, тактические инновации, спортивную науку и элитные клубные соревнования. Богатые европейские футбольные клубы искали талантливых игроков по всему миру. Сегодня игроки из Африки, Азии, Латинской Америки и Ближнего Востока нередко проходят подготовку в европейских системах, играют в европейских лигах и перенимают те же профессиональные стандарты, что и их европейские коллеги. Возвращаясь в национальные сборные (фактор диаспоры и идентичности), они делают прежнюю иерархию между «центрами мирового футбола» и его «периферией» значительно менее устойчивой.

Именно здесь футбол начинает напоминать саму глобализацию. Крупные клубы, подобно транснациональным корпорациям, ищут талант повсюду. Для них гораздо важнее не национальность, а результативность, мобильность и ценность игрока. Лучшие футболисты, как и лучшие инженеры, программисты или менеджеры, становятся частью глобальной конкурентной системы. Однако, выступая за свои национальные сборные, они фактически возвращают преимущества этой глобальной системы тем странам, которые ещё недавно считались футбольной периферией.

Возникает своеобразный парадокс. Глобализация размывает традиционные национальные границы в экономике, но одновременно способна усиливать национальную гордость на символическом уровне. Игрок может быть воспитан во Франции, Бельгии, Англии или Германии, однако его успех становится предметом национальной гордости для Марокко, Сенегала, Ганы или любой другой неевропейской страны. В этом смысле футбол показывает, что глобализация вовсе не стирает нации. Напротив, нередко она придаёт им новую эмоциональную и политическую энергию.

У этого процесса есть и очевидная политическая параллель. Глобальный бизнес заинтересован в мире без барьеров для талантов, труда и капитала. Однако общества воспринимают этот процесс не только как повышение экономической эффективности. Многие ощущают его как утрату национального контроля над собственным развитием. Когда люди начинают считать, что глобальные элиты игнорируют их национальную гордость и интересы, эти настроения неизбежно трансформируются в политические требования. Возникает запрос на суверенитет, культурное признание и более сильное национальное представительство. Именно на этой почве во многих странах набирают силу правые популистские и радикально-консервативные политические силы, а результаты выборов всё чаще становятся неожиданными.

На мой взгляд, чемпионат мира по футболу 2026 года демонстрирует то, что экономика зачастую оставляет за рамками анализа: люди могут принимать глобализацию в повседневной жизни, но по-прежнему хотят видеть победу и признание под собственным национальным флагом. Поэтому неожиданные успехи развивающихся стран в футболе - это не только спортивная история. Это символическое напоминание о том, что глобализация укрепляет не только традиционные центры силы. Иногда она наделяет периферию знаниями, опытом и инструментами, позволяющими бросить вызов прежним лидерам.

Особенно заметно это становится тогда, когда некоторые геополитические игроки перестают играть по общепринятым правилам и начинают навязывать собственные — используя военную силу для достижения политических целей или превращая контроль над редкоземельными металлами в инструмент политического давления. Это меняет очень многое и многое говорит о природе складывающегося мирового порядка.

@CPBView

В дальнейшем перспективы мира на Южном Кавказе всё в большей степени будут зависеть от того, смогут ли Армения и Азербайджан выработать достаточное чувство политической ответственности и сопричастности к процессу, чтобы сохранить его жизнеспособность в условиях возобновляющейся внешней геополитической конкуренции.

Вышла моя новая статья — «Эффект Трампа на Южном Кавказе: сможет ли мирный процесс пережить меняющуюся геополитическую среду?»

В ней я анализирую последние изменения в международной обстановке, прежде всего концепцию «окна Трампа», и то, как трансформация глобальной геополитики может существенно повлиять на дальнейшее развитие событий на Южном Кавказе.

Ниже — краткое содержание статьи на русском языке:

На протяжении большей части 2025 года внимание аналитиков было сосредоточено главным образом на содержательной стороне армяно-азербайджанских переговоров: конституционной реформе в Армении, делимитации границы, транспортной взаимосвязанности и подготовке будущего мирного соглашения. Однако значительно меньше внимания уделялось международной среде, которая сделала эти переговоры политически возможными — тому, что некоторые исследователи называют «разрешающей геополитикой» (permissive geopolitics).

«Окно Трампа»

Возвращение президента Трампа к власти парадоксальным образом создало благоприятные условия для мирной дипломатии на Южном Кавказе. Первоначальные усилия его администрации по снижению конфронтации с Москвой и поиску более широкого стратегического взаимопонимания с Россией временно уменьшили заинтересованность Москвы в блокировании американских инициатив на постсоветском пространстве.

Именно это «окно Трампа» позволило реализовать рамочное соглашение, инициированное в Вашингтоне, а также продвинуть амбициозный транспортный проект TRIPP (Trump Route for International Peace and Prosperity — «Маршрут Трампа во имя международного мира и процветания»), который в тот момент столкнулся с неожиданно ограниченным сопротивлением со стороны России.

Окно возможностей закрывается

Сегодня эта благоприятная геополитическая среда постепенно исчезает.

США вновь усилили военную и политическую поддержку Украины, что разрушает прежнее взаимопонимание между Вашингтоном и Москвой.
Российская риторика в отношении Соединённых Штатов стала значительно более конфронтационной.
Российские официальные лица, включая заместителя министра иностранных дел Михаила Галузина и вице-премьера Алексея Оверчука, начали публично критиковать проект TRIPP.

В результате армяно-азербайджанский мирный процесс вступает в гораздо более сложную фазу.

Позитивная двусторонняя динамика при растущих внешних рисках

Парадоксально, но ухудшение международной обстановки происходит именно в тот момент, когда двусторонние отношения между Арменией и Азербайджаном, вероятно, находятся в наиболее стабильном состоянии за последние десятилетия. Обе стороны вложили значительный политический капитал в прямые переговоры и понимают, что возврат к конфронтации будет чрезвычайно дорогостоящим.

Однако устойчивость любого мирного соглашения зависит не только от политической воли сторон, но и от того, будут ли ведущие внешние игроки считать формирующийся региональный порядок совместимым со своими стратегическими интересами.

К дополнительным вызовам относятся:

-недавние парламентские выборы в Армении, где результат правящей партии (чуть менее 50%) может осложнить формирование внутреннего консенсуса, необходимого для долгосрочных соглашений;
- усиливающаяся институциональная фрагментация в Иране, где отдельные элементы в составе Корпуса стражей исламской революции (КСИР) могут действовать всё более самостоятельно и рассматривать поддерживаемые США проекты на Южном Кавказе как объекты для косвенного давления.

Заключение

Мирный процесс постепенно переходит от задачи достижения соглашения к задаче обеспечения его долгосрочной устойчивости, поскольку первоначальные благоприятные геополитические условия исчезают. Впоследствии период с конца 2024 по 2025 год может быть охарактеризован как редкое «окно Трампа», когда интересы региональных и мировых держав временно совпали.

@CPBView

Очень приятно видеть флаги Азербайджана, Казахстана и Узбекистана среди стран, приглашённых (но не входящих в состав) Большой двадцатки на саммит G20, который этой осенью пройдёт в Майами по приглашению президента США.

Это ещё одно свидетельство того, что регион Большого Каспия уверенно укрепляет своё международное значение и всё чаще рассматривается как самостоятельный геополитический и экономический центр.

@CPBView

Недавнее ухудшение американо-иранских отношений, публичные заявления президента Трампа о том, что он сыт по горло иранцами и что их публичная риторика расходится с тем, что они говорят за закрытыми дверями, свидетельствует о более глубокой структурной проблеме, чем просто провал дипломатии.

Парадоксально, но Соединённые Штаты в определённой степени стали жертвой собственного успеха. Военные кампании июня 2025 года и марта–апреля 2026 года серьёзно подорвали способность иранского государства функционировать как единая централизованная система. Высокоточные удары ликвидировали значительную часть высшего военного руководства страны принимавших стратегические решения.

По сути, в Иране произошёл переход от классической государственной армии к сети полуавтономных вооружённых структур. Такие организации, как ХАМАС, «Хезболла», движение «Талибан» в период повстанческой войны или другие децентрализованные вооружённые формирования, способны продолжать боевые действия даже после тяжёлых потерь именно потому, что функционируют на основе локальных центров управления, а не жёсткой национальной вертикали. Иранское государство фактически переняло модель функционирования негосударственных вооружённых группировок и теперь уже не может легко вернуться к прежнему формату централизованной политической и военной системы.

Армии, обладающие технологическим превосходством, нередко сталкиваются с серьёзными трудностями после разрушения централизованной власти своего противника. США пережили аналогичный опыт в Ираке и Афганистане, где разгром организованных вооружённых сил оказался значительно проще, чем последующая стабилизация раздробленной системы безопасности.

Ликвидация значительной части высшего руководства ускорила своеобразную техническую трансформацию правящей элиты. Опытных руководителей, способных одновременно обладать военным авторитетом, политической легитимностью и дипломатическими навыками, становится всё меньше.

Успешная дипломатия требует партнёра, который способен не только подписать соглашение, но и обеспечить его реализацию. Любая будущая договорённость — будь то по ядерной программе, санкциям, региональной безопасности или свободе судоходства через Ормузский пролив — предполагает наличие иранского руководства, обладающего реальной властью над всеми политическими, военными и силовыми институтами страны. А его нет!

Даже если в переговорах будут участвовать представители регулярной армии или Корпуса стражей исламской революции, они могут не обладать достаточным политическим авторитетом для обеспечения выполнения достигнутых договорённостей в условиях столь фрагментированной государственной системы. Вести переговоры с иностранными государствами и обеспечивать исполнение принятых решений внутри собственной страны — это принципиально разные компетенции.

В этом смысле Соединённые Штаты сталкиваются с классическим постконфликтным парадоксом. Военные операции существенно ослабили способность Ирана противостоять американской мощи как централизованного государства, однако одновременно снизили вероятность достижения устойчивого политического урегулирования. Чем успешнее оказываются военные действия против централизованного государственного аппарата, тем сложнее становится найти собеседника, который был бы способен не только заключить всеобъемлющее соглашение, но и гарантировать его выполнение.

Появление нового иранского руководства, способного восстановить централизованную систему управления, заново выстроить государственные институты и вести переговоры от имени всего государства, вероятнее всего, займёт годы, а не месяцы.

И нам, в Азербайджане, придётся жить в этой новой реальности. В нашем непосредственном окружении будут находиться государства, проходящие сложный постконфликтный переходный период. В течение следующего десятилетия три из четырёх крупнейших соседей Азербайджана будут переживать глубокую социальную и политическую трансформацию обществ, потерпевших поражение в войне.

@CPBView

Выступление Президента Алиева на Шушинском медиафоруме стало продолжением более широкого стратегического послания, которое Азербайджан последовательно продвигает с момента окончания Карабахской войны 2020 года: на Южном Кавказе сформировалась новая геополитическая реальность, и всем внешним игрокам - прежде всего России - придётся адаптироваться к этим новым условиям.

Несмотря на сохраняющиеся разногласия по многим вопросам, практически все игроки — включая саму Армению — постепенно признали новую региональную реальность. Исключением, по сути, остаётся Россия. Именно поэтому главный посыл Президента Алиева заключается в том, что Москве необходимо выработать новую стратегию в отношении Южного Кавказа.

Вопреки распространённому мнению, постсоветская Россия никогда не была по своей природе антизападной или антиевропейской державой. На протяжении значительной части периода после окончания холодной войны Москва стремилась к интеграции с Европой в экономической, политической и общественной сферах. Российский экспорт энергоносителей был ориентирован прежде всего на европейский рынок, российские элиты активно инвестировали в Европу, а сама Россия последовательно добивалась признания в качестве одной из ведущих европейских держав.

Разногласия России с Западом касались не самой Европы, а границ сфер влияния. Москва исходила из того, что Европа и другие внешние игроки должны рассматривать Южный Кавказ и Центральную Азию как привилегированную сферу российских интересов. Любое сотрудничество с государствами региона, формально или неформально, должно было проходить через Москву. Кремль стремился восприниматься не как одно из государств региона, а как представитель целой группы стран. Соответственно, сами государства Южного Кавказа, развивая отношения с Европой, также должны были учитывать ограничения, определяемые Москвой. Когда эти неписаные правила нарушались — как это произошло с Грузией в 2008 году, а затем ещё более отчётливо с Украиной после 2014 года, — следовало применение военной силы.

Азербайджан начал оспаривать эту модель значительно раньше. За это страна фактически заплатила поражением в первой Карабахской войне 1990-х годов.

Именно Азербайджан стал первым государством постсоветского пространства, сумевшим привлечь масштабные западные инвестиции в энергетический сектор без согласования с Москвой. «Контракт века» принципиально изменил геополитическую траекторию развития региона. Это был не просто энергетический проект — он стал утверждением права Азербайджана на проведение самостоятельной и суверенной внешней политики.

В последующие десятилетия Азербайджан последовательно выстроил одну из наиболее диверсифицированных систем внешнеполитических связей на постсоветском пространстве. При этом Баку никогда не превращал этот курс в идеологическую кампанию. Азербайджан просто проводил прагматичную многовекторную внешнюю политику, основанную исключительно на собственных национальных интересах.

Таким образом, шушинское выступление Президента Алиева выходит далеко за рамки двусторонних азербайджано-российских отношений. Оно отражает более широкий вывод о том, что постсоветская иерархическая модель регионального устройства исчерпала себя.

С точки зрения Баку, именно государства региона должны самостоятельно определять свою внешнюю политику и выбирать стратегических партнёров. Эта логика распространяется далеко за пределы Южного Кавказа. Украина также обладает суверенным правом самостоятельно определять направления своей внешней политики.

Следовательно, если Россия действительно намерена выработать новую стратегию в отношении Южного Кавказа, ей необходимо отказаться от попыток сохранить исключительный геополитический контроль над соседними государствами, прекратить войну против Украины и адаптироваться к новой региональной системе. Региональная и глобальная стабильность больше не могут строиться на представлениях о международном порядке, унаследованных от 1990-х годов.

@CPBView

Большое спасибо AnsPressCom за перевод и публикацию материалов Telegram-канала «Взгляд из Центрального парка Баку» на азербайджанском языке и за то, что помогаете сделать его контент доступным для более широкой аудитории.

https://anspress.com/rusiya-cenubi-qafqazda-yeni-shertlere-uygunlashmalidir

@CPBview

Изменение геополитической обстановки и завершение парламентских выборов в Армении открывают новый этап армяно-азербайджанского мирного процесса. По мере продвижения переговоров всё большее значение будет приобретать вопрос будущего армян, ранее проживавших в Азербайджане, и азербайджанцев, ранее проживавших в Армении. Несмотря на условность терминов «карабахские армяне» и «Община Западного Азербайджана», именно они стали основными политическими категориями, через которые обсуждаются эти вопросы.

Ключевой вопрос заключается уже не в том, будут ли эти сообщества влиять на мирный процесс, а в том, каким образом они будут это делать. Их связь с государственными институтами становится важным фактором взаимного восприятия. С азербайджанской точки зрения, поддержка армянских сообществ со стороны государства, диаспоры или иностранных партнёров зачастую воспринимается как единое явление, что вызывает симметричные шаги со стороны Азербайджана, усиливает недоверие и осложняет поиск компромиссов.

Одним из возможных решений могла бы стать постепенная дегосударствизация и дедиаспоризация обоих сообществ, позволяющая им действовать как более самостоятельным общественно-политическим субъектам. Такой подход потенциально снижает восприятие этих групп как инструментов межгосударственного соперничества и способствует примирению. Однако он создаёт новую стратегическую проблему: ослабление связи с государством может сделать подобные сообщества объектом внешнего политического влияния. В условиях растущей геополитической конкуренции диаспоры, объединения вынужденных переселенцев и движения, основанные на вопросах идентичности, способны использоваться внешними игроками для давления на правительства, влияния на общественное мнение или срыва политически чувствительных компромиссов.

Таким образом, возникает дилемма. Сохранение тесной интеграции этих сообществ с государством способствует дальнейшей секьюритизации гуманитарной повестки, тогда как их полное дистанцирование повышает риск внешних манипуляций.

Не менее важно, чтобы международная донорская поддержка оставалась сбалансированной. Даже гуманитарная помощь, если она воспринимается как оказываемая преимущественно одной стороне, способна подорвать доверие к международным посредникам и снизить их эффективность.

Особого внимания заслуживает опыт миротворчество до 2020 года, когда карабахские азербайджанцы были практически исключены из международных инициатив. Несмотря на отдельные проекты для внутренне перемещённых лиц, они не были представлены как самостоятельный участник процесса. Это подорвало инклюзивность переговоров, ослабило доверие к дипломатии и способствовало распространению убеждения, что мирный процесс игнорирует интересы одной из наиболее пострадавших сторон, тем самым повышая привлекательность силовых сценариев.

Именно поэтому, по мере того как мирный процесс вступает в новый этап, а сообщества, непосредственно заинтересованные в его результатах, - такие как азербайджанцы, вынужденно покинувшие Армению, - стремятся сделать свой голос услышанным, международное сообщество должно последовательно придерживаться принципа равного представительства. Все сообщества, затронутые конфликтом, заслуживают одинакового внимания и равноправного участия в мирном процессе. Это в равной степени относится как к армянам из Азербайджана, так и к азербайджанцам из Армении.

Следующий этап мирного процесса, таким образом, потребует более сложной институциональной модели. Вместо того чтобы рассматривать эти сообщества исключительно как инструменты государственной политики либо полностью выводить их за рамки государственных механизмов, Армении и Азербайджану, вероятно, потребуется создать такие институты, которые обеспечат этим сообществам полноценное политическое представительство, одновременно ограничивая как их использование в межгосударственном противостоянии, так и возможности для внешних геополитических манипуляций. Достижение такого баланса может стать одной из ключевых задач постконфликтного миростроительства на Южном Кавказе.

@CPBView

Интересная дискуссия получилась с Сананом Рзаевым на телеканале CBC о российско-азербайджанских отношениях, особенно в тот момент, когда министр иностранных дел Азербайджана находится с визитом в Москве и проводит переговоры со своим российским коллегой.

https://youtu.be/q4XMnKvYhzI

@CPBView

Публичная поддержка президентом Трампом санкций против России и демонстрация единой позиции с НАТО по украинскому вопросу позволяют с осторожностью сделать вывод, что «волюнтаристский» этап его подхода к российско-украинской войне подошёл к концу.

По мере того как завышенные ожидания, связанные с возвращением президента Трампа в Белый дом, — «нужно лишь немного подождать: как только мировые лидеры поговорят друг с другом, проблема будет решена», — начинают рассеиваться, этот сдвиг, вероятно, будет иметь важные политические последствия для российской правящей элиты.

Поэтому настало время проанализировать, какие политические мифы начинают разрушаться. Этот процесс происходит неравномерно. Одни мифы серьёзно подорваны на международной арене, но по-прежнему сохраняют влияние внутри России; другие утратили убедительность для части элиты, продолжая при этом функционировать в официальной пропаганде и общественном дискурсе. Ключевой аналитический вопрос заключается в том, способны ли политические нарративы, оправдывающие войну, по-прежнему объяснять её цену, продолжительность и всё более неопределённые перспективы.

1- На международной арене: в значительной степени

Представление о российской армии как о силе, способной в короткие сроки захватить Восточную Европу, существенно ослабло.

Вместе с тем европейские правительства не делают вывода, что Россия больше не представляет угрозы. Напротив, всё большее беспокойство вызывает Россия, ставшая более милитаризованной, накопившая опыт ведения затяжной войны и мобилизации, а также готовая нести чрезвычайно высокие издержки. Именно поэтому восточные государства — члены НАТО продолжают укреплять фортификационные сооружения, системы наблюдения и противовоздушной обороны.

2-Среди российской элиты: частично

На сегодняшний день мятеж Пригожина/ЧВК «Вагнер» в июне 2023 года остаётся единственным действительно серьёзным эпизодом, продемонстрировавшим наличие трещин внутри российской политической элиты. Его политическое значение заключалось не столько в способности «Вагнера» захватить государственную власть, сколько в том, с какой лёгкостью вооружённая структура смогла публично бросить вызов политическому руководству страны.

Тем не менее коллективного и публичного раскола элиты пока не произошло. Путин сохранил контроль над ситуацией, продемонстрировав, что наличие недовольства ещё не означает существования скоординированной оппозиции.

3- В российском обществе: неоднозначно

Часть граждан осознала, что довоенный образ лёгкой и быстрой победы оказался ложным. Другая часть приняла новую интерпретацию, согласно которой Россия ведёт историческую оборонительную войну против коллективного Запада.

К весне 2026 года некоторые исследования указывали на постепенное ухудшение общественных настроений, поскольку усиливающиеся репрессии и непосредственные последствия войны всё заметнее разрушали прежний негласный общественный договор, позволявший большинству сохранять привычный образ жизни.

Таким образом, эрозия действительно происходит, однако она ещё не превратилась в общенациональный момент политического прозрения.

В ответ на сложившийся кризис стратегия Кремля, по всей видимости, заключается в замещении одного мифа другим. Россия не отказалась от первоначальной мифологии великой державы — она её реконструировала.

Согласно старому мифу, «Россия создала современную высокотехнологичную армию (вторую армию мира), способную быстро одерживать победы и навязывать свою волю противникам».

Новый миф звучит иначе: «Россия - это осаждённая цивилизация, способная выдержать длительную войну против коллективного Запада».

С политической точки зрения такой нарратив значительно более устойчив, поскольку способность к длительному сопротивлению гораздо труднее опровергнуть, чем обещание быстрой победы. Каждый новый год войны можно представить не как свидетельство неудачи, а как доказательство готовности к самопожертвованию и исторической стойкости.

@CPBView

Украинская кампания по нанесению ударов по российской логистической инфраструктуры сформировала принципиально новую политическую среду для российской правящей элиты. Нынешний этап войны требует совершенно иного набора политических навыков, чем тот, на который российская система опиралась на протяжении последних двух десятилетий.

Концепция «специальной военной операции» изначально была задумана таким образом, чтобы избежать политической и психологической мобилизации общества, характерной для официально объявленной общенациональной войны. Информационная политика делала акцент на контрактниках, добровольцах и удалённых театрах боевых действий, создавая впечатление, что повседневная жизнь граждан России может продолжаться практически без изменений. Такой подход соответствовал высокоцентрализованной российской политической системе, которая на протяжении многих лет опиралась на административное управление при крайне ограниченном пространстве для открытой публичной политики.

Именно поэтому Кремль столь долго сопротивлялся проведению общенациональной мобилизации. Такой шаг означал бы фундаментальное переосмысление самого характера конфликта - переход от ограниченной «СВО» к настоящей общенациональной войне, требующей коллективных жертв и участия всего общества. Существующая российская система политического управления не подготовлена к тому, чтобы психологически и политически перестроить общество для ведения затяжной общенациональной войны.

Мятеж ЧВК «Вагнер» наглядно продемонстрировал это институциональное ограничение. Когда вооружённая группа открыто бросила вызов политической системе, Кремль обнаружил, что располагает крайне небольшим числом политических фигур, способных самостоятельно мобилизовать общественную поддержку вне рамок государственного аппарата. Личный авторитет Путина не смог трансформироваться в масштабную общественную мобилизацию в защиту действующей власти. Для сравнения, во время попытки государственного переворота в Турции в 2016 году президент Эрдоган сумел вывести своих сторонников на улицы для противостояния военным. Азербайджан также переживал схожие эпизоды в бурные 1990-е годы, когда государству периодически приходилось мобилизовывать своих сторонников в ответ на вооружённые вызовы власти. Накануне Карабахской войны в 2020 году азербайджанское общество также продемонстрировало высокую способность к массовой политической мобилизации вокруг национальных целей. Во время мятежа «Вагнера» Российская политическая элита столкнулась с сопоставимым испытанием, однако оказалась неспособна сформировать аналогичную общественную реакцию.

Новая политическая реальность требует наличия политических лидеров, способных объяснять решения власти, поддерживать доверие общества и убеждать граждан в необходимости дальнейших жертв и лишений.

Именно здесь проявляется одна из структурных слабостей современной российской политической системы. За последние два десятилетия политика превратилась в административное управление. В результате в России сформировалось сравнительно небольшое число политиков, чьей главной сильной стороной являются непосредственное общение с обществом и способность убеждать скептически настроенных граждан посредством политической аргументации, а не административного ресурса.
Управление информационным пространством, в котором нынешняя российская элита действительно достигла высокой эффективности, и политическое убеждение общества - это две принципиально разные способности. Первое основано на централизованном контроле над информационными нарративами, тогда как второе требует наличия пользующихся доверием политиков, способных переводить общегосударственные цели на язык убедительных аргументов для местных сообществ.

Таким образом, с одной стороны, необходимо сформировать новые политические нарративы, способные объяснить обществу изменившийся характер войны. С другой - ей предстоит найти политиков, которые могут «играть» на публичную политику. Это может стать одним из самых серьёзных политических вызовов для российской системы в ближайшие месяцы.

@CPBView