Время от времени YouTube-каналы с небольшой аудиторией могут приятно удивить качественным контентом. Вот один такой документальный фильм для просмотра на выходных, который прослеживает истоки современной культуры реверс-инжиниринга, уходящие в Советский Союз и хаотичный технологический ландшафт 1990-х годов на постсоветском пространстве. Он показывает, как ограниченный доступ к оригинальному оборудованию и программному обеспечению подталкивал инженеров, энтузиастов и неформальные сообщества копировать, адаптировать и разбирать западные технологии.
Особенно интересно рассказано про эпоху «пиратских CD» — оказывается, то, что тогда воспринималось как пиратство, стало экосистемой обучения: целое поколение программистов и инженеров развивало свои навыки, разбирая, модифицируя и заново собирая код.
Очень хороший документальный фильм для просмотра на выходных.
@CPBView
Особенно интересно рассказано про эпоху «пиратских CD» — оказывается, то, что тогда воспринималось как пиратство, стало экосистемой обучения: целое поколение программистов и инженеров развивало свои навыки, разбирая, модифицируя и заново собирая код.
Очень хороший документальный фильм для просмотра на выходных.
@CPBView
YouTube
Первый документальный фильм о реверс-инжиниринге
Первый документальный фильм о реверс-инжиниринге.
Вы когда-нибудь задумывались, как устроен окружающий нас мир — явления, предметы, устройства? Почему они работают именно так? Можно ли сделать лучше? Все это черные ящики без выданных нам инструкций.
Это…
Вы когда-нибудь задумывались, как устроен окружающий нас мир — явления, предметы, устройства? Почему они работают именно так? Можно ли сделать лучше? Все это черные ящики без выданных нам инструкций.
Это…
👍24❤4👌1
Пока работа над новым текстом продолжается, расслабляющая подборка видео о путешествиях на выходные точно не помешает.
И чтобы лучше узнать Кавказ (и немного Австралию):
https://youtu.be/_zYMz5ScAa4
https://youtu.be/2g6XMP0rANQ
https://youtu.be/2LERVxeuMfs
https://youtu.be/8-b_WRQo1TI
https://youtu.be/4jW2WpzGOX4
https://youtu.be/TznR3l9DDcY
@CPBview
И чтобы лучше узнать Кавказ (и немного Австралию):
https://youtu.be/_zYMz5ScAa4
https://youtu.be/2g6XMP0rANQ
https://youtu.be/2LERVxeuMfs
https://youtu.be/8-b_WRQo1TI
https://youtu.be/4jW2WpzGOX4
https://youtu.be/TznR3l9DDcY
@CPBview
YouTube
Застрял в снегу на Кавказе: дикий кемпинг и бездорожье в Карачаево-Черкесии | TANK 300 | TGNL
Отправляемся в экспедицию по бездорожью в сердце Кавказа — Карачаево-Черкесскую Республику. В пути — два внедорожника и решимость пройти через снег и крутые перевалы.
Природа в мае там, где не ловит, — в КЧР — особенно прекрасная: величественные горы, сосновые…
Природа в мае там, где не ловит, — в КЧР — особенно прекрасная: величественные горы, сосновые…
👍20👌2
Впервые с момента обретения независимости Азербайджан оказывается в ситуации, когда три его ключевых соседа - Армения, Россия и Иран - одновременно проходят через глубокие стратегические, политические и психологические трансформации, прямо связанные с военными поражениями, стратегическими разочарованиями и разрушением прежних представлений о собственной силе.
Общества, пережившие поражение, часто вступают в долгий период внутреннего переосмысления. Особенно это касается государств, где национальная идентичность, историческая память и политическая легитимность тесно связаны с военными мифами и представлениями о силе. История Германии является здесь одним из наиболее показательных примеров. После поражения в Первой мировой войне Германия столкнулась с унижением, экономическим кризисом и политическим хаосом, что привело к глубокой радикализации общества и в конечном итоге — к приходу реваншистских и экстремистских сил. Однако после Второй мировой войны Германия прошла совершенно иной путь:, институциональная перестройка, интеграция в западные структуры и постепенная де-радикализация создали одну из наиболее устойчивых политических систем современной Европы.
Этот пример особенно важен потому, что показывает: общества после поражения не движутся автоматически в одном направлении. Они могут стать более агрессивными и реваншистскими, а могут — перейти к прагматичной трансформации и внутренней перестройке.
В этом контексте процессы в Армении, России и Иране приобретают для Азербайджана исключительное значение.
Армения является наиболее открытым и наблюдаемым случаем. Поражение в 44-дневной войне стало не только военным поражением, но и разрушением всей психологической и политической модели, сформированной после Карабахской войны 1990х годов. Сегодня в Армении идёт открытая дискуссия о будущем государства, отношениях с Россией и Западом, военной доктрине и национальной стратегии. Армянское общество остаётся сравнительно открытым, и за этой трансформацией можно наблюдать в реальном времени через медиа, общественные дебаты и политические процессы.
Ситуация в России и Иране существенно отличается.
Россия десятилетиями позиционировала себя как главный военный центр постсоветского пространства и одна из ведущих мировых держав. Однако война против Украины выявила серьёзные институциональные, технологические и организационные проблемы. Был подорван сам миф о непобедимости российской силы. Но при этом Россия входит в период трансформации не через открытость, а через всё большую закрытость: государство усиливает контроль над интернетом.
Иран также переживает критический момент. Долгие годы Тегеран формировал образ государства, способного проецировать влияние на весь Ближний Восток через сеть союзников и асимметричные инструменты. Однако последние конфликты продемонстрировали уязвимости иранской системы безопасности и ограниченность прежних представлений о её неуязвимости. При этом Иран, как и Россия, движется в сторону большей информационной закрытости.
Для Азербайджана это создаёт крайне сложную среду. Армения остаётся относительно прозрачной в своём внутреннем поиске новой модели. Россия и Иран, напротив, могут превратиться в закрытые общества, проходящие через глубокие внутренние трансформации вне полноценного внешнего наблюдения.
Именно это делает происходящее особенно важным. Азербайджан фактически оказывается окружён обществами, находящимися в состоянии стратегической перестройки.
Следующее десятилетие для Азербайджана станет не просто поствоенным периодом, а эпохой одновременной трансформации всего окружающего пространства. И то, насколько успешно Баку сможет адаптироваться к региону, где соседние общества одновременно переосмысляют себя после военных потрясений, может определить не только будущее самого Азербайджана, но и общий баланс сил на Южном Кавказе.
@CPBView
Общества, пережившие поражение, часто вступают в долгий период внутреннего переосмысления. Особенно это касается государств, где национальная идентичность, историческая память и политическая легитимность тесно связаны с военными мифами и представлениями о силе. История Германии является здесь одним из наиболее показательных примеров. После поражения в Первой мировой войне Германия столкнулась с унижением, экономическим кризисом и политическим хаосом, что привело к глубокой радикализации общества и в конечном итоге — к приходу реваншистских и экстремистских сил. Однако после Второй мировой войны Германия прошла совершенно иной путь:, институциональная перестройка, интеграция в западные структуры и постепенная де-радикализация создали одну из наиболее устойчивых политических систем современной Европы.
Этот пример особенно важен потому, что показывает: общества после поражения не движутся автоматически в одном направлении. Они могут стать более агрессивными и реваншистскими, а могут — перейти к прагматичной трансформации и внутренней перестройке.
В этом контексте процессы в Армении, России и Иране приобретают для Азербайджана исключительное значение.
Армения является наиболее открытым и наблюдаемым случаем. Поражение в 44-дневной войне стало не только военным поражением, но и разрушением всей психологической и политической модели, сформированной после Карабахской войны 1990х годов. Сегодня в Армении идёт открытая дискуссия о будущем государства, отношениях с Россией и Западом, военной доктрине и национальной стратегии. Армянское общество остаётся сравнительно открытым, и за этой трансформацией можно наблюдать в реальном времени через медиа, общественные дебаты и политические процессы.
Ситуация в России и Иране существенно отличается.
Россия десятилетиями позиционировала себя как главный военный центр постсоветского пространства и одна из ведущих мировых держав. Однако война против Украины выявила серьёзные институциональные, технологические и организационные проблемы. Был подорван сам миф о непобедимости российской силы. Но при этом Россия входит в период трансформации не через открытость, а через всё большую закрытость: государство усиливает контроль над интернетом.
Иран также переживает критический момент. Долгие годы Тегеран формировал образ государства, способного проецировать влияние на весь Ближний Восток через сеть союзников и асимметричные инструменты. Однако последние конфликты продемонстрировали уязвимости иранской системы безопасности и ограниченность прежних представлений о её неуязвимости. При этом Иран, как и Россия, движется в сторону большей информационной закрытости.
Для Азербайджана это создаёт крайне сложную среду. Армения остаётся относительно прозрачной в своём внутреннем поиске новой модели. Россия и Иран, напротив, могут превратиться в закрытые общества, проходящие через глубокие внутренние трансформации вне полноценного внешнего наблюдения.
Именно это делает происходящее особенно важным. Азербайджан фактически оказывается окружён обществами, находящимися в состоянии стратегической перестройки.
Следующее десятилетие для Азербайджана станет не просто поствоенным периодом, а эпохой одновременной трансформации всего окружающего пространства. И то, насколько успешно Баку сможет адаптироваться к региону, где соседние общества одновременно переосмысляют себя после военных потрясений, может определить не только будущее самого Азербайджана, но и общий баланс сил на Южном Кавказе.
@CPBView
👍30🔥2👏2❤1
Дискуссия о том, кто именно «побеждает» в противостоянии между Соединёнными Штатами и Ираном, в своей основе определяется одной ключевой проблемой: стороны понимают победу в рамках совершенно разных стратегических логик.
Соединённые Штаты сохраняют решающие преимущества практически во всех категориях конвенциональной войны. И многие определяют успех не как территориальное завоевание, а как деградацию стратегических возможностей Ирана и его способности проецировать влияние на Ближнем Востоке. В этой стратегической парадигме ослабление способности Ирана влиять через негосударственных акторов в Ливане, Ираке, Сирии и Йемене становится важнейшим компонентом американского успеха.
Иранское понимание победы принципиально отличается от американского. Для Тегерана само выживание может рассматриваться как победа. Однако в тот момент, когда стратегический дискурс смещается от амбиций региональной трансформации к языку простого выживания, это само по себе демонстрирует, насколько прежние иранские претензии на региональную гегемонию стали недостижимыми в новых условиях. Государство, которое когда-то позиционировало себя как силу, способную вытеснить США с Ближнего Востока и изменить региональный порядок, не может реалистично трактовать простое институциональное выживание как полноценную стратегическую победу.
Это особенно важно потому, что державы, претендующие на статус цивилизационного или геополитического центра — как Иран делал в отношении Южного Кавказа и Центральной Азии, «пространства иранской цивилизации», — обычно воспринимаются как акторы, стремящиеся к расширению влияния, а не просто к сохранению непрерывности собственной государственности.
Риторика «выживание как победа» может применяться к повстанческим или асимметричным акторам, действующим в условиях структурного военного неравенства, таким как вьетнамские партизаны, афганские моджахеды, «Хезболла» или ХАМАС. Однако гораздо сложнее применять подобную логику к государству, которое на протяжении десятилетий представляло себя как региональную державу, способную бросить вызов международному порядку, возглавляемому США.
Способность Ирана создавать угрозу для Ормузского пролива также часто представляется как доказательство его стратегического рычага влияния. Однако этот аргумент требует важного уточнения. Иран не «контролирует» Ормузский пролив; Иран обладает способностью создавать перебои в международной морской торговле, проходящей через пролив. Это принципиально разные формы проецирования силы: способность нарушать морские маршруты является формой давления, которой могут обладать и негосударственные либо прокси-акторы с гораздо более ограниченными суверенными возможностями, подобно тому как хуситы продемонстрировали это в районе Баб-эль-Мандебского пролива.
Ещё одним часто недооцениваемым фактором являются внутренние трансформационные процессы, происходящие внутри самого Ирана. Один из главных аргументов сторонников тезиса «Иран выстоял» заключается в том, что страна не потеряла централизованные институты управления и государственный аппарат не рухнул. Однако реальность значительно сложнее. С технической точки зрения иранская политическая и силовая система уже не является той же самой, какой она была до военных операций июня 2025 года и февраля–марта 2026 года. Значительная часть высшего военного, религиозного и политического руководства Ирана была ликвидирована или заменена. На практике это представляет собой форму трансформации режима, даже если речь не идёт о классическом коллапсе режима.
Более широкие социальные последствия этих процессов остаются крайне сложными для оценки извне, особенно потому, что Тегеран резко ограничил доступ к информации и каналам коммуникации. Страна фактически изолировала значительную часть своего информационного пространства от внешнего наблюдения, в то время как большинство нарративов, достигающих международной аудитории, исходят либо из официальных иранских государственных источников, либо из экосистем социальных сетей, тесно связанных с сетями, аффилированными с КСИР.
(Продолжение следует ниже)
Соединённые Штаты сохраняют решающие преимущества практически во всех категориях конвенциональной войны. И многие определяют успех не как территориальное завоевание, а как деградацию стратегических возможностей Ирана и его способности проецировать влияние на Ближнем Востоке. В этой стратегической парадигме ослабление способности Ирана влиять через негосударственных акторов в Ливане, Ираке, Сирии и Йемене становится важнейшим компонентом американского успеха.
Иранское понимание победы принципиально отличается от американского. Для Тегерана само выживание может рассматриваться как победа. Однако в тот момент, когда стратегический дискурс смещается от амбиций региональной трансформации к языку простого выживания, это само по себе демонстрирует, насколько прежние иранские претензии на региональную гегемонию стали недостижимыми в новых условиях. Государство, которое когда-то позиционировало себя как силу, способную вытеснить США с Ближнего Востока и изменить региональный порядок, не может реалистично трактовать простое институциональное выживание как полноценную стратегическую победу.
Это особенно важно потому, что державы, претендующие на статус цивилизационного или геополитического центра — как Иран делал в отношении Южного Кавказа и Центральной Азии, «пространства иранской цивилизации», — обычно воспринимаются как акторы, стремящиеся к расширению влияния, а не просто к сохранению непрерывности собственной государственности.
Риторика «выживание как победа» может применяться к повстанческим или асимметричным акторам, действующим в условиях структурного военного неравенства, таким как вьетнамские партизаны, афганские моджахеды, «Хезболла» или ХАМАС. Однако гораздо сложнее применять подобную логику к государству, которое на протяжении десятилетий представляло себя как региональную державу, способную бросить вызов международному порядку, возглавляемому США.
Способность Ирана создавать угрозу для Ормузского пролива также часто представляется как доказательство его стратегического рычага влияния. Однако этот аргумент требует важного уточнения. Иран не «контролирует» Ормузский пролив; Иран обладает способностью создавать перебои в международной морской торговле, проходящей через пролив. Это принципиально разные формы проецирования силы: способность нарушать морские маршруты является формой давления, которой могут обладать и негосударственные либо прокси-акторы с гораздо более ограниченными суверенными возможностями, подобно тому как хуситы продемонстрировали это в районе Баб-эль-Мандебского пролива.
Ещё одним часто недооцениваемым фактором являются внутренние трансформационные процессы, происходящие внутри самого Ирана. Один из главных аргументов сторонников тезиса «Иран выстоял» заключается в том, что страна не потеряла централизованные институты управления и государственный аппарат не рухнул. Однако реальность значительно сложнее. С технической точки зрения иранская политическая и силовая система уже не является той же самой, какой она была до военных операций июня 2025 года и февраля–марта 2026 года. Значительная часть высшего военного, религиозного и политического руководства Ирана была ликвидирована или заменена. На практике это представляет собой форму трансформации режима, даже если речь не идёт о классическом коллапсе режима.
Более широкие социальные последствия этих процессов остаются крайне сложными для оценки извне, особенно потому, что Тегеран резко ограничил доступ к информации и каналам коммуникации. Страна фактически изолировала значительную часть своего информационного пространства от внешнего наблюдения, в то время как большинство нарративов, достигающих международной аудитории, исходят либо из официальных иранских государственных источников, либо из экосистем социальных сетей, тесно связанных с сетями, аффилированными с КСИР.
(Продолжение следует ниже)
👍13❤4👏1
(Начало текста выше)
Важно также отметить, что внешнее военное давление не обязательно автоматически приводит к политическому коллапсу. Противостояние могут временно усиливает идеологическую консолидацию, но продолжительное экономическое давление, внутренняя нестабильность, перестройка элит и информационная изоляция способны порождать глубокие внутренние противоречия.
В этом контексте усилия Тегерана по ограничению внешнего доступа к стране и жёсткому контролю внутреннего информационного пространства сами по себе могут свидетельствовать о том, насколько власти опасаются политических и социальных последствий нестабильности.
Если кратко, то в результате военных операций июня 2025 года и февраля–марта 2026 года Иран понёс серьёзный ущерб, трансформировавшись в децентрализованную военную и силовую систему (сам Иран описывает как «мозаичную оборону»). Существенная часть военного и политического руководства была фактически заменена, военно-морские, воздушные и сухопутные возможности страны значительно ослабли, а способность проецировать влияние через региональных прокси-акторов существенно сократилась.
При этом Иран сохранился и Тегеран по-прежнему обладает способностью навязывать асимметричные издержки через дестабилизирующие действия, включая угрозы международным морским торговым маршрутам, таким как Ормузский пролив, - форму давления, которой, что важно, могут обладать и значительно более слабые негосударственные или прокси-акторы, действующие в асимметричных условиях.
Таким образом, Иран выжил, но утратил значительную часть своей региональной гегемонии и инструментов её проецирования, во многом трансформировавшись в децентрализованную систему силовых и прокси-структур, способных действовать преимущественно в асимметричных условиях.
@CPBView
Важно также отметить, что внешнее военное давление не обязательно автоматически приводит к политическому коллапсу. Противостояние могут временно усиливает идеологическую консолидацию, но продолжительное экономическое давление, внутренняя нестабильность, перестройка элит и информационная изоляция способны порождать глубокие внутренние противоречия.
В этом контексте усилия Тегерана по ограничению внешнего доступа к стране и жёсткому контролю внутреннего информационного пространства сами по себе могут свидетельствовать о том, насколько власти опасаются политических и социальных последствий нестабильности.
Если кратко, то в результате военных операций июня 2025 года и февраля–марта 2026 года Иран понёс серьёзный ущерб, трансформировавшись в децентрализованную военную и силовую систему (сам Иран описывает как «мозаичную оборону»). Существенная часть военного и политического руководства была фактически заменена, военно-морские, воздушные и сухопутные возможности страны значительно ослабли, а способность проецировать влияние через региональных прокси-акторов существенно сократилась.
При этом Иран сохранился и Тегеран по-прежнему обладает способностью навязывать асимметричные издержки через дестабилизирующие действия, включая угрозы международным морским торговым маршрутам, таким как Ормузский пролив, - форму давления, которой, что важно, могут обладать и значительно более слабые негосударственные или прокси-акторы, действующие в асимметричных условиях.
Таким образом, Иран выжил, но утратил значительную часть своей региональной гегемонии и инструментов её проецирования, во многом трансформировавшись в децентрализованную систему силовых и прокси-структур, способных действовать преимущественно в асимметричных условиях.
@CPBView
👍20❤4👏3
Согласно Financial Times, сообщение иранского государственного телевидения о возможном соглашении между США и Ираном немедленно привело к резкому снижению мировых цен на нефть: стоимость Brent упала почти на 5 процентов - примерно до 95 долларов за баррель. Предлагаемая схема соглашения, как сообщается, включает продление режима прекращения огня на 60 дней, поэтапное разминирование Ираном морских маршрутов и возвращение объёмов судоходства к довоенному уровню примерно в течение одного месяца. В этот период Иран, предположительно, также откажется от взимания транзитных сборов с судов, проходящих через Ормузский пролив.
Одновременно переговоры выходят далеко за рамки военной деэскалации и охватывают более широкие экономические и ядерные вопросы. Вашингтон настаивает на том, что около 440 килограммов высокообогащённого урана должны быть либо вывезены за пределы Ирана, либо разбавлены, либо уничтожены под международным контролем.
Однако наиболее сложным вопросом остаётся финансовый.Тегеран требует доступа примерно к 24 миллиардам долларов замороженных иранских активов за рубежом, тогда как Вашингтон пока не согласился на более масштабное размораживание активов и полноценную экономическую нормализацию. Американские официальные лица продолжают подходить к вопросу крайне осторожно, стремясь сохранить стратегические рычаги давления и одновременно добиться уступок по ядерной тематике.
На практике формирующаяся схема выглядит следующим образом:
A) Иран открывает Ормузский пролив = США снимают военно-морскую блокаду, затрагивающую суда, направляющиеся в Иран.
B ) Иран передаёт или ликвидирует свои запасы обогащённого урана = США постепенно размораживают часть из 24 миллиардов долларов иранских активов.
Если говорить предельно просто, то после месяцев войны, ликвидации значительной части высшего военно-политического руководства Ирана и серьёзного ущерба иранским экономическим и геополитическим возможностям, стороны фактически возвращаются к «исходной точке»: Ормузский пролив вновь открывается, американская военно-морская блокада Ирана снимается, а переговоры возобновляются в рамках временных договорённостей — хотя история неоднократно показывала, что нет ничего более постоянного, чем «временные» геополитические компромиссы.
Неудивительно, что "хардлайнеры" по обе стороны остаются глубоко недовольны формирующейся конструкцией, что и объясняет постоянный «торг» вокруг формулировок, последовательности шагов, гарантий и точного масштаба экономических уступок.
Так что, возможно, для многих это всё же даёт ответ на главный вопрос: кто победил в последной войне?
@CPBView
Одновременно переговоры выходят далеко за рамки военной деэскалации и охватывают более широкие экономические и ядерные вопросы. Вашингтон настаивает на том, что около 440 килограммов высокообогащённого урана должны быть либо вывезены за пределы Ирана, либо разбавлены, либо уничтожены под международным контролем.
Однако наиболее сложным вопросом остаётся финансовый.Тегеран требует доступа примерно к 24 миллиардам долларов замороженных иранских активов за рубежом, тогда как Вашингтон пока не согласился на более масштабное размораживание активов и полноценную экономическую нормализацию. Американские официальные лица продолжают подходить к вопросу крайне осторожно, стремясь сохранить стратегические рычаги давления и одновременно добиться уступок по ядерной тематике.
На практике формирующаяся схема выглядит следующим образом:
A) Иран открывает Ормузский пролив = США снимают военно-морскую блокаду, затрагивающую суда, направляющиеся в Иран.
B ) Иран передаёт или ликвидирует свои запасы обогащённого урана = США постепенно размораживают часть из 24 миллиардов долларов иранских активов.
Если говорить предельно просто, то после месяцев войны, ликвидации значительной части высшего военно-политического руководства Ирана и серьёзного ущерба иранским экономическим и геополитическим возможностям, стороны фактически возвращаются к «исходной точке»: Ормузский пролив вновь открывается, американская военно-морская блокада Ирана снимается, а переговоры возобновляются в рамках временных договорённостей — хотя история неоднократно показывала, что нет ничего более постоянного, чем «временные» геополитические компромиссы.
Неудивительно, что "хардлайнеры" по обе стороны остаются глубоко недовольны формирующейся конструкцией, что и объясняет постоянный «торг» вокруг формулировок, последовательности шагов, гарантий и точного масштаба экономических уступок.
Так что, возможно, для многих это всё же даёт ответ на главный вопрос: кто победил в последной войне?
@CPBView
👍18🤔3
Почему навешивание ярлыка «победителя» на государства может менять их внешнюю политику
Преждевременное или безответственное навешивание на Иран ярлыка «победителя» также может иметь региональные последствия.
Государства действуют не только исходя из объективных военных реалий. Они также руководствуются восприятиями, эмоциями, исторической памятью и собственными политическими представлениями о себе. Иногда страны, которые просто сумели пережить сложное противостояние, начинают воспринимать само выживание как историческую победу. Со временем это может перерасти в более широкую политическую психологию — убеждение в том, что они не просто выдержали давление, а успешно победили более сильных противников и изменили региональный баланс сил.
В случае Ирана это особенно важно, поскольку иранская политическая система исторически придаёт огромное значение символической стойкости, революционной выносливости и цивилизационным нарративам. В таких условиях даже ограниченная способность выдерживать внешнее давление может постепенно трансформироваться во внутренний идеологический нарратив о «стратегическом триумфе». И подобные нарративы редко остаются исключительно частью внутренней политики.
Как только государство начинает воспринимать себя победителем в противостоянии с более сильными мировыми державами, его региональное поведение также может начать меняться. Стратегическая осторожность постепенно уступает место стратегической напористости. Прагматизм может сменяться идеологической уверенностью. Политические элиты начинают всё больше убеждаться в том, что их методы работают, что их региональный подход оправдал себя и что соседние государства должны серьёзнее учитывать их амбиции и «красные линии».
Для небольших и средних государств региона это создаёт весьма деликатную ситуацию.
Более уверенный в себе Иран — это не обязательно более стабильный Иран. В некоторых случаях он может стать более склонным к проецированию влияния, проверке региональных границ, усилению идеологической активности или более жёсткому отношению к соседям. Даже без прямой конфронтации общая политическая атмосфера в регионе может стать более напряжённой, более иерархичной и менее предсказуемой.
Поэтому чрезмерная романтизация «победы» Ирана — особенно если она не вполне подтверждается эмпирической реальностью — в конечном итоге может оказаться контрпродуктивной даже для самой региональной стабильности.
Откровенно говоря, одним из наиболее здоровых исходов для региона было бы появление более осторожного, прагматичного и в определённой степени более скромного Ирана. Не разрушенного и не хаотичного Ирана — нестабильность там была бы катастрофой для всех окружающих стран, — а такого Ирана, который лучше осознаёт пределы жёсткой силы, понимает цену затяжной конфронтации и больше сосредоточен на внутренней стабилизации и экономическом восстановлении, чем на геополитическом величии.
Такой Иран, вероятно, был бы более предсказуемым для своих соседей, менее идеологически мобилизованным и более склонным к прагматичному сосуществованию, чем к символической конфронтации.
Именно поэтому политические ярлыки имеют значение. В нестабильных регионах слова — это не просто описания; они могут становиться стратегическими сигналами. Нарративы формируют ожидания, ожидания формируют поведение, а поведение в итоге формирует региональную реальность.
Именно поэтому к самому понятию «победы» следует относиться с большой осторожностью — особенно в нашей части мира.
@CPBView
Преждевременное или безответственное навешивание на Иран ярлыка «победителя» также может иметь региональные последствия.
Государства действуют не только исходя из объективных военных реалий. Они также руководствуются восприятиями, эмоциями, исторической памятью и собственными политическими представлениями о себе. Иногда страны, которые просто сумели пережить сложное противостояние, начинают воспринимать само выживание как историческую победу. Со временем это может перерасти в более широкую политическую психологию — убеждение в том, что они не просто выдержали давление, а успешно победили более сильных противников и изменили региональный баланс сил.
В случае Ирана это особенно важно, поскольку иранская политическая система исторически придаёт огромное значение символической стойкости, революционной выносливости и цивилизационным нарративам. В таких условиях даже ограниченная способность выдерживать внешнее давление может постепенно трансформироваться во внутренний идеологический нарратив о «стратегическом триумфе». И подобные нарративы редко остаются исключительно частью внутренней политики.
Как только государство начинает воспринимать себя победителем в противостоянии с более сильными мировыми державами, его региональное поведение также может начать меняться. Стратегическая осторожность постепенно уступает место стратегической напористости. Прагматизм может сменяться идеологической уверенностью. Политические элиты начинают всё больше убеждаться в том, что их методы работают, что их региональный подход оправдал себя и что соседние государства должны серьёзнее учитывать их амбиции и «красные линии».
Для небольших и средних государств региона это создаёт весьма деликатную ситуацию.
Более уверенный в себе Иран — это не обязательно более стабильный Иран. В некоторых случаях он может стать более склонным к проецированию влияния, проверке региональных границ, усилению идеологической активности или более жёсткому отношению к соседям. Даже без прямой конфронтации общая политическая атмосфера в регионе может стать более напряжённой, более иерархичной и менее предсказуемой.
Поэтому чрезмерная романтизация «победы» Ирана — особенно если она не вполне подтверждается эмпирической реальностью — в конечном итоге может оказаться контрпродуктивной даже для самой региональной стабильности.
Откровенно говоря, одним из наиболее здоровых исходов для региона было бы появление более осторожного, прагматичного и в определённой степени более скромного Ирана. Не разрушенного и не хаотичного Ирана — нестабильность там была бы катастрофой для всех окружающих стран, — а такого Ирана, который лучше осознаёт пределы жёсткой силы, понимает цену затяжной конфронтации и больше сосредоточен на внутренней стабилизации и экономическом восстановлении, чем на геополитическом величии.
Такой Иран, вероятно, был бы более предсказуемым для своих соседей, менее идеологически мобилизованным и более склонным к прагматичному сосуществованию, чем к символической конфронтации.
Именно поэтому политические ярлыки имеют значение. В нестабильных регионах слова — это не просто описания; они могут становиться стратегическими сигналами. Нарративы формируют ожидания, ожидания формируют поведение, а поведение в итоге формирует региональную реальность.
Именно поэтому к самому понятию «победы» следует относиться с большой осторожностью — особенно в нашей части мира.
@CPBView
👍21❤3🔥2👏1
Опубликован новый аналитический материал на платформе Commonspace под названием «Предстоящие выборы в Армении: почему они важны? Взгляд из Азербайджана». Ниже представлена его краткая версия в переводе на русский язык
Предстоящие парламентские выборы в Армении давно перестали быть исключительно внутренним политическим событием. Сегодня за ними внимательно следят в Азербайджане, России, Турции, Европе и США, поскольку их результаты способны повлиять на будущую геополитическую конфигурацию всего Южного Кавказа.
Впервые в современной истории Армении действующая власть идёт на выборы с повесткой мира и нормализации отношений, а не управления конфликтом или мобилизации общества через исторические нарративы. Если выборы 2021 года проходили в логике сохранения карабахской повестки после войны 2020 года, то нынешняя кампания отражает принципиально иной политический момент.
На протяжении десятилетий армянская система безопасности строилась вокруг идеи, что страна окружена враждебными государствами и может выжить лишь благодаря внешней защите и геополитическому покровительству. В этой логике российское военное присутствие воспринималось как главный гарант безопасности. Символическим выражением такого подхода стала идея Армении как «последней крепости христианства на Востоке».
Однако события последних лет серьёзно поставили эту модель под сомнение. Война 2020 года и исчезновение карабахского вопроса в его прежнем виде подорвали фундамент, на котором долгое время строилась армянская архитектура безопасности. Всё чаще звучит вопрос: «Зачем нам Россия, если Карабаха больше нет?» За этим вопросом скрывается гораздо более глубокая дискуссия о будущем страны.
Первая модель исходит из того, что Армения остаётся осаждённым государством и нуждается в постоянной внешней защите. Вторая предполагает превращение Армении в более автономного и суверенного регионального игрока, который строит прагматичные отношения с соседями и рассматривает региональную интеграцию как основу собственной безопасности.
Поэтому вопрос заключается не только в том, кто будет управлять Ереваном. Речь идёт о том, останется ли Армения геополитическим форпостом, зависящим от внешних центров силы, или попытается стать полноценным участником региональной системы Южного Кавказа.
От ответа на этот вопрос зависит не только будущее Армении, но и будущее всего региона. Более интегрированный Южный Кавказ способен создать условия для устойчивого экономического сотрудничества, транспортной взаимосвязанности и снижения зависимости от внешних игроков. Напротив, сохранение региональной фрагментации будет способствовать дальнейшей конкуренции внешних сил, милитаризации и политической нестабильности.
Именно поэтому нынешние выборы являются не просто очередной внутриполитической процедурой, а своеобразным стратегическим референдумом о том, как Армения понимает суверенитет, безопасность и своё место на Южном Кавказе после завершения карабахской эпохи.
@CPBView
Предстоящие парламентские выборы в Армении давно перестали быть исключительно внутренним политическим событием. Сегодня за ними внимательно следят в Азербайджане, России, Турции, Европе и США, поскольку их результаты способны повлиять на будущую геополитическую конфигурацию всего Южного Кавказа.
Впервые в современной истории Армении действующая власть идёт на выборы с повесткой мира и нормализации отношений, а не управления конфликтом или мобилизации общества через исторические нарративы. Если выборы 2021 года проходили в логике сохранения карабахской повестки после войны 2020 года, то нынешняя кампания отражает принципиально иной политический момент.
На протяжении десятилетий армянская система безопасности строилась вокруг идеи, что страна окружена враждебными государствами и может выжить лишь благодаря внешней защите и геополитическому покровительству. В этой логике российское военное присутствие воспринималось как главный гарант безопасности. Символическим выражением такого подхода стала идея Армении как «последней крепости христианства на Востоке».
Однако события последних лет серьёзно поставили эту модель под сомнение. Война 2020 года и исчезновение карабахского вопроса в его прежнем виде подорвали фундамент, на котором долгое время строилась армянская архитектура безопасности. Всё чаще звучит вопрос: «Зачем нам Россия, если Карабаха больше нет?» За этим вопросом скрывается гораздо более глубокая дискуссия о будущем страны.
Первая модель исходит из того, что Армения остаётся осаждённым государством и нуждается в постоянной внешней защите. Вторая предполагает превращение Армении в более автономного и суверенного регионального игрока, который строит прагматичные отношения с соседями и рассматривает региональную интеграцию как основу собственной безопасности.
Поэтому вопрос заключается не только в том, кто будет управлять Ереваном. Речь идёт о том, останется ли Армения геополитическим форпостом, зависящим от внешних центров силы, или попытается стать полноценным участником региональной системы Южного Кавказа.
От ответа на этот вопрос зависит не только будущее Армении, но и будущее всего региона. Более интегрированный Южный Кавказ способен создать условия для устойчивого экономического сотрудничества, транспортной взаимосвязанности и снижения зависимости от внешних игроков. Напротив, сохранение региональной фрагментации будет способствовать дальнейшей конкуренции внешних сил, милитаризации и политической нестабильности.
Именно поэтому нынешние выборы являются не просто очередной внутриполитической процедурой, а своеобразным стратегическим референдумом о том, как Армения понимает суверенитет, безопасность и своё место на Южном Кавказе после завершения карабахской эпохи.
@CPBView
commonspace.eu
Upcoming elections in Armenia: why is it important? - a view from Azerbaijan
The upcoming parliamentary elections in Armenia are no longer being discussed only within Armenia itself. Today, the Armenian vote is being closely watched in Azerbaijan, Russia, Türkiye, across Europe, and in the United States. This is not simply another…
👍23❤5🔥1
От побеждённых держав к защитникам международного порядка: что показывают тенденции военных расходов стран G20
Согласно данным Stockholm International Peace Research Institute (SIPRI), за последнее десятилетие военные расходы выросли практически во всех странах - членах G20. Интересным исключением стали Соединённые Штаты, где военные расходы в последний год сократились, в том числе из-за отсутствия новых масштабных расходов на поддержку Украины. Крупнейшие экономики мира направляют всё большую часть своих ресурсов на обеспечение безопасности.
Наиболее заметный рост военных расходов среди стран G20:
1. России
2. Германии
3. Японии
4. Саудовской Аравии
5. Польши (не входит в G20, но заслуживает отдельного внимания)
На первый взгляд, рост военных расходов России объяснить проще всего. Страна участвует в масштабной войне.
Гораздо более интересными представляются случаи Германии и Японии.
На протяжении десятилетий после Второй мировой войны обе страны занимали уникальное положение в международной системе: их безопасность в значительной степени гарантировалась Соединёнными Штатами, что позволяло сосредотачиваться на промышленном развитии, технологических инновациях и социальном благосостоянии, а не на военном наращивании.
Сегодня же Германия и Япония входят в число наиболее значимых участников глобального роста оборонных расходов.
Этот процесс имеет глубокое историческое значение. Две крупнейшие побеждённые державы Второй мировой войны постепенно превращаются в одних из наиболее активных защитников того самого международного порядка, который возник после их поражения.
Немецкая политика Zeitenwende и реформы оборонной политики Японии основаны на убеждении, что существующий международный порядок больше нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся.
Во время первого и второго президентских сроков Доналд Трамп Вашингтон неоднократно призывал союзников брать на себя большую ответственность за собственную безопасность. Критика Трампом распределения оборонных расходов внутри NATO и его скептическое отношение к традиционным союзническим механизмам создали мощные стимулы для увеличения военных бюджетов союзников. Хотя главным фактором европейского перевооружения остаётся российское вторжение в Украину, подход Трампа заметно ускорил процесс.
Результатом стала по-настоящему масштабная трансформация- Европейские члены НАТО, Канада, Япония, Австралия и другие партнёры увеличивают оборонные бюджеты темпами, которых не наблюдалось десятилетиями.
Однако эта история касается не только танков, ракет и военных бюджетов.
Параллельно с ростом оборонных расходов, прежде всего в ЕС, усиливаются попытки снизить зависимость от внешних поставщиков в критически важных секторах — от энергетики и полупроводников до искусственного интеллекта, облачных технологий и цифровой инфраструктуры.
Особенно заметно это во Франции. Несмотря на значительное регуляторное влияние Европы, большая часть её цифровой инфраструктуры по-прежнему зависит от американских технологических гигантов. Поэтому всё больше европейских политиков выступают за создание собственных европейских альтернатив.
В этом смысле современная дискуссия о суверенитете всё чаще включает как военное, так и технологическое измерение. Оборонные бюджеты и цифровая инфраструктура становятся частью одного и того же стратегического разговора.
Рост оборонных обязательств Германии и Японии демонстрирует, как бывшие противники превратились в заинтересованных участников сохранения существующего международного порядка. Одновременно в XXI веке суверенитет измеряется уже не только военной мощью.
Было бы крайне наивно предполагать, что при столь значительном росте военных расходов геополитическое поведение государств останется неизменным. Формирующийся международный порядок - более тесное стратегическое взаимодействие СЩА, Германии, Японии и их союзников в противостоянии тем государствам, которые рассматриваются как основные вызовы существующему международному порядку - Китаю, России и Ирану.
@CPBView
Согласно данным Stockholm International Peace Research Institute (SIPRI), за последнее десятилетие военные расходы выросли практически во всех странах - членах G20. Интересным исключением стали Соединённые Штаты, где военные расходы в последний год сократились, в том числе из-за отсутствия новых масштабных расходов на поддержку Украины. Крупнейшие экономики мира направляют всё большую часть своих ресурсов на обеспечение безопасности.
Наиболее заметный рост военных расходов среди стран G20:
1. России
2. Германии
3. Японии
4. Саудовской Аравии
5. Польши (не входит в G20, но заслуживает отдельного внимания)
На первый взгляд, рост военных расходов России объяснить проще всего. Страна участвует в масштабной войне.
Гораздо более интересными представляются случаи Германии и Японии.
На протяжении десятилетий после Второй мировой войны обе страны занимали уникальное положение в международной системе: их безопасность в значительной степени гарантировалась Соединёнными Штатами, что позволяло сосредотачиваться на промышленном развитии, технологических инновациях и социальном благосостоянии, а не на военном наращивании.
Сегодня же Германия и Япония входят в число наиболее значимых участников глобального роста оборонных расходов.
Этот процесс имеет глубокое историческое значение. Две крупнейшие побеждённые державы Второй мировой войны постепенно превращаются в одних из наиболее активных защитников того самого международного порядка, который возник после их поражения.
Немецкая политика Zeitenwende и реформы оборонной политики Японии основаны на убеждении, что существующий международный порядок больше нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся.
Во время первого и второго президентских сроков Доналд Трамп Вашингтон неоднократно призывал союзников брать на себя большую ответственность за собственную безопасность. Критика Трампом распределения оборонных расходов внутри NATO и его скептическое отношение к традиционным союзническим механизмам создали мощные стимулы для увеличения военных бюджетов союзников. Хотя главным фактором европейского перевооружения остаётся российское вторжение в Украину, подход Трампа заметно ускорил процесс.
Результатом стала по-настоящему масштабная трансформация- Европейские члены НАТО, Канада, Япония, Австралия и другие партнёры увеличивают оборонные бюджеты темпами, которых не наблюдалось десятилетиями.
Однако эта история касается не только танков, ракет и военных бюджетов.
Параллельно с ростом оборонных расходов, прежде всего в ЕС, усиливаются попытки снизить зависимость от внешних поставщиков в критически важных секторах — от энергетики и полупроводников до искусственного интеллекта, облачных технологий и цифровой инфраструктуры.
Особенно заметно это во Франции. Несмотря на значительное регуляторное влияние Европы, большая часть её цифровой инфраструктуры по-прежнему зависит от американских технологических гигантов. Поэтому всё больше европейских политиков выступают за создание собственных европейских альтернатив.
В этом смысле современная дискуссия о суверенитете всё чаще включает как военное, так и технологическое измерение. Оборонные бюджеты и цифровая инфраструктура становятся частью одного и того же стратегического разговора.
Рост оборонных обязательств Германии и Японии демонстрирует, как бывшие противники превратились в заинтересованных участников сохранения существующего международного порядка. Одновременно в XXI веке суверенитет измеряется уже не только военной мощью.
Было бы крайне наивно предполагать, что при столь значительном росте военных расходов геополитическое поведение государств останется неизменным. Формирующийся международный порядок - более тесное стратегическое взаимодействие СЩА, Германии, Японии и их союзников в противостоянии тем государствам, которые рассматриваются как основные вызовы существующему международному порядку - Китаю, России и Ирану.
@CPBView
👍14👏4
Financial Times опубликовала редакционную статью под заголовком «Невероятное сокращение влияния России Путина», посвящённую выборам в Армении и тому, как происходящие процессы воспринимаются за пределами региона. В тексте содержится множество упоминаний Азербайджана и мирного процесса. Статью стоит перевести, чтобы понять, как эти события рассматриваются извне.
Переведённый текст отражает не мнение одного автора, а скорее «генеральную линию партии» одного из ведущих мировых новостно-аналитических изданий. Поэтому его можно рассматривать как достаточно репрезентативный пример взглядов более широкой группы экспертов и политических комментаторов за пределами региона. Все формулировки в тексте сохранены в оригинальном виде.
«Невероятное сокращение влияния России Путина»: редакционный взгляд
Армения стала очередной страной, покидающей орбиту Москвы
Убедительная победа прозападного лидера Армении Никола Пашиняна на парламентских выборах в воскресенье стала ещё одним свидетельством сокращения глобального влияния России после катастрофического полномасштабного вторжения Владимира Путина в Украину. Эти выборы стали самыми важными для Армении с момента обретения независимости от Советского Союза в 1991 году. Голосование фактически превратилось в плебисцит по вопросу мирного процесса с соседним Азербайджаном и курса Пашиняна на более тесные отношения с Европой и США без полного разрыва с Москвой. Чтобы склонить исход выборов в пользу пророссийской оппозиции и сохранить лояльность Армении, Кремль перекрыл импорт армянской продукции, угрожал вмешательством по украинскому сценарию и использовал свои стандартные методы дезинформации. Однако добиться желаемого результата ему не удалось.
Иллюзорная завоевательная война Путина против Украины должна была вернуть России статус имперской великой державы. Вместо этого влияние Москвы в мире постепенно ослабевает. Она превратила тех, кого считала братским украинским народом, в непримиримых противников. Россия потеряла дружественные или зависимые режимы в Сирии и Венесуэле. Следующей может стать Куба. Российские бойцы отступают в Мали. Страны Центральной Азии увеличили торговлю с Россией, однако их правительства одновременно активно диверсифицируют свои внешнеполитические связи. Так называемое партнёрство с Китаем «без ограничений» на практике всё больше превращается в отношения зависимости, где Россия играет роль младшего партнёра.
Влияние России на её южнокавказского союзника было подорвано двумя военными поражениями Армении в конфликте с Азербайджаном вокруг спорной территории Нагорного Карабаха. Во время второго конфликта в 2023 году азербайджанские силы установили контроль над всей территорией анклава, что привело к исходу примерно 100 тысяч армянских жителей и фактически положило конец конфликту. Россия не вмешалась ни в одном из этих случаев, несмотря на свои обязательства по коллективной безопасности перед Ереваном. Армянские избиратели не простили Москве этого предательства.
Многолетний конфликт удерживал Армению в состоянии зависимости от Москвы и обеспечивал сохранение власти коррумпированной пророссийской элиты. Теперь, когда конфликт завершён, страна получила возможность двигаться по менее коррумпированному и более демократическому пути развития. Следует признать заслугу Пашиняна в том, что он пытается превратить горькое поражение в политическое преимущество, продвигая мир с Азербайджаном, признавая его территориальную целостность и выступая за открытие границ и развитие торговли, в том числе с Турцией. На выборах в воскресенье армянские избиратели поддержали этот курс.
(Продолжение следует ниже)
Переведённый текст отражает не мнение одного автора, а скорее «генеральную линию партии» одного из ведущих мировых новостно-аналитических изданий. Поэтому его можно рассматривать как достаточно репрезентативный пример взглядов более широкой группы экспертов и политических комментаторов за пределами региона. Все формулировки в тексте сохранены в оригинальном виде.
«Невероятное сокращение влияния России Путина»: редакционный взгляд
Армения стала очередной страной, покидающей орбиту Москвы
Убедительная победа прозападного лидера Армении Никола Пашиняна на парламентских выборах в воскресенье стала ещё одним свидетельством сокращения глобального влияния России после катастрофического полномасштабного вторжения Владимира Путина в Украину. Эти выборы стали самыми важными для Армении с момента обретения независимости от Советского Союза в 1991 году. Голосование фактически превратилось в плебисцит по вопросу мирного процесса с соседним Азербайджаном и курса Пашиняна на более тесные отношения с Европой и США без полного разрыва с Москвой. Чтобы склонить исход выборов в пользу пророссийской оппозиции и сохранить лояльность Армении, Кремль перекрыл импорт армянской продукции, угрожал вмешательством по украинскому сценарию и использовал свои стандартные методы дезинформации. Однако добиться желаемого результата ему не удалось.
Иллюзорная завоевательная война Путина против Украины должна была вернуть России статус имперской великой державы. Вместо этого влияние Москвы в мире постепенно ослабевает. Она превратила тех, кого считала братским украинским народом, в непримиримых противников. Россия потеряла дружественные или зависимые режимы в Сирии и Венесуэле. Следующей может стать Куба. Российские бойцы отступают в Мали. Страны Центральной Азии увеличили торговлю с Россией, однако их правительства одновременно активно диверсифицируют свои внешнеполитические связи. Так называемое партнёрство с Китаем «без ограничений» на практике всё больше превращается в отношения зависимости, где Россия играет роль младшего партнёра.
Влияние России на её южнокавказского союзника было подорвано двумя военными поражениями Армении в конфликте с Азербайджаном вокруг спорной территории Нагорного Карабаха. Во время второго конфликта в 2023 году азербайджанские силы установили контроль над всей территорией анклава, что привело к исходу примерно 100 тысяч армянских жителей и фактически положило конец конфликту. Россия не вмешалась ни в одном из этих случаев, несмотря на свои обязательства по коллективной безопасности перед Ереваном. Армянские избиратели не простили Москве этого предательства.
Многолетний конфликт удерживал Армению в состоянии зависимости от Москвы и обеспечивал сохранение власти коррумпированной пророссийской элиты. Теперь, когда конфликт завершён, страна получила возможность двигаться по менее коррумпированному и более демократическому пути развития. Следует признать заслугу Пашиняна в том, что он пытается превратить горькое поражение в политическое преимущество, продвигая мир с Азербайджаном, признавая его территориальную целостность и выступая за открытие границ и развитие торговли, в том числе с Турцией. На выборах в воскресенье армянские избиратели поддержали этот курс.
(Продолжение следует ниже)
👍11🔥2❤1
(Начало текста выше)
Тем не менее впереди остаются серьёзные риски, а Москва всё ещё может попытаться вернуть Армению под свой контроль. Партия Пашиняна не располагает достаточным парламентским большинством для инициирования конституционных изменений через референдум. Азербайджан настаивает на исключении из Конституции Армении упоминаний Нагорного Карабаха как предварительном условии нормализации отношений. США и Европейский союз должны попытаться убедить Баку отказаться от этого требования либо как минимум отложить его реализацию. Они также должны побуждать Азербайджан и Турцию к открытию границ и расширению торговли, чтобы армяне смогли почувствовать конкретные преимущества мира.
Москва всё ещё способна создавать проблемы. Её попытка вмешательства в армянские выборы началась слишком поздно и могла быть значительно более жёсткой. Возможно, Россия слишком поглощена войной в Украине либо предпочитает сохранять часть своих возможностей на будущее. Она может ввести полный торговый эмбарго или повысить цены на поставки газа. Россия по-прежнему располагает военной базой в Армении и контролирует железные дороги страны. Предупреждением для Еревана должна служить соседняя Грузия, которая с 2024 года постепенно возвращается к модели жёсткого доминирования одной политической силы.
Именно поэтому крайне важно, чтобы США и Европейский союз сохраняли активное участие в регионе. Администрация Трампа помогла заключить мирное соглашение между Арменией и Азербайджаном в прошлом году и выступает гарантом нового транспортного коридора, который способен усилить экономическую взаимозависимость и способствовать росту благосостояния в регионе. Европейскому союзу, в свою очередь, следует продолжить процесс либерализации визового режима для граждан Армении, а также расширять торговые и инвестиционные связи. Армения остаётся одной из тех стран, где Европа и Америка действуют в одном направлении и во благо.
@CPBView
Тем не менее впереди остаются серьёзные риски, а Москва всё ещё может попытаться вернуть Армению под свой контроль. Партия Пашиняна не располагает достаточным парламентским большинством для инициирования конституционных изменений через референдум. Азербайджан настаивает на исключении из Конституции Армении упоминаний Нагорного Карабаха как предварительном условии нормализации отношений. США и Европейский союз должны попытаться убедить Баку отказаться от этого требования либо как минимум отложить его реализацию. Они также должны побуждать Азербайджан и Турцию к открытию границ и расширению торговли, чтобы армяне смогли почувствовать конкретные преимущества мира.
Москва всё ещё способна создавать проблемы. Её попытка вмешательства в армянские выборы началась слишком поздно и могла быть значительно более жёсткой. Возможно, Россия слишком поглощена войной в Украине либо предпочитает сохранять часть своих возможностей на будущее. Она может ввести полный торговый эмбарго или повысить цены на поставки газа. Россия по-прежнему располагает военной базой в Армении и контролирует железные дороги страны. Предупреждением для Еревана должна служить соседняя Грузия, которая с 2024 года постепенно возвращается к модели жёсткого доминирования одной политической силы.
Именно поэтому крайне важно, чтобы США и Европейский союз сохраняли активное участие в регионе. Администрация Трампа помогла заключить мирное соглашение между Арменией и Азербайджаном в прошлом году и выступает гарантом нового транспортного коридора, который способен усилить экономическую взаимозависимость и способствовать росту благосостояния в регионе. Европейскому союзу, в свою очередь, следует продолжить процесс либерализации визового режима для граждан Армении, а также расширять торговые и инвестиционные связи. Армения остаётся одной из тех стран, где Европа и Америка действуют в одном направлении и во благо.
@CPBView
👍15❤2🤔2
17июня в 19-00 директор Кавказского центра анализа политики и автор телеграмм канала "Взгляд из центрального парка" Ахмед Алили будет гостем нашего дискуссионного клуба.
Темы встречи -Подводные течения в политике-что остается за кадром современных событий в мире.
Как историческая наука влияет на политические процессы в пост- советском пространстве
Адрес-ул.Гюлле,15 (в крепости)
Участие бесплатное.
https://www.facebook.com/share/p/1DCspp3C4R/
Темы встречи -Подводные течения в политике-что остается за кадром современных событий в мире.
Как историческая наука влияет на политические процессы в пост- советском пространстве
Адрес-ул.Гюлле,15 (в крепости)
Участие бесплатное.
https://www.facebook.com/share/p/1DCspp3C4R/
❤11👍10
Ключевым вызовом для правительства Никола Пашиняна в течение следующего политического цикла станет выстраивание отношений с Россией в условиях фундаментального пересмотра армянской внешнеполитической стратегии. Результаты последних выборов показали, что пророссийские силы способны мобилизовать поддержку более чем 40 процентов армянского электората. Это свидетельствует о том, что российский фактор сохраняет существенное значение не только во внешней политике Армении, но и во внутриполитической динамике страны. И с эти придется считаться.
Суть проблемы заключается не столько в объективной асимметрии между двумя государствами, сколько в изменении самой логики армяно-российских отношений. Россия остается крупнейшим экономическим партнером Армении, сохраняет влияние в ряде стратегических отраслей и играет важную роль в обеспечении экономической устойчивости страны. Однако после событий последних лет Ереван все более открыто стремится диверсифицировать систему внешних гарантий безопасности и снизить зависимость от России в военно-политической сфере.
При этом армянское руководство не ставит перед собой задачу разрыва отношений с Москвой. Напротив, Пашинян неоднократно подчеркивал заинтересованность в сохранении партнерства с Россией. На практике это проявляется в сохранении интенсивных экономических связей даже на фоне фактической заморозки сотрудничества по линии безопасности. Несмотря на приостановку участия Армении в ОДКБ, экономические отношения между двумя странами продолжают развиваться, а армянская экономика получила значительные выгоды от расширения торговых и финансовых потоков, связанных с санкционным давлением на Россию.
Таким образом, можно говорить о формировании новой внешнеполитической формулы, в рамках которой Армения стремится получать экономические преимущества от сотрудничества с Россией, одновременно перенося центр тяжести в сфере безопасности на взаимодействие с Европейским союзом и Соединенными Штатами. Данная модель существенно отличается от той, которая существовала при Роберте Кочаряне и особенно при Серже Саргсяне.
В период президентства Саргсяна армянская внешняя политика строилась на принципе баланса между Россией и Европейским союзом. При этом функциональное распределение ролей было достаточно четким: Россия рассматривалась как основной гарант безопасности Армении, тогда как сотрудничество с Европой воспринималось как источник модернизации, инвестиций и экономического развития. Несмотря на отдельные разногласия, такая конструкция в целом устраивала Москву, поскольку не затрагивала ее ключевой интерес - сохранение доминирующего положения в сфере безопасности.
Стратегия Пашиняна предполагает иную конфигурацию. Ереван не отказывается от экономического сотрудничества с Россией, но стремится минимизировать ее роль в вопросах безопасности. Именно этот аспект представляет наибольшую проблему для Москвы. Российская внешнеполитическая традиция допускает определенную гибкость в экономических отношениях, однако значительно менее терпима к сокращению военно-политического присутствия и утрате рычагов влияния в государствах, которые рассматриваются как часть зоны привилегированных интересов России.
Поэтому главный вопрос следующего срока Пашиняна заключается не в том, сможет ли Армения поддерживать экономические отношения с Россией, а в том, сможет ли она институционализировать новую модель разделения функций между Западом и Россией. Для Еревана идеальная конструкция выглядит следующим образом: безопасность обеспечивается через сотрудничество с США и Европейским союзом, тогда как экономические преимущества сохраняются благодаря тесным связям с Россией. Однако остается неясным, готова ли Москва принять такую модель как новую норму двусторонних отношений.
(Продолжение следует ниже)
Суть проблемы заключается не столько в объективной асимметрии между двумя государствами, сколько в изменении самой логики армяно-российских отношений. Россия остается крупнейшим экономическим партнером Армении, сохраняет влияние в ряде стратегических отраслей и играет важную роль в обеспечении экономической устойчивости страны. Однако после событий последних лет Ереван все более открыто стремится диверсифицировать систему внешних гарантий безопасности и снизить зависимость от России в военно-политической сфере.
При этом армянское руководство не ставит перед собой задачу разрыва отношений с Москвой. Напротив, Пашинян неоднократно подчеркивал заинтересованность в сохранении партнерства с Россией. На практике это проявляется в сохранении интенсивных экономических связей даже на фоне фактической заморозки сотрудничества по линии безопасности. Несмотря на приостановку участия Армении в ОДКБ, экономические отношения между двумя странами продолжают развиваться, а армянская экономика получила значительные выгоды от расширения торговых и финансовых потоков, связанных с санкционным давлением на Россию.
Таким образом, можно говорить о формировании новой внешнеполитической формулы, в рамках которой Армения стремится получать экономические преимущества от сотрудничества с Россией, одновременно перенося центр тяжести в сфере безопасности на взаимодействие с Европейским союзом и Соединенными Штатами. Данная модель существенно отличается от той, которая существовала при Роберте Кочаряне и особенно при Серже Саргсяне.
В период президентства Саргсяна армянская внешняя политика строилась на принципе баланса между Россией и Европейским союзом. При этом функциональное распределение ролей было достаточно четким: Россия рассматривалась как основной гарант безопасности Армении, тогда как сотрудничество с Европой воспринималось как источник модернизации, инвестиций и экономического развития. Несмотря на отдельные разногласия, такая конструкция в целом устраивала Москву, поскольку не затрагивала ее ключевой интерес - сохранение доминирующего положения в сфере безопасности.
Стратегия Пашиняна предполагает иную конфигурацию. Ереван не отказывается от экономического сотрудничества с Россией, но стремится минимизировать ее роль в вопросах безопасности. Именно этот аспект представляет наибольшую проблему для Москвы. Российская внешнеполитическая традиция допускает определенную гибкость в экономических отношениях, однако значительно менее терпима к сокращению военно-политического присутствия и утрате рычагов влияния в государствах, которые рассматриваются как часть зоны привилегированных интересов России.
Поэтому главный вопрос следующего срока Пашиняна заключается не в том, сможет ли Армения поддерживать экономические отношения с Россией, а в том, сможет ли она институционализировать новую модель разделения функций между Западом и Россией. Для Еревана идеальная конструкция выглядит следующим образом: безопасность обеспечивается через сотрудничество с США и Европейским союзом, тогда как экономические преимущества сохраняются благодаря тесным связям с Россией. Однако остается неясным, готова ли Москва принять такую модель как новую норму двусторонних отношений.
(Продолжение следует ниже)
👍13❤3
(Начало текста выше)
Именно вокруг этого противоречия, вероятно, и будет строиться значительная часть армянской внутренней и внешней политики в ближайшие годы.
В конечном итоге устойчивость нынешнего внешнеполитического курса будет зависеть от способности армянского руководства убедить Россию в том, что сокращение ее роли в сфере безопасности не означает отказа от стратегического партнерства в целом. Насколько реалистична такая задача, остается одним из ключевых открытых вопросов армянской политики на ближайшую перспективу.
@CPBView
Именно вокруг этого противоречия, вероятно, и будет строиться значительная часть армянской внутренней и внешней политики в ближайшие годы.
В конечном итоге устойчивость нынешнего внешнеполитического курса будет зависеть от способности армянского руководства убедить Россию в том, что сокращение ее роли в сфере безопасности не означает отказа от стратегического партнерства в целом. Насколько реалистична такая задача, остается одним из ключевых открытых вопросов армянской политики на ближайшую перспективу.
@CPBView
👍15❤2
Будем рады встрече вживую!
17июня в 19-00 директор Кавказского центра анализа политики и автор телеграмм канала "Взгляд из центрального парка" Ахмед Алили будет гостем нашего дискуссионного клуба.
Темы встречи -Подводные течения в политике-что остается за кадром современных событий в мире.
Как историческая наука влияет на политические процессы в пост- советском пространстве
Адрес-ул.Гюлле,15 (в крепости)
Участие бесплатное
17июня в 19-00 директор Кавказского центра анализа политики и автор телеграмм канала "Взгляд из центрального парка" Ахмед Алили будет гостем нашего дискуссионного клуба.
Темы встречи -Подводные течения в политике-что остается за кадром современных событий в мире.
Как историческая наука влияет на политические процессы в пост- советском пространстве
Адрес-ул.Гюлле,15 (в крепости)
Участие бесплатное
👍10🔥5
Forwarded from Maestro
Очень редко авторы выступают вживую перед своей аудиторией.Так что с нетерпением ждём встречу.
👍14
Атаки беспилотников на Москву: ещё один психологический рубеж в российско-украинской войне
Атаки украинских беспилотников на Москву могут стать ещё одним важным психологическим и политическим рубежом в российско-украинской войне. За время конфликта произошло несколько событий, значение которых определялось не столько их непосредственным военным эффектом, сколько влиянием на общественные настроения, уверенность элит и общую политическую атмосферу внутри России.
Одним из наиболее значимых прецедентов стал мятеж июня 2023 года под руководством Евгения Пригожина. Тогда российское общество стало свидетелем беспрецедентной картины: вооружённая колонна двигалась на Москву, в то время как ключевые государственные институты выглядели неспособными оперативно и решительно реагировать на происходящее. Этот кризис выявил слабости государственного аппарата и поставил серьёзные вопросы о способности власти управлять кризисными ситуациями на самом высоком уровне.
Особенно показательно, что наиболее заметную роль в деэскалации кризиса в конечном итоге сыграл Александр Лукашенко, а не российское политическое руководство. Для многих наблюдателей этот эпизод поставил под сомнение сформировавшийся образ сильного и полностью контролирующего ситуацию лидерства. Позднее ряд Z-блогеров, включая Илью Ремесло, называли мятеж переломным моментом в понимании того, как в действительности функционирует власть в стране и кто способен принимать решения в критические моменты.
Нынешние атаки беспилотников на Москву создают схожий психологический эффект. Удары по российской столице непосредственно затрагивают символический центр политической власти и ставят под сомнение целый ряд представлений, которые долгое время доминировали в общественном пространстве- особенно представление о наличии сильного руководства и мощного государственного аппарата, способного гарантировать безопасность страны.
Москва и Крым занимают особое место в политическом нарративе современной России. Оба региона на протяжении многих лет представлялись как важнейшие достижения нынешней политической эпохи. Начиная со времён Второй мировой войны, когда под Москвой было остановлено немецкое наступление, столица воспринималась как своеобразный остров безопасности, защищённый практически при любых обстоятельствах. Увеличение частоты атак беспилотников разрушает это восприятие- демонстрирует недостатки в реакции государственных институтов и представителей элиты на самом высоком уровне.
Отдельного внимания заслуживает и другой просчёт, связанный с общественными ожиданиями относительно роли Дональда Трампа в урегулировании конфликта. Дискурс о том, что «Трамп — самый договороспособный президент США и он сможет быстро договориться с Путиным», получил достаточно широкое распространение. Однако эти ожидания в значительной степени не оправдались. Как это часто происходит в политике, завышенные ожидания, не подкреплённые конкретными результатами, со временем приводят к разочарованию и общественной фрустрации, что дополнительно осложняет политическую атмосферу.
В совокупности атаки беспилотников на Москву следует рассматривать не просто как отдельные военные эпизоды, а как часть более широкого политического и психологического процесса. Их значение заключается не столько в нанесённом материальном ущербе, сколько в способности ставить под сомнение представления о безопасности, эффективности государственных институтов и образе сильного лидера, который на протяжении многих лет являлся одним из ключевых элементов российской политической системы.
В результате события, разворачивающиеся сегодня вокруг Москвы, вполне могут войти в историю как одна из важнейших психологических глав этой войны — ещё один момент, когда восприятие силы, уязвимости и эффективности государства стало почти столь же значимым фактором, как и события непосредственно на поле боя.
@CPBView
Атаки украинских беспилотников на Москву могут стать ещё одним важным психологическим и политическим рубежом в российско-украинской войне. За время конфликта произошло несколько событий, значение которых определялось не столько их непосредственным военным эффектом, сколько влиянием на общественные настроения, уверенность элит и общую политическую атмосферу внутри России.
Одним из наиболее значимых прецедентов стал мятеж июня 2023 года под руководством Евгения Пригожина. Тогда российское общество стало свидетелем беспрецедентной картины: вооружённая колонна двигалась на Москву, в то время как ключевые государственные институты выглядели неспособными оперативно и решительно реагировать на происходящее. Этот кризис выявил слабости государственного аппарата и поставил серьёзные вопросы о способности власти управлять кризисными ситуациями на самом высоком уровне.
Особенно показательно, что наиболее заметную роль в деэскалации кризиса в конечном итоге сыграл Александр Лукашенко, а не российское политическое руководство. Для многих наблюдателей этот эпизод поставил под сомнение сформировавшийся образ сильного и полностью контролирующего ситуацию лидерства. Позднее ряд Z-блогеров, включая Илью Ремесло, называли мятеж переломным моментом в понимании того, как в действительности функционирует власть в стране и кто способен принимать решения в критические моменты.
Нынешние атаки беспилотников на Москву создают схожий психологический эффект. Удары по российской столице непосредственно затрагивают символический центр политической власти и ставят под сомнение целый ряд представлений, которые долгое время доминировали в общественном пространстве- особенно представление о наличии сильного руководства и мощного государственного аппарата, способного гарантировать безопасность страны.
Москва и Крым занимают особое место в политическом нарративе современной России. Оба региона на протяжении многих лет представлялись как важнейшие достижения нынешней политической эпохи. Начиная со времён Второй мировой войны, когда под Москвой было остановлено немецкое наступление, столица воспринималась как своеобразный остров безопасности, защищённый практически при любых обстоятельствах. Увеличение частоты атак беспилотников разрушает это восприятие- демонстрирует недостатки в реакции государственных институтов и представителей элиты на самом высоком уровне.
Отдельного внимания заслуживает и другой просчёт, связанный с общественными ожиданиями относительно роли Дональда Трампа в урегулировании конфликта. Дискурс о том, что «Трамп — самый договороспособный президент США и он сможет быстро договориться с Путиным», получил достаточно широкое распространение. Однако эти ожидания в значительной степени не оправдались. Как это часто происходит в политике, завышенные ожидания, не подкреплённые конкретными результатами, со временем приводят к разочарованию и общественной фрустрации, что дополнительно осложняет политическую атмосферу.
В совокупности атаки беспилотников на Москву следует рассматривать не просто как отдельные военные эпизоды, а как часть более широкого политического и психологического процесса. Их значение заключается не столько в нанесённом материальном ущербе, сколько в способности ставить под сомнение представления о безопасности, эффективности государственных институтов и образе сильного лидера, который на протяжении многих лет являлся одним из ключевых элементов российской политической системы.
В результате события, разворачивающиеся сегодня вокруг Москвы, вполне могут войти в историю как одна из важнейших психологических глав этой войны — ещё один момент, когда восприятие силы, уязвимости и эффективности государства стало почти столь же значимым фактором, как и события непосредственно на поле боя.
@CPBView
Telegram
Взгляд из Центрального Парка
Президент Трамп — феноменальная фигура для политических исследователей и специалистов по международным отношениям. Его решения и действия настолько нетрадиционны, что каждый раз, когда он предпринимает что-либо, возникает вопрос: «Разве так можно было?» В…
👍23❤6🔥1
Это был разговор, который невозможно было исчерпать в рамках одной передачи, и я очень надеюсь, что он будет продолжен. Регион Большого Каспия хочет двигаться в сторону устойчивой региональной интеграции, значит вопросы региональной идентичности должны обсуждаться гораздо серьёзнее и значительно глубже. Без более ясного и содержательного разговора о том, как народы региона понимают самих себя, своё место по отношению друг к другу, а также то более широкое цивилизационное пространство, к которому они себя относят, любой интеграционный проект рискует остаться поверхностным и политически хрупким
Gela Vasadze:
В беседе с Ахмедом Алили обсуждаем один из ключевых вопросов будущего Южного Кавказа и пространства Большого Каспия: может ли регион создать новую общую идентичность без отказа от национальных, европейских, тюркских, центральноазиатских и других уровней самоопределения.
Почему интеграция Южного Кавказа и Центральной Азии стала не романтической идеей, а геополитической необходимостью? Как не повторить опыт 1920-х годов, когда региональные государства оказались не готовы к большим внешним изменениям? Почему Баку становится драйвером новой архитектуры Большого Каспия? И какую роль в этом процессе должны играть think tanks, экспертные сети и медиа?
Отдельно говорим о кризисе старых идентичностей, о новой политике Армении, о роли Грузии между Европой и Каспием, об информационной безопасности и о том, почему без выработки собственных смыслов регион снова станет объектом чужих проектов
https://www.youtube.com/watch?v=GPCt1VCkGqw
@CPBView
Gela Vasadze:
В беседе с Ахмедом Алили обсуждаем один из ключевых вопросов будущего Южного Кавказа и пространства Большого Каспия: может ли регион создать новую общую идентичность без отказа от национальных, европейских, тюркских, центральноазиатских и других уровней самоопределения.
Почему интеграция Южного Кавказа и Центральной Азии стала не романтической идеей, а геополитической необходимостью? Как не повторить опыт 1920-х годов, когда региональные государства оказались не готовы к большим внешним изменениям? Почему Баку становится драйвером новой архитектуры Большого Каспия? И какую роль в этом процессе должны играть think tanks, экспертные сети и медиа?
Отдельно говорим о кризисе старых идентичностей, о новой политике Армении, о роли Грузии между Европой и Каспием, об информационной безопасности и о том, почему без выработки собственных смыслов регион снова станет объектом чужих проектов
https://www.youtube.com/watch?v=GPCt1VCkGqw
@CPBView
YouTube
Кавказ и Центральная Азия: геополитический заказ на интеграцию
В беседе с Ахмедом Алили обсуждаем один из ключевых вопросов будущего Южного Кавказа и пространства Большого Каспия: может ли регион создать новую общую идентичность без отказа от национальных, европейских, тюркских, центральноазиатских и других уровней …
👍25👏2❤1🔥1
Футбол всё больше отражает глубинную логику глобализации. Неожиданные результаты, которые мы наблюдаем на чемпионате мира, — победа Парагвая над Германией, ничья Кабо-Верде с Испанией, ничейный результат Египта с Бельгией и ряд других сенсаций - возможно, это не просто спортивные случайности. Возможно, это признаки более широких изменений в том, как талант, знания и идентичность сегодня перемещаются через государственные границы.
На протяжении десятилетий европейские страны доминировали в мировом футболе не только благодаря своим традициям, но и потому, что контролировали ключевую инфраструктуру игры: академии, тренерские школы, тактические инновации, спортивную науку и элитные клубные соревнования. Богатые европейские футбольные клубы искали талантливых игроков по всему миру. Сегодня игроки из Африки, Азии, Латинской Америки и Ближнего Востока нередко проходят подготовку в европейских системах, играют в европейских лигах и перенимают те же профессиональные стандарты, что и их европейские коллеги. Возвращаясь в национальные сборные (фактор диаспоры и идентичности), они делают прежнюю иерархию между «центрами мирового футбола» и его «периферией» значительно менее устойчивой.
Именно здесь футбол начинает напоминать саму глобализацию. Крупные клубы, подобно транснациональным корпорациям, ищут талант повсюду. Для них гораздо важнее не национальность, а результативность, мобильность и ценность игрока. Лучшие футболисты, как и лучшие инженеры, программисты или менеджеры, становятся частью глобальной конкурентной системы. Однако, выступая за свои национальные сборные, они фактически возвращают преимущества этой глобальной системы тем странам, которые ещё недавно считались футбольной периферией.
Возникает своеобразный парадокс. Глобализация размывает традиционные национальные границы в экономике, но одновременно способна усиливать национальную гордость на символическом уровне. Игрок может быть воспитан во Франции, Бельгии, Англии или Германии, однако его успех становится предметом национальной гордости для Марокко, Сенегала, Ганы или любой другой неевропейской страны. В этом смысле футбол показывает, что глобализация вовсе не стирает нации. Напротив, нередко она придаёт им новую эмоциональную и политическую энергию.
У этого процесса есть и очевидная политическая параллель. Глобальный бизнес заинтересован в мире без барьеров для талантов, труда и капитала. Однако общества воспринимают этот процесс не только как повышение экономической эффективности. Многие ощущают его как утрату национального контроля над собственным развитием. Когда люди начинают считать, что глобальные элиты игнорируют их национальную гордость и интересы, эти настроения неизбежно трансформируются в политические требования. Возникает запрос на суверенитет, культурное признание и более сильное национальное представительство. Именно на этой почве во многих странах набирают силу правые популистские и радикально-консервативные политические силы, а результаты выборов всё чаще становятся неожиданными.
На мой взгляд, чемпионат мира по футболу 2026 года демонстрирует то, что экономика зачастую оставляет за рамками анализа: люди могут принимать глобализацию в повседневной жизни, но по-прежнему хотят видеть победу и признание под собственным национальным флагом. Поэтому неожиданные успехи развивающихся стран в футболе - это не только спортивная история. Это символическое напоминание о том, что глобализация укрепляет не только традиционные центры силы. Иногда она наделяет периферию знаниями, опытом и инструментами, позволяющими бросить вызов прежним лидерам.
Особенно заметно это становится тогда, когда некоторые геополитические игроки перестают играть по общепринятым правилам и начинают навязывать собственные — используя военную силу для достижения политических целей или превращая контроль над редкоземельными металлами в инструмент политического давления. Это меняет очень многое и многое говорит о природе складывающегося мирового порядка.
@CPBView
На протяжении десятилетий европейские страны доминировали в мировом футболе не только благодаря своим традициям, но и потому, что контролировали ключевую инфраструктуру игры: академии, тренерские школы, тактические инновации, спортивную науку и элитные клубные соревнования. Богатые европейские футбольные клубы искали талантливых игроков по всему миру. Сегодня игроки из Африки, Азии, Латинской Америки и Ближнего Востока нередко проходят подготовку в европейских системах, играют в европейских лигах и перенимают те же профессиональные стандарты, что и их европейские коллеги. Возвращаясь в национальные сборные (фактор диаспоры и идентичности), они делают прежнюю иерархию между «центрами мирового футбола» и его «периферией» значительно менее устойчивой.
Именно здесь футбол начинает напоминать саму глобализацию. Крупные клубы, подобно транснациональным корпорациям, ищут талант повсюду. Для них гораздо важнее не национальность, а результативность, мобильность и ценность игрока. Лучшие футболисты, как и лучшие инженеры, программисты или менеджеры, становятся частью глобальной конкурентной системы. Однако, выступая за свои национальные сборные, они фактически возвращают преимущества этой глобальной системы тем странам, которые ещё недавно считались футбольной периферией.
Возникает своеобразный парадокс. Глобализация размывает традиционные национальные границы в экономике, но одновременно способна усиливать национальную гордость на символическом уровне. Игрок может быть воспитан во Франции, Бельгии, Англии или Германии, однако его успех становится предметом национальной гордости для Марокко, Сенегала, Ганы или любой другой неевропейской страны. В этом смысле футбол показывает, что глобализация вовсе не стирает нации. Напротив, нередко она придаёт им новую эмоциональную и политическую энергию.
У этого процесса есть и очевидная политическая параллель. Глобальный бизнес заинтересован в мире без барьеров для талантов, труда и капитала. Однако общества воспринимают этот процесс не только как повышение экономической эффективности. Многие ощущают его как утрату национального контроля над собственным развитием. Когда люди начинают считать, что глобальные элиты игнорируют их национальную гордость и интересы, эти настроения неизбежно трансформируются в политические требования. Возникает запрос на суверенитет, культурное признание и более сильное национальное представительство. Именно на этой почве во многих странах набирают силу правые популистские и радикально-консервативные политические силы, а результаты выборов всё чаще становятся неожиданными.
На мой взгляд, чемпионат мира по футболу 2026 года демонстрирует то, что экономика зачастую оставляет за рамками анализа: люди могут принимать глобализацию в повседневной жизни, но по-прежнему хотят видеть победу и признание под собственным национальным флагом. Поэтому неожиданные успехи развивающихся стран в футболе - это не только спортивная история. Это символическое напоминание о том, что глобализация укрепляет не только традиционные центры силы. Иногда она наделяет периферию знаниями, опытом и инструментами, позволяющими бросить вызов прежним лидерам.
Особенно заметно это становится тогда, когда некоторые геополитические игроки перестают играть по общепринятым правилам и начинают навязывать собственные — используя военную силу для достижения политических целей или превращая контроль над редкоземельными металлами в инструмент политического давления. Это меняет очень многое и многое говорит о природе складывающегося мирового порядка.
@CPBView
❤11👏7👍2
В дальнейшем перспективы мира на Южном Кавказе всё в большей степени будут зависеть от того, смогут ли Армения и Азербайджан выработать достаточное чувство политической ответственности и сопричастности к процессу, чтобы сохранить его жизнеспособность в условиях возобновляющейся внешней геополитической конкуренции.
👍9
Вышла моя новая статья — «Эффект Трампа на Южном Кавказе: сможет ли мирный процесс пережить меняющуюся геополитическую среду?»
В ней я анализирую последние изменения в международной обстановке, прежде всего концепцию «окна Трампа», и то, как трансформация глобальной геополитики может существенно повлиять на дальнейшее развитие событий на Южном Кавказе.
Ниже — краткое содержание статьи на русском языке:
На протяжении большей части 2025 года внимание аналитиков было сосредоточено главным образом на содержательной стороне армяно-азербайджанских переговоров: конституционной реформе в Армении, делимитации границы, транспортной взаимосвязанности и подготовке будущего мирного соглашения. Однако значительно меньше внимания уделялось международной среде, которая сделала эти переговоры политически возможными — тому, что некоторые исследователи называют «разрешающей геополитикой» (permissive geopolitics).
«Окно Трампа»
Возвращение президента Трампа к власти парадоксальным образом создало благоприятные условия для мирной дипломатии на Южном Кавказе. Первоначальные усилия его администрации по снижению конфронтации с Москвой и поиску более широкого стратегического взаимопонимания с Россией временно уменьшили заинтересованность Москвы в блокировании американских инициатив на постсоветском пространстве.
Именно это «окно Трампа» позволило реализовать рамочное соглашение, инициированное в Вашингтоне, а также продвинуть амбициозный транспортный проект TRIPP (Trump Route for International Peace and Prosperity — «Маршрут Трампа во имя международного мира и процветания»), который в тот момент столкнулся с неожиданно ограниченным сопротивлением со стороны России.
Окно возможностей закрывается
Сегодня эта благоприятная геополитическая среда постепенно исчезает.
США вновь усилили военную и политическую поддержку Украины, что разрушает прежнее взаимопонимание между Вашингтоном и Москвой.
Российская риторика в отношении Соединённых Штатов стала значительно более конфронтационной.
Российские официальные лица, включая заместителя министра иностранных дел Михаила Галузина и вице-премьера Алексея Оверчука, начали публично критиковать проект TRIPP.
В результате армяно-азербайджанский мирный процесс вступает в гораздо более сложную фазу.
Позитивная двусторонняя динамика при растущих внешних рисках
Парадоксально, но ухудшение международной обстановки происходит именно в тот момент, когда двусторонние отношения между Арменией и Азербайджаном, вероятно, находятся в наиболее стабильном состоянии за последние десятилетия. Обе стороны вложили значительный политический капитал в прямые переговоры и понимают, что возврат к конфронтации будет чрезвычайно дорогостоящим.
Однако устойчивость любого мирного соглашения зависит не только от политической воли сторон, но и от того, будут ли ведущие внешние игроки считать формирующийся региональный порядок совместимым со своими стратегическими интересами.
К дополнительным вызовам относятся:
-недавние парламентские выборы в Армении, где результат правящей партии (чуть менее 50%) может осложнить формирование внутреннего консенсуса, необходимого для долгосрочных соглашений;
- усиливающаяся институциональная фрагментация в Иране, где отдельные элементы в составе Корпуса стражей исламской революции (КСИР) могут действовать всё более самостоятельно и рассматривать поддерживаемые США проекты на Южном Кавказе как объекты для косвенного давления.
Заключение
Мирный процесс постепенно переходит от задачи достижения соглашения к задаче обеспечения его долгосрочной устойчивости, поскольку первоначальные благоприятные геополитические условия исчезают. Впоследствии период с конца 2024 по 2025 год может быть охарактеризован как редкое «окно Трампа», когда интересы региональных и мировых держав временно совпали.
@CPBView
В ней я анализирую последние изменения в международной обстановке, прежде всего концепцию «окна Трампа», и то, как трансформация глобальной геополитики может существенно повлиять на дальнейшее развитие событий на Южном Кавказе.
Ниже — краткое содержание статьи на русском языке:
На протяжении большей части 2025 года внимание аналитиков было сосредоточено главным образом на содержательной стороне армяно-азербайджанских переговоров: конституционной реформе в Армении, делимитации границы, транспортной взаимосвязанности и подготовке будущего мирного соглашения. Однако значительно меньше внимания уделялось международной среде, которая сделала эти переговоры политически возможными — тому, что некоторые исследователи называют «разрешающей геополитикой» (permissive geopolitics).
«Окно Трампа»
Возвращение президента Трампа к власти парадоксальным образом создало благоприятные условия для мирной дипломатии на Южном Кавказе. Первоначальные усилия его администрации по снижению конфронтации с Москвой и поиску более широкого стратегического взаимопонимания с Россией временно уменьшили заинтересованность Москвы в блокировании американских инициатив на постсоветском пространстве.
Именно это «окно Трампа» позволило реализовать рамочное соглашение, инициированное в Вашингтоне, а также продвинуть амбициозный транспортный проект TRIPP (Trump Route for International Peace and Prosperity — «Маршрут Трампа во имя международного мира и процветания»), который в тот момент столкнулся с неожиданно ограниченным сопротивлением со стороны России.
Окно возможностей закрывается
Сегодня эта благоприятная геополитическая среда постепенно исчезает.
США вновь усилили военную и политическую поддержку Украины, что разрушает прежнее взаимопонимание между Вашингтоном и Москвой.
Российская риторика в отношении Соединённых Штатов стала значительно более конфронтационной.
Российские официальные лица, включая заместителя министра иностранных дел Михаила Галузина и вице-премьера Алексея Оверчука, начали публично критиковать проект TRIPP.
В результате армяно-азербайджанский мирный процесс вступает в гораздо более сложную фазу.
Позитивная двусторонняя динамика при растущих внешних рисках
Парадоксально, но ухудшение международной обстановки происходит именно в тот момент, когда двусторонние отношения между Арменией и Азербайджаном, вероятно, находятся в наиболее стабильном состоянии за последние десятилетия. Обе стороны вложили значительный политический капитал в прямые переговоры и понимают, что возврат к конфронтации будет чрезвычайно дорогостоящим.
Однако устойчивость любого мирного соглашения зависит не только от политической воли сторон, но и от того, будут ли ведущие внешние игроки считать формирующийся региональный порядок совместимым со своими стратегическими интересами.
К дополнительным вызовам относятся:
-недавние парламентские выборы в Армении, где результат правящей партии (чуть менее 50%) может осложнить формирование внутреннего консенсуса, необходимого для долгосрочных соглашений;
- усиливающаяся институциональная фрагментация в Иране, где отдельные элементы в составе Корпуса стражей исламской революции (КСИР) могут действовать всё более самостоятельно и рассматривать поддерживаемые США проекты на Южном Кавказе как объекты для косвенного давления.
Заключение
Мирный процесс постепенно переходит от задачи достижения соглашения к задаче обеспечения его долгосрочной устойчивости, поскольку первоначальные благоприятные геополитические условия исчезают. Впоследствии период с конца 2024 по 2025 год может быть охарактеризован как редкое «окно Трампа», когда интересы региональных и мировых держав временно совпали.
@CPBView
commonspace.eu
The Trump Effect in the South Caucasus: Can the Peace Process Survive a Changing Geopolitical Environment?
This anallysis was prepared for commonspace.eu by Ahmad Alili, Director of the Caucasus Policy Analysis Centre (CPAC) in Baku, Azerbaijan,
👍17❤2👏1