Мир в 2025 году.
2025 год стал годом Дональда Трампа.
Трамп пришел к власти в условиях ожиданий изоляционистской политики, которую востребует его «ядерный» MAGA-электорат. Но реальность очень быстро оказалась иной. Вместо изоляционизма – империализм, воскрешающий в памяти эпоху республиканских президентов конца XIX – начала ХХ веков, Уильяма Маккинли (имя которого Трамп вернул горе на Аляске) и Теодора Рузвельта. Это уже привело к тому, что наиболее последовательные изоляционисты либо дистанцируются от Трампа (как Такер Карлсон), или рвут с ним (как Марджори Тейлор Грин).
Трамп воскрешает доктрину Монро в варианте, модифицированном при Теодоре Рузвельте в виде концепции «большой дубинки». Он установил морскую блокаду Венесуэлы, перехватывая танкеры с нефтью и стремясь поставить экономику этой страны на грань краха. Открыто поддерживает консервативные силы в Латинской Америке, прямо угрожая в случае их поражения на выборах прекратить финансирование «неблагонадежных» стран.
Правая волна в Латинской Америке нарастает. Потерпели поражение «боливарианцы» в Боливии (впрочем, здесь немалую роль сыграл и внутренний раскол среди них). Партия президента-либертарианца Хавьера Милея неожиданно победила на парламентских выборах в Аргентине. Правые политики избраны президентами Эквадора, Чили и Гондураса. Образцом для них в сфере безопасности является любимец Трампа, сальвадорский президент Найиб Букеле.
Но Трамп подражает Теодору Рузвельту и как миротворец. Он демонстративно мирит страны и народы - вспомним, что США вышли на мировую арену после Портсмутской конференции, где Рузвельт помирил Россию и Японию. Только сейчас речь идет о демонстрации своей доминирующей роли, которая была поставлена под сомнение в связи с появлением концепции многополярного мира, материализовавшейся в формате БРИКС.
Трамп не смог добиться сколько-нибудь прочного мира ни в одном случае – да это было бы и невозможно, так как речь идет о затяжных конфликтах. Но главный его успех в уходящем году – приостановка конфликта в Газе, которая произошла при лидерстве США. Несмотря на неустойчивость компромисса, ни одна из сторон пока что не отказалась от него. Заложники оказались на свободе, что важно и для израильского, и для американского общества. Резко ослаблены позиции Ирана на Ближнем Востоке, а американский удар по его ядерным объектам показал уязвимость страны.
Обычно «примиряемые» стороны (если речь идет о государствах – ХАМАС здесь не в счет) стремятся демонстрировать свое почтение по отношению к Трампу (и, следовательно, к США) – как Армения и Азербайджан, подписавшие «декларацию о намерениях». Исключение составила Индия, крупный мировой игрок с растущей экономикой, премьер которой Нарендра Моди отказался делать комплименты Трампу (то есть символически признать его главенство). Но и Индия ведет переговоры с США по поводу тарифов – у нее нет другого выхода, игнорировать Америку она не может.
Но формат доминирования, продвигаемый Трампом, сильно отличается от привычного за послевоенные десятилетия. США стремятся снять с себя часть бремени, неизбежно связанного с лидерством – но не за счет компромиссов с другими игроками, а одностороннего навязывания им своих правил игры. Трамп подвергает ревизии принцип свободной торговли, который был основополагающим для мировой торговли послевоенного времени. Его агрессивная тарифная политика вызывает раздражение, но заставляет партнеров идти на уступки. А Европа увеличивает военные расходы, так как нет никакой гарантии, что переменчивый Трамп будет выполнять обязательства США, принятые много десятилетий назад. Трамп не вывел США из НАТО, но всячески демонстрирует, что ценность старого союза для него не абсолютна.
Глобальный вопрос о конкуренции США и Китая решен не был, да и не мог быть. Стороны решили начать диалог и сделали несколько небольших шагов навстречу друг другу. Но приоритеты сторон остаются разными, и Китай не намерен соглашаться со стремлением Трампа восстановить доминирование США. В то же время биполярный мир, на который ориентирован Пекин, совершенно не устраивает Трампа.
Алексей Макаркин
2025 год стал годом Дональда Трампа.
Трамп пришел к власти в условиях ожиданий изоляционистской политики, которую востребует его «ядерный» MAGA-электорат. Но реальность очень быстро оказалась иной. Вместо изоляционизма – империализм, воскрешающий в памяти эпоху республиканских президентов конца XIX – начала ХХ веков, Уильяма Маккинли (имя которого Трамп вернул горе на Аляске) и Теодора Рузвельта. Это уже привело к тому, что наиболее последовательные изоляционисты либо дистанцируются от Трампа (как Такер Карлсон), или рвут с ним (как Марджори Тейлор Грин).
Трамп воскрешает доктрину Монро в варианте, модифицированном при Теодоре Рузвельте в виде концепции «большой дубинки». Он установил морскую блокаду Венесуэлы, перехватывая танкеры с нефтью и стремясь поставить экономику этой страны на грань краха. Открыто поддерживает консервативные силы в Латинской Америке, прямо угрожая в случае их поражения на выборах прекратить финансирование «неблагонадежных» стран.
Правая волна в Латинской Америке нарастает. Потерпели поражение «боливарианцы» в Боливии (впрочем, здесь немалую роль сыграл и внутренний раскол среди них). Партия президента-либертарианца Хавьера Милея неожиданно победила на парламентских выборах в Аргентине. Правые политики избраны президентами Эквадора, Чили и Гондураса. Образцом для них в сфере безопасности является любимец Трампа, сальвадорский президент Найиб Букеле.
Но Трамп подражает Теодору Рузвельту и как миротворец. Он демонстративно мирит страны и народы - вспомним, что США вышли на мировую арену после Портсмутской конференции, где Рузвельт помирил Россию и Японию. Только сейчас речь идет о демонстрации своей доминирующей роли, которая была поставлена под сомнение в связи с появлением концепции многополярного мира, материализовавшейся в формате БРИКС.
Трамп не смог добиться сколько-нибудь прочного мира ни в одном случае – да это было бы и невозможно, так как речь идет о затяжных конфликтах. Но главный его успех в уходящем году – приостановка конфликта в Газе, которая произошла при лидерстве США. Несмотря на неустойчивость компромисса, ни одна из сторон пока что не отказалась от него. Заложники оказались на свободе, что важно и для израильского, и для американского общества. Резко ослаблены позиции Ирана на Ближнем Востоке, а американский удар по его ядерным объектам показал уязвимость страны.
Обычно «примиряемые» стороны (если речь идет о государствах – ХАМАС здесь не в счет) стремятся демонстрировать свое почтение по отношению к Трампу (и, следовательно, к США) – как Армения и Азербайджан, подписавшие «декларацию о намерениях». Исключение составила Индия, крупный мировой игрок с растущей экономикой, премьер которой Нарендра Моди отказался делать комплименты Трампу (то есть символически признать его главенство). Но и Индия ведет переговоры с США по поводу тарифов – у нее нет другого выхода, игнорировать Америку она не может.
Но формат доминирования, продвигаемый Трампом, сильно отличается от привычного за послевоенные десятилетия. США стремятся снять с себя часть бремени, неизбежно связанного с лидерством – но не за счет компромиссов с другими игроками, а одностороннего навязывания им своих правил игры. Трамп подвергает ревизии принцип свободной торговли, который был основополагающим для мировой торговли послевоенного времени. Его агрессивная тарифная политика вызывает раздражение, но заставляет партнеров идти на уступки. А Европа увеличивает военные расходы, так как нет никакой гарантии, что переменчивый Трамп будет выполнять обязательства США, принятые много десятилетий назад. Трамп не вывел США из НАТО, но всячески демонстрирует, что ценность старого союза для него не абсолютна.
Глобальный вопрос о конкуренции США и Китая решен не был, да и не мог быть. Стороны решили начать диалог и сделали несколько небольших шагов навстречу друг другу. Но приоритеты сторон остаются разными, и Китай не намерен соглашаться со стремлением Трампа восстановить доминирование США. В то же время биполярный мир, на который ориентирован Пекин, совершенно не устраивает Трампа.
Алексей Макаркин
Мир в 2026 году.
В 2026 году должно прояснится, насколько обоснованы претензии Дональда Трампа на новый формат доминирования США в мире. Или же речь идет о виртуальном процессе.
Одним из индикаторов успешности политики Трампа будет ситуация в Газе. Первый этап его плана реализован, теперь дело за вторым. 2026 год покажет, удастся ли Трампу сформировать дееспособную администрацию по управлению Газой, и военный контингент, который смог бы защитить эту администрацию. В условиях, когда ХАМАС ослаблен, но не побежден, и с его присутствием в Газе придется считаться. А такое присутствие остается полностью неприемлемым для Израиля.
Другой индикатор – судьба Венесуэлы. Трамп сделал большую ставку на свержение режима Николаса Мадуро, но не решается на военную операцию с зашкаливающими рисками. Сейчас установлена морская блокада, которая призвана экономически «удушить» режим. Если Трамп сможет победить без издержек (или с минимумом таковых), это усилит его позиции и на континенте, и в мире в целом. Если нет (Мадуро останется у власти либо США «увязнут» в Венесуэле), то «Акела промахнется».
Третий индикатор – украинское урегулирование. Здесь ставок меньше, да и Трамп осторожнее. Но все равно это значимая часть американской внешней политики, где Америка ставят на неформальные контакты, исходя из того, что хорошая экономическая сделка может помочь разрешить любой конфликт, даже с историческим прошлым, большим, чем вся история США. 2026 год покажет, прав ли Трамп или нет.
Дедлайн для Трампа – ноябрь 2026 года, когда в США пройдут промежуточные выборы. После них он может превратиться в «хромую утку». В том числе поэтому Трамп спешит решить основные проблемы до этого срока.
Для Европы 2026 год – время не только перевооружения, но и подготовки к выборам во Франции, которые состоятся в 2027-м. Вполне возможно, что уже в этом году станет ясно, сможет ли французская элита выдвинуть нового лидера – как это произошло с Эммануэлем Макроном в 2017-м. Если нет, то президентом скорее всего станет Жордан Барделла с масштабной ревизией основных принципов функционирования ЕС (но при этом с сохранением военного союза с США). Еще одна интрига – удастся ли правительству Фридриха Мерца стимулировать развитие немецкой экономики. Если явных признаков оживления не будет заметно, то может встать вопрос о судьбе «большой коалиции».
Для БРИКС 2026 год может стать временем серьезных вызовов. В Китае это год подготовки к съезду партии, который состоится в 2027-м. На нем будут приняты решения, определяющие дальнейший формат китайской власти – сохранение единоличного лидерства (с возможным продолжением внутриэлитных «чисток») или возврат к олигархической модели, заложенной Дэн Сяопином. Какой сценарий будет выбран, может быть ясно в 2026-м. И еще один «китайский» вопрос – как Китай будет выстраивать отношения с США в условиях, когда Трамп продает оружие Тайваню на 11,1 млрд долларов. Готов ли Китай к усилению конфронтации в условиях, когда он привык смягчать конфликты.
Китайско-индийские отношения могут испытывать проблемы не только в связи с давними пограничными противоречиями, но и с предстоящими выборами в Бангладеш, где в 2024 году было свергнуто дружественное Индии правительство. У двух стран там разные ставки на фоне наметившегося сближения Бангладеш с Пакистаном, у которого, как известно, тесные связи с Китаем.
Но главный вызов для БРИКС – предстоящие президентские выборы в Бразилии, где Лула, как и в 2022 году, будет конкурировать с Болсонару, только не с находящимся в тюрьме экс-президентом, а с его сыном. Пока опросы свидетельствуют о лидерстве Лулы, но избирательная кампания еще не началась. Если побеждает Болсонару, то само членство страны в БРИКС может оказаться под вопросом с учетом «антибриксовской» публичной позиции Трампа (в президентство старшего Болсонару этого фактора не было).
Так что 2026 год будет непростым для фрагментированного мира с лидерскими амбициями Трампа. У многих политиков есть ностальгия по «старым добрым» предсказуемым временам, но возврата к такой «нормальности» в 2026-м точно не будет.
Алексей Макаркин
В 2026 году должно прояснится, насколько обоснованы претензии Дональда Трампа на новый формат доминирования США в мире. Или же речь идет о виртуальном процессе.
Одним из индикаторов успешности политики Трампа будет ситуация в Газе. Первый этап его плана реализован, теперь дело за вторым. 2026 год покажет, удастся ли Трампу сформировать дееспособную администрацию по управлению Газой, и военный контингент, который смог бы защитить эту администрацию. В условиях, когда ХАМАС ослаблен, но не побежден, и с его присутствием в Газе придется считаться. А такое присутствие остается полностью неприемлемым для Израиля.
Другой индикатор – судьба Венесуэлы. Трамп сделал большую ставку на свержение режима Николаса Мадуро, но не решается на военную операцию с зашкаливающими рисками. Сейчас установлена морская блокада, которая призвана экономически «удушить» режим. Если Трамп сможет победить без издержек (или с минимумом таковых), это усилит его позиции и на континенте, и в мире в целом. Если нет (Мадуро останется у власти либо США «увязнут» в Венесуэле), то «Акела промахнется».
Третий индикатор – украинское урегулирование. Здесь ставок меньше, да и Трамп осторожнее. Но все равно это значимая часть американской внешней политики, где Америка ставят на неформальные контакты, исходя из того, что хорошая экономическая сделка может помочь разрешить любой конфликт, даже с историческим прошлым, большим, чем вся история США. 2026 год покажет, прав ли Трамп или нет.
Дедлайн для Трампа – ноябрь 2026 года, когда в США пройдут промежуточные выборы. После них он может превратиться в «хромую утку». В том числе поэтому Трамп спешит решить основные проблемы до этого срока.
Для Европы 2026 год – время не только перевооружения, но и подготовки к выборам во Франции, которые состоятся в 2027-м. Вполне возможно, что уже в этом году станет ясно, сможет ли французская элита выдвинуть нового лидера – как это произошло с Эммануэлем Макроном в 2017-м. Если нет, то президентом скорее всего станет Жордан Барделла с масштабной ревизией основных принципов функционирования ЕС (но при этом с сохранением военного союза с США). Еще одна интрига – удастся ли правительству Фридриха Мерца стимулировать развитие немецкой экономики. Если явных признаков оживления не будет заметно, то может встать вопрос о судьбе «большой коалиции».
Для БРИКС 2026 год может стать временем серьезных вызовов. В Китае это год подготовки к съезду партии, который состоится в 2027-м. На нем будут приняты решения, определяющие дальнейший формат китайской власти – сохранение единоличного лидерства (с возможным продолжением внутриэлитных «чисток») или возврат к олигархической модели, заложенной Дэн Сяопином. Какой сценарий будет выбран, может быть ясно в 2026-м. И еще один «китайский» вопрос – как Китай будет выстраивать отношения с США в условиях, когда Трамп продает оружие Тайваню на 11,1 млрд долларов. Готов ли Китай к усилению конфронтации в условиях, когда он привык смягчать конфликты.
Китайско-индийские отношения могут испытывать проблемы не только в связи с давними пограничными противоречиями, но и с предстоящими выборами в Бангладеш, где в 2024 году было свергнуто дружественное Индии правительство. У двух стран там разные ставки на фоне наметившегося сближения Бангладеш с Пакистаном, у которого, как известно, тесные связи с Китаем.
Но главный вызов для БРИКС – предстоящие президентские выборы в Бразилии, где Лула, как и в 2022 году, будет конкурировать с Болсонару, только не с находящимся в тюрьме экс-президентом, а с его сыном. Пока опросы свидетельствуют о лидерстве Лулы, но избирательная кампания еще не началась. Если побеждает Болсонару, то само членство страны в БРИКС может оказаться под вопросом с учетом «антибриксовской» публичной позиции Трампа (в президентство старшего Болсонару этого фактора не было).
Так что 2026 год будет непростым для фрагментированного мира с лидерскими амбициями Трампа. У многих политиков есть ностальгия по «старым добрым» предсказуемым временам, но возврата к такой «нормальности» в 2026-м точно не будет.
Алексей Макаркин
Каждый конфликт уникален – Венесуэла не является исключением. Но некоторые аналогии с событиями ХХ века провести все же можно.
Сценарий Гренады 1983 года – оккупация территории, формирование под эгидой США переходного правительства и проведение выборов – в администрации Дональда Трампа, похоже, не рассматривается. Венесуэла – это не маленькое государство, режим которого был дезорганизован еще до вторжения США, а армия никогда не являлась серьезной силой. Кроме того, опыт Афганистана и Ирака показал все многочисленные проблемы «конструирования демократии».
Сценарий Панамы 1989 года, казалось бы, более походит на нынешнюю венесуэльскую ситуацию. В обоих случаях лидер страны обвинен в участии в деятельности наркомафии, захвачен и отправлен в США. Но есть принципиальные различия. В Панаме, как и на Гренаде, американские военные установили контроль над территорией страны. В стране в том же 1989 году прошли президентские выборы, которые, по многочисленным данным, выиграл противник Мануэля Норьеги Гильермо Эндара. Норьега отказался признавать его победу, и тот не мог вступить в должность. После же вторжения США Эндара возглавил страну.
В Венесуэле же США хотя не признавали легитимности Мадуро, но и не стали официально признавать президентом его соперника Эдмундо Гонсалеса Уррутию. Трамп, похоже, весьма критично относится к оппозиции, которая не смогла самостоятельно прийти к власти. Есть опыт его первого срока, когда ставка на Хуана Гуайдо закончилась провалом.
Но есть еще один сценарий, вызывающий в памяти ситуацию в Никарагуа 1989-1990 годов. Там вторжения США не было, но в условиях окончания холодной войны СССР стал свертывать поддержку сандинистского режима и стимулировать его к компромиссу с поддерживаемой США оппозицией. В результате было достигнуто соглашение о проведении свободных выборов, притом, что сандинисты сохранили контроль над армией. Выборы они проиграли, но остались основной оппозиционной силой с массой ресурсов, обеспечивавших им продолжение политической деятельности. На выборах 2006 года лидер сандинистов Даниэль Ортега победил и с тех пор власть не отдает.
Конечно, никарагуанский кейс существенно отличается от венесуэльского (там у США амбиции были куда меньше и прямого вмешательства не было – только косвенное, через поддержку «контрас»), но все равно значим. Если суммировать месседжи Трампа, то они включают авансы в сторону нового и.о. президента Делси Родригес («она, по сути, готова сделать то, что, по нашему мнению, необходимо, чтобы снова сделать Венесуэлу великой»), угрозы (если Родригес «не поступит правильно, ей придётся заплатить очень высокую цену - вероятно, даже более высокую, чем Мадуро») и констатации (большинство венесуэльских чиновников «уже перешли на сторону США»). Он заявляет, что «США намерены управлять Венесуэлой, пока не смогут осуществить безопасный, надлежащий и разумный переход власти» и «будут контролировать венесуэльскую нефть и продавать ее другим странам по собственному желанию».
The New York Times пишет, что еще за несколько недель до захвата Мадуро американские чиновники определили Родригес в качестве приемлемой временной замены. Прямое управление все же выглядит крайне экзотичным. А вот политический процесс, при котором нынешние венесуэльские власти получают определенные гарантии, а США приходят в нефтяную отрасль страны и контролируют обещанный Трампом «переход власти» через нескорые новые выборы, выглядит вполне возможным. Родригес уже приглашает правительство США к совместной работе над программой сотрудничества, ориентированной на развитие, и «считает приоритетным движение к сбалансированным и уважительным отношениям с США».
Непримиримая по отношению к чавесистам Мария Корина Мачадо, кстати, может стать проблемой. Это не Виолетта Барриос де Чаморро в Никарагуа, которая, как и сандинисты, находилась в оппозиции к сомосовскому режиму, ее муж был убит сомосовцами. Возможно, поэтому Трамп публично отказал Мачадо в президентских перспективах – а не только из-за своего недовольства, что Нобелевская премия мира досталась ей, а не ему.
Алексей Макаркин
Сценарий Гренады 1983 года – оккупация территории, формирование под эгидой США переходного правительства и проведение выборов – в администрации Дональда Трампа, похоже, не рассматривается. Венесуэла – это не маленькое государство, режим которого был дезорганизован еще до вторжения США, а армия никогда не являлась серьезной силой. Кроме того, опыт Афганистана и Ирака показал все многочисленные проблемы «конструирования демократии».
Сценарий Панамы 1989 года, казалось бы, более походит на нынешнюю венесуэльскую ситуацию. В обоих случаях лидер страны обвинен в участии в деятельности наркомафии, захвачен и отправлен в США. Но есть принципиальные различия. В Панаме, как и на Гренаде, американские военные установили контроль над территорией страны. В стране в том же 1989 году прошли президентские выборы, которые, по многочисленным данным, выиграл противник Мануэля Норьеги Гильермо Эндара. Норьега отказался признавать его победу, и тот не мог вступить в должность. После же вторжения США Эндара возглавил страну.
В Венесуэле же США хотя не признавали легитимности Мадуро, но и не стали официально признавать президентом его соперника Эдмундо Гонсалеса Уррутию. Трамп, похоже, весьма критично относится к оппозиции, которая не смогла самостоятельно прийти к власти. Есть опыт его первого срока, когда ставка на Хуана Гуайдо закончилась провалом.
Но есть еще один сценарий, вызывающий в памяти ситуацию в Никарагуа 1989-1990 годов. Там вторжения США не было, но в условиях окончания холодной войны СССР стал свертывать поддержку сандинистского режима и стимулировать его к компромиссу с поддерживаемой США оппозицией. В результате было достигнуто соглашение о проведении свободных выборов, притом, что сандинисты сохранили контроль над армией. Выборы они проиграли, но остались основной оппозиционной силой с массой ресурсов, обеспечивавших им продолжение политической деятельности. На выборах 2006 года лидер сандинистов Даниэль Ортега победил и с тех пор власть не отдает.
Конечно, никарагуанский кейс существенно отличается от венесуэльского (там у США амбиции были куда меньше и прямого вмешательства не было – только косвенное, через поддержку «контрас»), но все равно значим. Если суммировать месседжи Трампа, то они включают авансы в сторону нового и.о. президента Делси Родригес («она, по сути, готова сделать то, что, по нашему мнению, необходимо, чтобы снова сделать Венесуэлу великой»), угрозы (если Родригес «не поступит правильно, ей придётся заплатить очень высокую цену - вероятно, даже более высокую, чем Мадуро») и констатации (большинство венесуэльских чиновников «уже перешли на сторону США»). Он заявляет, что «США намерены управлять Венесуэлой, пока не смогут осуществить безопасный, надлежащий и разумный переход власти» и «будут контролировать венесуэльскую нефть и продавать ее другим странам по собственному желанию».
The New York Times пишет, что еще за несколько недель до захвата Мадуро американские чиновники определили Родригес в качестве приемлемой временной замены. Прямое управление все же выглядит крайне экзотичным. А вот политический процесс, при котором нынешние венесуэльские власти получают определенные гарантии, а США приходят в нефтяную отрасль страны и контролируют обещанный Трампом «переход власти» через нескорые новые выборы, выглядит вполне возможным. Родригес уже приглашает правительство США к совместной работе над программой сотрудничества, ориентированной на развитие, и «считает приоритетным движение к сбалансированным и уважительным отношениям с США».
Непримиримая по отношению к чавесистам Мария Корина Мачадо, кстати, может стать проблемой. Это не Виолетта Барриос де Чаморро в Никарагуа, которая, как и сандинисты, находилась в оппозиции к сомосовскому режиму, ее муж был убит сомосовцами. Возможно, поэтому Трамп публично отказал Мачадо в президентских перспективах – а не только из-за своего недовольства, что Нобелевская премия мира досталась ей, а не ему.
Алексей Макаркин
Венесуэла: империализм Трампа
Трехчасовая операция Дональда Трампа в Венесуэле демонстрирует, что США при нынешнем президенте действуют в логике империализма, казалось бы, ушедшего в историю. Мир для Трампа однополярен, что он и демонстрирует и своим миротворчеством, и силовыми акциями. Президент США не только не скрывает, но всячески подчеркивает, что заинтересован в контроле над природными ресурсами, будь то нефть (как в Венесуэле) или редкоземельные металлы. Международное право его не интересует.
В Латинской Америке Трамп воскрешает доктрину Монро в ее наиболее радикальном варианте – «большой дубинки», выдвинутом Теодором Рузвельтом. Но в отличие от начала ХХ века, амбиции США распространяются далеко за пределы западного полушария. Операция в Венесуэле была ненадолго отложена из-за удара в Нигерии, а уже в нынешнем году Трамп успел выступить с угрозой Ирану, по ядерным объектам которого США ударили в 2025-м.
Империализм США имеет ограничения. Опыт Афганистана и Ирака показал, что направлять в чужую страну военный контингент опасно – можно там завязнуть. Да и в случае с Венесуэлой прямое столкновение с боливарианской армией было чревато немалыми потерями, что категорически неприемлемо для американских избирателей в целом и для изоляционистски настроенного MAGA-электората в особенности. Поэтому США предпочли действовать иначе – посредством короткой спецоперации.
Сюрреалистическая версия о том, что Николас Мадуро сговорился с США и организовал собственный арест, восходит к венесуэльской оппозиции и лишена оснований. У Мадуро была возможность покинуть страну, он вел переговоры с США, довольно долго пытался торговаться, чем, похоже, еще более разозлил Трампа. Но главное – из американской тюрьмы очень трудно выйти. Бывший лидер Панамы Мануэль Норьега отсидел в ней 20 лет и был освобожден лишь для того, чтобы оказаться во французской, а затем в панамской тюрьмах.
Конечно, остается возможность помилования – как это произошло в конце прошлого года с бывшим гондурасским президентом Хуаном Орландо Эрнандесом. Но того Трамп рассматривал как «жертву Байдена», а Мадуро он выпускать не собирается. Да и образ Мадуро в США демонизирован – для американского общественного мнения он выглядит главой наркомафии. Тогда как об Эрнандесе население США осведомлено не было.
Куда более обоснованными выглядят предположения о том, что США не только обзавелись собственным агентом в ближайшем окружении Мадуро (это и не скрывается), но и договорились с частью венесуэльской правящей элиты. Режим Мадуро никогда не носил персоналистского характера, популярность лидера была связана с его ролью соратника и преемника Уго Чавеса. Исчезновение с политической арены Мадуро не означает конца «чавесистского» движения, которое, хотя и не пользуется поддержкой большинства венесуэльцев, но обладает серьезной опорой в стране – и в армии, и среди беднейших слоев населения.
Империализм Трампа не сталкивается пока с неприемлемым для него уровнем недовольства. Европа и ранее нередко сдержанно относилась к односторонним американским военным акциям. Маргарет Тэтчер была недовольна, когда США без ее согласия провели военную операцию на Гренаде, хотя номинальным главой этого государства была королева Елизавета II. Но на стратегическом американо-британском партнерстве этот эпизод не сказался. Китай идти на столкновение с США не намерен.
Интересны настроения жителей стран Латинской Америки. В прошлом году Трамп вмешивался в политические процессы в Аргентине и Гондураса, заявляя о желательном для него исходе выборов и угрожая прекратить финансовую помощь, если он окажется иным. В прежние времена такая прямолинейность привела бы к массовым протестам – сейчас ничего подобного нет. И в обоих случаях он добился успеха (в Аргентине довольно неожиданного).
Если в прошлые годы молодежь шла бунтовать на площади, то сейчас она «сидит в телефонах». А немалая часть населения не прочь получить небольшую долю от тех преференций, которые обещает Трамп. Видимо, эти обстоятельства сыграли свою роль в принятии Трампом решения о захвате Мадуро.
Алексей Макаркин
Трехчасовая операция Дональда Трампа в Венесуэле демонстрирует, что США при нынешнем президенте действуют в логике империализма, казалось бы, ушедшего в историю. Мир для Трампа однополярен, что он и демонстрирует и своим миротворчеством, и силовыми акциями. Президент США не только не скрывает, но всячески подчеркивает, что заинтересован в контроле над природными ресурсами, будь то нефть (как в Венесуэле) или редкоземельные металлы. Международное право его не интересует.
В Латинской Америке Трамп воскрешает доктрину Монро в ее наиболее радикальном варианте – «большой дубинки», выдвинутом Теодором Рузвельтом. Но в отличие от начала ХХ века, амбиции США распространяются далеко за пределы западного полушария. Операция в Венесуэле была ненадолго отложена из-за удара в Нигерии, а уже в нынешнем году Трамп успел выступить с угрозой Ирану, по ядерным объектам которого США ударили в 2025-м.
Империализм США имеет ограничения. Опыт Афганистана и Ирака показал, что направлять в чужую страну военный контингент опасно – можно там завязнуть. Да и в случае с Венесуэлой прямое столкновение с боливарианской армией было чревато немалыми потерями, что категорически неприемлемо для американских избирателей в целом и для изоляционистски настроенного MAGA-электората в особенности. Поэтому США предпочли действовать иначе – посредством короткой спецоперации.
Сюрреалистическая версия о том, что Николас Мадуро сговорился с США и организовал собственный арест, восходит к венесуэльской оппозиции и лишена оснований. У Мадуро была возможность покинуть страну, он вел переговоры с США, довольно долго пытался торговаться, чем, похоже, еще более разозлил Трампа. Но главное – из американской тюрьмы очень трудно выйти. Бывший лидер Панамы Мануэль Норьега отсидел в ней 20 лет и был освобожден лишь для того, чтобы оказаться во французской, а затем в панамской тюрьмах.
Конечно, остается возможность помилования – как это произошло в конце прошлого года с бывшим гондурасским президентом Хуаном Орландо Эрнандесом. Но того Трамп рассматривал как «жертву Байдена», а Мадуро он выпускать не собирается. Да и образ Мадуро в США демонизирован – для американского общественного мнения он выглядит главой наркомафии. Тогда как об Эрнандесе население США осведомлено не было.
Куда более обоснованными выглядят предположения о том, что США не только обзавелись собственным агентом в ближайшем окружении Мадуро (это и не скрывается), но и договорились с частью венесуэльской правящей элиты. Режим Мадуро никогда не носил персоналистского характера, популярность лидера была связана с его ролью соратника и преемника Уго Чавеса. Исчезновение с политической арены Мадуро не означает конца «чавесистского» движения, которое, хотя и не пользуется поддержкой большинства венесуэльцев, но обладает серьезной опорой в стране – и в армии, и среди беднейших слоев населения.
Империализм Трампа не сталкивается пока с неприемлемым для него уровнем недовольства. Европа и ранее нередко сдержанно относилась к односторонним американским военным акциям. Маргарет Тэтчер была недовольна, когда США без ее согласия провели военную операцию на Гренаде, хотя номинальным главой этого государства была королева Елизавета II. Но на стратегическом американо-британском партнерстве этот эпизод не сказался. Китай идти на столкновение с США не намерен.
Интересны настроения жителей стран Латинской Америки. В прошлом году Трамп вмешивался в политические процессы в Аргентине и Гондураса, заявляя о желательном для него исходе выборов и угрожая прекратить финансовую помощь, если он окажется иным. В прежние времена такая прямолинейность привела бы к массовым протестам – сейчас ничего подобного нет. И в обоих случаях он добился успеха (в Аргентине довольно неожиданного).
Если в прошлые годы молодежь шла бунтовать на площади, то сейчас она «сидит в телефонах». А немалая часть населения не прочь получить небольшую долю от тех преференций, которые обещает Трамп. Видимо, эти обстоятельства сыграли свою роль в принятии Трампом решения о захвате Мадуро.
Алексей Макаркин
Кинопрокат-2025: предпочтения россиян.
Предсказуемо первые места – у январских премьер. В 2025 году ими были «Волшебник Изумрудного города. Дорога из желтого кирпича» (единственный фильм в российском прокате прошлого года, получивший свыше 3 млрд рублей) и «Финист. Первый богатырь», доходность которого зашкалила за 2,5 млрд. Вместе они получили более 6 млрд рублей. Это неудивительно, так как начало января – лучшее время для кинопрокатчиков, аналогов которому нет в другие месяцы. Детские каникулы накладываются на длинные выходные у родителей. И в это время нет никаких пиратских голливудских премьер, дабы не создавать конкуренцию отечественным блокбастерам, выпускаемым на экраны к радости детворы.
Дальнейшие места в рейтинге доходности фильмов выглядят более интересно. Сразу отметим, что ни один фильм, выпущенный вне январского триумфального времени, не преодолел планку в 2 млрд рублей. В прошлом году таковой стала картина «Мастер и Маргарита», несмотря на возрастной рейтинг «18+» и активную критику фильма в печатных медиа и Интернете. Тогда на него пошла читающая и почитающая Михаила Булгакова интеллигенция крупных городов, что и обеспечило высокий результат. А к критике она относилась по давнему принципу «Значит, хорошие сапоги, надо брать».
Сейчас же на третьем месте оказался американский блокбастер «Иллюзия обмана 3», собравший 1,79 млрд рублей, несмотря на то что демонстрировался в ноябре, причем уже после 4 ноября, когда выходные обеспечивают рост аудитории. «Иллюзия обмана 3» стала таким образом подарком для кинопрокатчиков – как в позднесталинское время «малокартинья» таким подарком стал «Тарзан», спасавший кассу советских кинотеатров. Впрочем, сейчас «малокартинья» нет, но многие фильмы кинобизнес сильно разочаровывают.
На четвертом месте – «Пророк. История Александра Пушкина» (1,63 млрд), вызвавший массу споров фильм, где «наше всё» становится репером. Как и в случае с «Мастером и Маргаритой» было множество инвектив – а фильм собрал кассу. Если не принимать во внимание теорию о том, что купившие билеты разбегались с фильма (динамика посещаемости свидетельствует о том, что у «Пророка» оказалось неплохое «сарафанное радио»), то можно сделать вывод: такой Пушкин, по крайней мере, заинтересовал аудиторию своей необычностью.
На пятом месте несколько неожиданно - фильм «Батя 2. Дед» (1,59 млрд) - трогательная жизненная история об общении представителей разных поколений. Тема семьи и связи поколений людей привлекала всегда. И на Евгения Цыганова зрители ходят – тем более, что здесь он в необычной для себя «возрастной» роли. Фильм «зацепил», что всегда важно.
Шестое место – у военного фильма «Август» (1,56 млрд). Владимир Богомолов с его романом «В августе сорок четвертого» - для советских поколений автор культовый. Потому что и суровую прозу войны показал, и профессиональные тайны приоткрыл, и без «чернухи» обошелся, и в конце наши победили. Фильм же отличается от привычных с советского времени военных картин, включая даже элементы мистики – но, быть может, это и сыграло роль в том, что зритель на него пошел.
Седьмое и восьмое места – у конкурировавших друг с другом «Горыныча» (1,53 млрд) и «Алисы в стране чудес» (1,23 млрд). Конкуренцию выиграл первый, но и «Алиса» получила в прокате свыше миллиарда. Здесь зритель просто хотел отдохнуть с детьми. «Горыныч» детям понравился больше.
На девятом месте – «Кракен» (1,13 млрд, но при бюджете в 1,1 млрд) – соединение патриотической темы и фантастики, где превалирует фантастическая составляющая про арктическое чудовище, самим своим наименованием напоминающее о Голливуде.
Остальные фильмы не перешли уровня в миллиард рублей. Так что симпатии зрителя – на стороне кино, которое может отвлечь от трудностей и стрессов текущей жизни. Люди идут в кино не для того, чтобы думать о насущном – они востребуют мир иллюзий или позитивных воспоминаний. То же самое наблюдается и в наступившем году, где в январские благостные дни свои миллиарды берут «Чебурашка-2» (вне конкуренции - ясно, что это будет кассовый фильм года), «Простоквашино» и «Буратино».
Алексей Макаркин
Предсказуемо первые места – у январских премьер. В 2025 году ими были «Волшебник Изумрудного города. Дорога из желтого кирпича» (единственный фильм в российском прокате прошлого года, получивший свыше 3 млрд рублей) и «Финист. Первый богатырь», доходность которого зашкалила за 2,5 млрд. Вместе они получили более 6 млрд рублей. Это неудивительно, так как начало января – лучшее время для кинопрокатчиков, аналогов которому нет в другие месяцы. Детские каникулы накладываются на длинные выходные у родителей. И в это время нет никаких пиратских голливудских премьер, дабы не создавать конкуренцию отечественным блокбастерам, выпускаемым на экраны к радости детворы.
Дальнейшие места в рейтинге доходности фильмов выглядят более интересно. Сразу отметим, что ни один фильм, выпущенный вне январского триумфального времени, не преодолел планку в 2 млрд рублей. В прошлом году таковой стала картина «Мастер и Маргарита», несмотря на возрастной рейтинг «18+» и активную критику фильма в печатных медиа и Интернете. Тогда на него пошла читающая и почитающая Михаила Булгакова интеллигенция крупных городов, что и обеспечило высокий результат. А к критике она относилась по давнему принципу «Значит, хорошие сапоги, надо брать».
Сейчас же на третьем месте оказался американский блокбастер «Иллюзия обмана 3», собравший 1,79 млрд рублей, несмотря на то что демонстрировался в ноябре, причем уже после 4 ноября, когда выходные обеспечивают рост аудитории. «Иллюзия обмана 3» стала таким образом подарком для кинопрокатчиков – как в позднесталинское время «малокартинья» таким подарком стал «Тарзан», спасавший кассу советских кинотеатров. Впрочем, сейчас «малокартинья» нет, но многие фильмы кинобизнес сильно разочаровывают.
На четвертом месте – «Пророк. История Александра Пушкина» (1,63 млрд), вызвавший массу споров фильм, где «наше всё» становится репером. Как и в случае с «Мастером и Маргаритой» было множество инвектив – а фильм собрал кассу. Если не принимать во внимание теорию о том, что купившие билеты разбегались с фильма (динамика посещаемости свидетельствует о том, что у «Пророка» оказалось неплохое «сарафанное радио»), то можно сделать вывод: такой Пушкин, по крайней мере, заинтересовал аудиторию своей необычностью.
На пятом месте несколько неожиданно - фильм «Батя 2. Дед» (1,59 млрд) - трогательная жизненная история об общении представителей разных поколений. Тема семьи и связи поколений людей привлекала всегда. И на Евгения Цыганова зрители ходят – тем более, что здесь он в необычной для себя «возрастной» роли. Фильм «зацепил», что всегда важно.
Шестое место – у военного фильма «Август» (1,56 млрд). Владимир Богомолов с его романом «В августе сорок четвертого» - для советских поколений автор культовый. Потому что и суровую прозу войны показал, и профессиональные тайны приоткрыл, и без «чернухи» обошелся, и в конце наши победили. Фильм же отличается от привычных с советского времени военных картин, включая даже элементы мистики – но, быть может, это и сыграло роль в том, что зритель на него пошел.
Седьмое и восьмое места – у конкурировавших друг с другом «Горыныча» (1,53 млрд) и «Алисы в стране чудес» (1,23 млрд). Конкуренцию выиграл первый, но и «Алиса» получила в прокате свыше миллиарда. Здесь зритель просто хотел отдохнуть с детьми. «Горыныч» детям понравился больше.
На девятом месте – «Кракен» (1,13 млрд, но при бюджете в 1,1 млрд) – соединение патриотической темы и фантастики, где превалирует фантастическая составляющая про арктическое чудовище, самим своим наименованием напоминающее о Голливуде.
Остальные фильмы не перешли уровня в миллиард рублей. Так что симпатии зрителя – на стороне кино, которое может отвлечь от трудностей и стрессов текущей жизни. Люди идут в кино не для того, чтобы думать о насущном – они востребуют мир иллюзий или позитивных воспоминаний. То же самое наблюдается и в наступившем году, где в январские благостные дни свои миллиарды берут «Чебурашка-2» (вне конкуренции - ясно, что это будет кассовый фильм года), «Простоквашино» и «Буратино».
Алексей Макаркин
Иран: эволюция протеста.
Иранская политическая система основывалась на идеологии, силе и внутриэлитном балансе. Идеология важна для людей, помнящих режим шаха с неуважением к исламу (шах искал легитимность в монархии Кира Великого), социальным расслоением, высокой коррупцией и массовыми нарушениями прав человека – то есть оборотной стороной авторитарной модернизации. Альтернативой стал не просто ислам, а предложенная аятоллой Хомейни революционная идеология политического ислама. Но Хомейни умер в 1989-м, его наиболее яркий сподвижник, аятолла Мутаххари, был убит десятью годами раньше. Аятолла Хаменеи – администратор (президент военного времени в 1980-е годы), политик, но никак не идеолог.
Революционная идеология стала выдыхаться, особенно на фоне социального расслоения, высокой коррупции и массовых нарушений прав человека – уже как оборотной стороны исламского режима. А со сменой поколений усиливалась ностальгия по шахскому режиму. Вначале в связи с апелляцией к модернизаторскому опыту Резы-шаха – основателя династии Пехлеви, который проводил реформы по аналогии с Кемалем Ататюрком в Турции. А затем и Реза Кир Пехлеви превратился из главы маловлиятельной монархической эмиграции в ориентир для многих протестующих. Нынешние протесты, как и прошлые, не имеют внутренних лидеров, но их участники часто требуют реставрации династии Пехлеви.
Кстати, в 1979 году тогдашние протестующие сравнивали шаха с Язидом – символом тирании для шиитов, вторым халифом Омейядского халифата, при котором был убит Хусейн ибн Али, внук пророка Мухаммеда и третий имам шиитов. Участники нынешних протестов сравнивают рахбара Хаменеи с Заххаком, злым змеиным царем из персидской мифологии. Эти небольшие штрихи показывают изменение отношения городской молодежи к исламу. Тем более, что даже Мутаххари не мог игнорировать огромный вклад Фирдоуси – автора «Шахнаме» - в иранскую культуру. Только для него он был прежде всего набожным мусульманином, а для оппонентов нынешнего режима (как и для династии Пехлеви) творчество Фирдоуси – важнейшая часть национальной идентичности, альтернативной исламской.
Внутриэлитный баланс претерпевал эрозию с 2009 года, когда реформаторы не признали победу Махмуда Ахмадинежада, избранного на второй срок. Оппозиционное «зеленое движение» тогда выступало под исламскими лозунгами, а его лидером был Мир Хосейн Мусави, премьер-министр военного времени. Тогда средний класс крупных городов столкнулся не только с силовиками из КСИР, но и с провинциальной беднотой, из которой комплектуется организация «Басидж». После поражения реформаторов произошло исключение радикальной их части из иранской политики. Хаменеи, который и раньше тяготел к консерваторам, перестал им доверять.
Реформаторы были у власти в 2013-2021 годах, но их возможности оставались крайне ограниченными. А срыв ядерной сделки, заключенной при Обаме и расторгнутой в первый срок Трампа, положил конец планам оздоровления экономики в результате снятия санкций. В этих условиях Хаменеи сделал ставку на доминирование консерваторов, что нашло отражение не только в результатах президентских (2021-го) и парламентских (2024-го) выборов, но и в исключении из электорального процесса не только наиболее радикальной части реформаторов, но и большинства влиятельных фигур реформаторского лагеря.
Однако доминирующие консерваторы оказались неспособны справиться с нарастающими экономическими проблемами. После гибели консервативного президента Эбрахима Раиси новые президентские выборы оказались протестными – люди голосовали за допущенного к выборам единственного, пусть и слабого, реформаторского кандидата Масуда Пезешкиана. Но он мало на что влияет и почти ничего не может изменить. К оппозиции присоединились недовольные торговцы тегеранского базара – традиционно влиятельная сила в иранском обществе. Растет недовольство и жителей провинции. В этих условиях разочарование распространяется на весь политический класс – это также причина востребованности Резы Кира Пехлеви.
Так что из трех компонентов остается сила, что существенно повышает системные риски.
Алексей Макаркин
Иранская политическая система основывалась на идеологии, силе и внутриэлитном балансе. Идеология важна для людей, помнящих режим шаха с неуважением к исламу (шах искал легитимность в монархии Кира Великого), социальным расслоением, высокой коррупцией и массовыми нарушениями прав человека – то есть оборотной стороной авторитарной модернизации. Альтернативой стал не просто ислам, а предложенная аятоллой Хомейни революционная идеология политического ислама. Но Хомейни умер в 1989-м, его наиболее яркий сподвижник, аятолла Мутаххари, был убит десятью годами раньше. Аятолла Хаменеи – администратор (президент военного времени в 1980-е годы), политик, но никак не идеолог.
Революционная идеология стала выдыхаться, особенно на фоне социального расслоения, высокой коррупции и массовых нарушений прав человека – уже как оборотной стороны исламского режима. А со сменой поколений усиливалась ностальгия по шахскому режиму. Вначале в связи с апелляцией к модернизаторскому опыту Резы-шаха – основателя династии Пехлеви, который проводил реформы по аналогии с Кемалем Ататюрком в Турции. А затем и Реза Кир Пехлеви превратился из главы маловлиятельной монархической эмиграции в ориентир для многих протестующих. Нынешние протесты, как и прошлые, не имеют внутренних лидеров, но их участники часто требуют реставрации династии Пехлеви.
Кстати, в 1979 году тогдашние протестующие сравнивали шаха с Язидом – символом тирании для шиитов, вторым халифом Омейядского халифата, при котором был убит Хусейн ибн Али, внук пророка Мухаммеда и третий имам шиитов. Участники нынешних протестов сравнивают рахбара Хаменеи с Заххаком, злым змеиным царем из персидской мифологии. Эти небольшие штрихи показывают изменение отношения городской молодежи к исламу. Тем более, что даже Мутаххари не мог игнорировать огромный вклад Фирдоуси – автора «Шахнаме» - в иранскую культуру. Только для него он был прежде всего набожным мусульманином, а для оппонентов нынешнего режима (как и для династии Пехлеви) творчество Фирдоуси – важнейшая часть национальной идентичности, альтернативной исламской.
Внутриэлитный баланс претерпевал эрозию с 2009 года, когда реформаторы не признали победу Махмуда Ахмадинежада, избранного на второй срок. Оппозиционное «зеленое движение» тогда выступало под исламскими лозунгами, а его лидером был Мир Хосейн Мусави, премьер-министр военного времени. Тогда средний класс крупных городов столкнулся не только с силовиками из КСИР, но и с провинциальной беднотой, из которой комплектуется организация «Басидж». После поражения реформаторов произошло исключение радикальной их части из иранской политики. Хаменеи, который и раньше тяготел к консерваторам, перестал им доверять.
Реформаторы были у власти в 2013-2021 годах, но их возможности оставались крайне ограниченными. А срыв ядерной сделки, заключенной при Обаме и расторгнутой в первый срок Трампа, положил конец планам оздоровления экономики в результате снятия санкций. В этих условиях Хаменеи сделал ставку на доминирование консерваторов, что нашло отражение не только в результатах президентских (2021-го) и парламентских (2024-го) выборов, но и в исключении из электорального процесса не только наиболее радикальной части реформаторов, но и большинства влиятельных фигур реформаторского лагеря.
Однако доминирующие консерваторы оказались неспособны справиться с нарастающими экономическими проблемами. После гибели консервативного президента Эбрахима Раиси новые президентские выборы оказались протестными – люди голосовали за допущенного к выборам единственного, пусть и слабого, реформаторского кандидата Масуда Пезешкиана. Но он мало на что влияет и почти ничего не может изменить. К оппозиции присоединились недовольные торговцы тегеранского базара – традиционно влиятельная сила в иранском обществе. Растет недовольство и жителей провинции. В этих условиях разочарование распространяется на весь политический класс – это также причина востребованности Резы Кира Пехлеви.
Так что из трех компонентов остается сила, что существенно повышает системные риски.
Алексей Макаркин
Майя Санду создала информационный повод, которому гарантировано продолжительная дискуссия, как внутри молдавского общества, так и за пределами Молдовы.
«Если бы у нас был референдум, я бы проголосовала за объединение с Румынией. Посмотрите, что происходит в мире. Такой маленькой стране, как Молдова, становится все труднее выживать как демократической, суверенной стране». – заявила Санду в интервью известному британскому подкасту «The Rest is Politics».
Тема «великой унири» (объединения Молдовы и Румынии в одно государства) обсуждается с большей или меньшей интенсивностью даже не с момента распада СССР, а со времен «поздней перестройки». Во многом и приднестровский политический феномен, и «пробуждение» Гагаузии являются последствиями этой дискуссии, носившей (и носящей поныне) не только (и даже не столько) академический характер. Данный вопрос давно инструментализирован. Для унионистов - это фактор общественно-политической мобилизации, а для молдавенистов – стимул к сопротивлению оппонентам.
Интересно, что сама Санду никогда не скрывала наличие у нее румынского паспорта. Во время избирательных кампаний в соседней стране она публично демонстрировала свою гражданскую и политическую позицию. Однако президент Молдовы в прошлом сильно и не педалировала этот сюжет. Пока шла к власти, больше продвигала антикоррупционные нарративы, а став во главе государства - идеи европейской интеграции и «сдерживания» России. Теперь к борьбе за «цивилизационный выбор» добавляется старый проверенный унионизм?
Здесь есть много нюансов. С одной стороны, многие молдавские граждане в личном качестве уже «объединились» с соседней державой. Порядка 1 млн. человек, включая и президента, и его главного оппонента на последних выборах Александра Стояногло, имеют румынские паспорта. «Румынская идея» внедрена и в официальную историческую и языковую политику. Однако даже Санду вынуждена публично признать: большинство граждан Молдовы не поддерживают объединение двух стран де-юре. Например, по данным социсследования компании IMAS (июнь 2025 года) только 32% респондентов в Молдове поддерживают «унирю», а 41%- нет. В целом же по данным опросов 2024-2025 гг. доля сторонников объединения колеблется в пределах одной трети опрошенных.
Однако тема «унири» снова актуализирована. И не политиками-маргиналами, а первым лицом республики. С оговорками и нюансами, но все же! Как минимум, это ставит вопрос о приоритетах высшей власти в стране. И среди них явно не диалог с ПМР и Гагаузией.
Сергей Маркедонов
«Если бы у нас был референдум, я бы проголосовала за объединение с Румынией. Посмотрите, что происходит в мире. Такой маленькой стране, как Молдова, становится все труднее выживать как демократической, суверенной стране». – заявила Санду в интервью известному британскому подкасту «The Rest is Politics».
Тема «великой унири» (объединения Молдовы и Румынии в одно государства) обсуждается с большей или меньшей интенсивностью даже не с момента распада СССР, а со времен «поздней перестройки». Во многом и приднестровский политический феномен, и «пробуждение» Гагаузии являются последствиями этой дискуссии, носившей (и носящей поныне) не только (и даже не столько) академический характер. Данный вопрос давно инструментализирован. Для унионистов - это фактор общественно-политической мобилизации, а для молдавенистов – стимул к сопротивлению оппонентам.
Интересно, что сама Санду никогда не скрывала наличие у нее румынского паспорта. Во время избирательных кампаний в соседней стране она публично демонстрировала свою гражданскую и политическую позицию. Однако президент Молдовы в прошлом сильно и не педалировала этот сюжет. Пока шла к власти, больше продвигала антикоррупционные нарративы, а став во главе государства - идеи европейской интеграции и «сдерживания» России. Теперь к борьбе за «цивилизационный выбор» добавляется старый проверенный унионизм?
Здесь есть много нюансов. С одной стороны, многие молдавские граждане в личном качестве уже «объединились» с соседней державой. Порядка 1 млн. человек, включая и президента, и его главного оппонента на последних выборах Александра Стояногло, имеют румынские паспорта. «Румынская идея» внедрена и в официальную историческую и языковую политику. Однако даже Санду вынуждена публично признать: большинство граждан Молдовы не поддерживают объединение двух стран де-юре. Например, по данным социсследования компании IMAS (июнь 2025 года) только 32% респондентов в Молдове поддерживают «унирю», а 41%- нет. В целом же по данным опросов 2024-2025 гг. доля сторонников объединения колеблется в пределах одной трети опрошенных.
Однако тема «унири» снова актуализирована. И не политиками-маргиналами, а первым лицом республики. С оговорками и нюансами, но все же! Как минимум, это ставит вопрос о приоритетах высшей власти в стране. И среди них явно не диалог с ПМР и Гагаузией.
Сергей Маркедонов
«В Тегеране формируется восприятие, согласно которому Армения превращается в центр деятельности сил, враждебно настроенных по отношению к Ирану». Эту позицию сформулировал 14 января на своей пресс-конференции Халил Ширголами, посол Исламской республики в Ереване.
В своей должности иранский дипломат служит всего несколько месяцев. О его назначении стало известно в последние дни октября 2025 года. Ширголами сменил на посту посла Ирана в Армении Мехди Собхани. Более того, служба в Ереване стала первым посольским назначением нового диппредставителя Тегерана, ранее пиком его карьеры была позиция иранского генерального консула в китайском Гуанчжоу.
Но растущая региональная и международная турбулентность практически сразу же заставила Ширголами использовать в своем арсенале не только политически корректные формулировки, но и жесткие оценки. Какие же сюжеты спровоцировали жесткую отповедь дипломата? Понятное дело, никакой самодеятельности, все точки и запятые были согласованы с руководством Исламской республики.
«Группа людей имеет возможность и им дается зеленый свет, чтобы они приходили к зданию посольства Ирана в Армении и выступали с неуважительными и оскорбительными заявлениями», - заявил Ширголами. Иранский посол, таким образом, отправил недвусмысленный сигнал армянскому руководству. Его отстраненность от внутренней ситуации в Иране воспринимаются едва ли не как мягкая форма солидаризации с позицией западных государств. Участники массовых акций у иранского посольства в Ереване, очевидно, поддерживают организаторов оппозиционных протестов в иранских городах. «Мы в самые тяжелые моменты становились рядом с правительством Армении, примеров много», - констатировал посол. Но, по его мнению, (точнее сказать, по мнению официального Тегерана), армянское правительство не явило до сих пор четкости и внятности в своих оценках происходящего в соседней дружественной стране.
Сергей Маркедонов
В своей должности иранский дипломат служит всего несколько месяцев. О его назначении стало известно в последние дни октября 2025 года. Ширголами сменил на посту посла Ирана в Армении Мехди Собхани. Более того, служба в Ереване стала первым посольским назначением нового диппредставителя Тегерана, ранее пиком его карьеры была позиция иранского генерального консула в китайском Гуанчжоу.
Но растущая региональная и международная турбулентность практически сразу же заставила Ширголами использовать в своем арсенале не только политически корректные формулировки, но и жесткие оценки. Какие же сюжеты спровоцировали жесткую отповедь дипломата? Понятное дело, никакой самодеятельности, все точки и запятые были согласованы с руководством Исламской республики.
«Группа людей имеет возможность и им дается зеленый свет, чтобы они приходили к зданию посольства Ирана в Армении и выступали с неуважительными и оскорбительными заявлениями», - заявил Ширголами. Иранский посол, таким образом, отправил недвусмысленный сигнал армянскому руководству. Его отстраненность от внутренней ситуации в Иране воспринимаются едва ли не как мягкая форма солидаризации с позицией западных государств. Участники массовых акций у иранского посольства в Ереване, очевидно, поддерживают организаторов оппозиционных протестов в иранских городах. «Мы в самые тяжелые моменты становились рядом с правительством Армении, примеров много», - констатировал посол. Но, по его мнению, (точнее сказать, по мнению официального Тегерана), армянское правительство не явило до сих пор четкости и внятности в своих оценках происходящего в соседней дружественной стране.
Сергей Маркедонов
О ситуации в Иране.
1. Иранская власть применила оставшийся в ее распоряжении силовой ресурс и восстановила контроль за ситуацией в стране. В то же время политический диалог выглядит невозможным, причем не только из-за жесткой позиции консерваторов и силовиков, группирующихся вокруг рахбара Хаменеи. Диалог вести не с кем, так как у недовольных нет собственной политической силы и единого руководства.
2. Ключевой момент протестов – публичное массовое отрицание основных принципов исламской республики, наследия аятоллы Хомейни, следование которого является консенсусным для всего иранского политического класса, от крайних консерваторов до наиболее последовательных реформаторов. Вся иранская политическая система основана на этом консенсусе, передача власти на очередных президентских выборах происходит строго в его рамках. Любые кандидаты (в президенты, депутаты), по поводу которых есть малейшие подозрения в «выпадении» из консенсуса, не допускаются к выборам. Впрочем, в последнее время такие исключения распространяются и на реформаторов, подчеркивающих свою верность заветам Хомейни, но интерпретирующим их иначе, чем консерваторы. Система стала менее гибкой.
3. С отрицанием наследия Хомейни связан и поиск альтернатив. Либеральная альтернатива, связанная с традицией национализировавшего иранскую нефть премьера в 1951-1953 годах Мохаммеда Моссадыка, разгромлена, ее ведущие участники, легитимность которых определялась личным сотрудничеством с легендарным Моссадыком, давно скончались. Попытка соединения моссадыковского либерализма и ислама, предпринятая первым премьером республики Мехди Базарганом, потерпела неудачу – Хомейни поначалу терпел ее, но затем отверг. Массовой же поддержки она никогда не имела.
4. В связи с этим в поисках альтернативы протестующие стали искать выход в монархии Пехлеви, с которой связана авторитарная модернизация страны в ХХ веке, строительство заводов, открытие университетов и т.д. Но нынешний глава династии Пехлеви, принц Реза, с 1978 года живет в США и оторван от иранских политических реалий. Его громкие заявления диссонируют как с незначительным влиянием на происходящие события, так и с собственными личностными качествами. За все время пребывания в эмиграции он не продемонстрировал лидерских талантов, а сама монархическая эмиграция не представляет серьезной политической силы после убийства в 1984 году ее главной реальной фигуры, генерала Голяма Али Овейси. Но другой фигуры для аккумуляции «реставраторских» настроений, основанных к тому же не на харизматическом, а на традиционном типе легитимности, просто нет. А для традиционного типа легитимности лидеру монархического движения не обязательно быть сильной личностью (хотя в переломные моменты и очень желательно).
5. Дональд Трамп уже давно не дифференцирует нынешнюю иранскую политическую элиту – для него реформаторы не лучше консерваторов. Контакты главы МИД Ирана реформатора Аббаса Аракчи со Стивом Уиткоффом пока не имели развития, зато Уиткофф встретился с Резой Пехлеви. Трамп объявил о прекращении контактов с иранскими чиновниками и открыто призвал «иранских патриотов» продолжать протесты и «брать под контроль свои институты». Более того, он заявил, что «помощь уже в пути». Похоже, что после того, как ему удалось без потерь схватить Николаса Мадуро, Трамп стал более жестким – хотя понятно, что и иранские власти учтут венесуэльский прецедент.
6. Пока что Трамп стремится изолировать Иран экономически – он объявил об «окончательном и бесповоротном указе», согласно которому любая страна, ведущая бизнес с Ираном, будет платить пошлины в размере 25% по всем бизнес-операциям с США. Но вряд ли он ограничится только этим. Трамп сильно мотивирован и политически, и экономически для того, чтобы ударить по «нефтяному» Ирану. Вопрос только в оценке многочисленных рисков как военного, так политического характера – от возможности еще большей большей радикализации иранского режима до вероятных в этом случае ударов Ирана по Израилю и американским военным объектам.
Алексей Макаркин
1. Иранская власть применила оставшийся в ее распоряжении силовой ресурс и восстановила контроль за ситуацией в стране. В то же время политический диалог выглядит невозможным, причем не только из-за жесткой позиции консерваторов и силовиков, группирующихся вокруг рахбара Хаменеи. Диалог вести не с кем, так как у недовольных нет собственной политической силы и единого руководства.
2. Ключевой момент протестов – публичное массовое отрицание основных принципов исламской республики, наследия аятоллы Хомейни, следование которого является консенсусным для всего иранского политического класса, от крайних консерваторов до наиболее последовательных реформаторов. Вся иранская политическая система основана на этом консенсусе, передача власти на очередных президентских выборах происходит строго в его рамках. Любые кандидаты (в президенты, депутаты), по поводу которых есть малейшие подозрения в «выпадении» из консенсуса, не допускаются к выборам. Впрочем, в последнее время такие исключения распространяются и на реформаторов, подчеркивающих свою верность заветам Хомейни, но интерпретирующим их иначе, чем консерваторы. Система стала менее гибкой.
3. С отрицанием наследия Хомейни связан и поиск альтернатив. Либеральная альтернатива, связанная с традицией национализировавшего иранскую нефть премьера в 1951-1953 годах Мохаммеда Моссадыка, разгромлена, ее ведущие участники, легитимность которых определялась личным сотрудничеством с легендарным Моссадыком, давно скончались. Попытка соединения моссадыковского либерализма и ислама, предпринятая первым премьером республики Мехди Базарганом, потерпела неудачу – Хомейни поначалу терпел ее, но затем отверг. Массовой же поддержки она никогда не имела.
4. В связи с этим в поисках альтернативы протестующие стали искать выход в монархии Пехлеви, с которой связана авторитарная модернизация страны в ХХ веке, строительство заводов, открытие университетов и т.д. Но нынешний глава династии Пехлеви, принц Реза, с 1978 года живет в США и оторван от иранских политических реалий. Его громкие заявления диссонируют как с незначительным влиянием на происходящие события, так и с собственными личностными качествами. За все время пребывания в эмиграции он не продемонстрировал лидерских талантов, а сама монархическая эмиграция не представляет серьезной политической силы после убийства в 1984 году ее главной реальной фигуры, генерала Голяма Али Овейси. Но другой фигуры для аккумуляции «реставраторских» настроений, основанных к тому же не на харизматическом, а на традиционном типе легитимности, просто нет. А для традиционного типа легитимности лидеру монархического движения не обязательно быть сильной личностью (хотя в переломные моменты и очень желательно).
5. Дональд Трамп уже давно не дифференцирует нынешнюю иранскую политическую элиту – для него реформаторы не лучше консерваторов. Контакты главы МИД Ирана реформатора Аббаса Аракчи со Стивом Уиткоффом пока не имели развития, зато Уиткофф встретился с Резой Пехлеви. Трамп объявил о прекращении контактов с иранскими чиновниками и открыто призвал «иранских патриотов» продолжать протесты и «брать под контроль свои институты». Более того, он заявил, что «помощь уже в пути». Похоже, что после того, как ему удалось без потерь схватить Николаса Мадуро, Трамп стал более жестким – хотя понятно, что и иранские власти учтут венесуэльский прецедент.
6. Пока что Трамп стремится изолировать Иран экономически – он объявил об «окончательном и бесповоротном указе», согласно которому любая страна, ведущая бизнес с Ираном, будет платить пошлины в размере 25% по всем бизнес-операциям с США. Но вряд ли он ограничится только этим. Трамп сильно мотивирован и политически, и экономически для того, чтобы ударить по «нефтяному» Ирану. Вопрос только в оценке многочисленных рисков как военного, так политического характера – от возможности еще большей большей радикализации иранского режима до вероятных в этом случае ударов Ирана по Израилю и американским военным объектам.
Алексей Макаркин
Никол Пашинян выступил на конференции «Армения и мир на перекрестке рисков и возможностей». Его спич можно рассматривать не просто как политическую презентацию. Любой политик выступает именно в этом жанре, так как заботится о сохранении власти, а не об академической объективности. Но «январские тезисы» Пашиняна - это своеобразная «сверка часов» и постановка задач на 2026 год. Год главных выборов пятилетия!
Название конференции бьет в цель! Концепт Армении, как «перекрестка мира» является одной из главных идеологем нынешней власти республики. При этом мир имеет двойное значение, как состояние, противоположное войне, и как международное сообщество, в котором у Армении будет своя особая ниша.
Что же предпринимает Ереван для обустройства этого «перекрестка»? Армения не планирует разрывать интеграционных связей в Евразии. И ЕАЭС, и ОДКБ пока что, по мнению Пашиняна остаются теми структурами, в которых членство его страны будет сохранено. Конечно, от четкой нюансировки не уйти. Евразийский экономический союз явно ближе Пашиняну, хотя он и не скрывает намерений присоединиться в некоторой перспективе к ЕС. ОДКБ подвергается критике, хотя и «без фанатизма» (в прошлом премьер слишком «переборщил» по части демонизации этого объединения). Сегодня Организацию упрекают в создании помех для закупок иностранного вооружения. Впрочем, такая оценка выглядит мнением из сегодняшнего дня, не учитывающим все сложности трансформации армяно-российских отношений в прошлом. Повторимся, политик- не историк, не экономист и не политолог, он решает совсем другие задачи!
Многое в выступлении Пашиняна посвящено достижению мира с Азербайджаном. И здесь практически один «позитив». И работа по демаркации и делимитации идет «опережающими темпами», и «маршрут Трампа» «идет по плану», и с Турцией не за горами полная «нормализация». Между тем, многие детали американского проекта не ясны. Отсюда, наверное, и задержка с четкой реакцией Москвы, которую одни ждут с надеждой, а другие- с опасением. Но премьеру Армении важно показать своим избирателям и колеблющимся гражданам: мир не за горами, и кроме правящей партии никто не в состоянии его обеспечить. На эту цель работает и своеобразная мини-рекламная кампания относительно инвестиционного климата, проведенная главой армянского кабмина.
Сергей Маркедонов
Название конференции бьет в цель! Концепт Армении, как «перекрестка мира» является одной из главных идеологем нынешней власти республики. При этом мир имеет двойное значение, как состояние, противоположное войне, и как международное сообщество, в котором у Армении будет своя особая ниша.
Что же предпринимает Ереван для обустройства этого «перекрестка»? Армения не планирует разрывать интеграционных связей в Евразии. И ЕАЭС, и ОДКБ пока что, по мнению Пашиняна остаются теми структурами, в которых членство его страны будет сохранено. Конечно, от четкой нюансировки не уйти. Евразийский экономический союз явно ближе Пашиняну, хотя он и не скрывает намерений присоединиться в некоторой перспективе к ЕС. ОДКБ подвергается критике, хотя и «без фанатизма» (в прошлом премьер слишком «переборщил» по части демонизации этого объединения). Сегодня Организацию упрекают в создании помех для закупок иностранного вооружения. Впрочем, такая оценка выглядит мнением из сегодняшнего дня, не учитывающим все сложности трансформации армяно-российских отношений в прошлом. Повторимся, политик- не историк, не экономист и не политолог, он решает совсем другие задачи!
Многое в выступлении Пашиняна посвящено достижению мира с Азербайджаном. И здесь практически один «позитив». И работа по демаркации и делимитации идет «опережающими темпами», и «маршрут Трампа» «идет по плану», и с Турцией не за горами полная «нормализация». Между тем, многие детали американского проекта не ясны. Отсюда, наверное, и задержка с четкой реакцией Москвы, которую одни ждут с надеждой, а другие- с опасением. Но премьеру Армении важно показать своим избирателям и колеблющимся гражданам: мир не за горами, и кроме правящей партии никто не в состоянии его обеспечить. На эту цель работает и своеобразная мини-рекламная кампания относительно инвестиционного климата, проведенная главой армянского кабмина.
Сергей Маркедонов
Как Гарри Трумэн хотел купить Гренландию.
Первым американским президентом, который захотел купить Гренландию, был Гарри Трумэн. С таким предложением США непублично выступили в 1946 году, но своего не добились.
Трумэн стал президентом в апреле 1945-го, после смерти Франклина Делано Рузвельта. Некоторые шаги американской администрации при новом лидере (недавнем сенаторе от Миссури, никогда не занимавшимся внешней политикой) были неожиданными для союзников. Так, 8 мая 1945 года Трумэн по рекомендации своих экономических советников подписал указ о прекращении с августа программы ленд-лиза. Он даже предварительно не прочитал документ, который поверг в шок Великобританию – ближайшего союзника США.
В Лондоне не ожидали столь быстрого одностороннего решения и опасались за финансовую стабильность. Пришлось заключать соглашение о кредите, но на этом треволнения не закончились, так как оно зависло в Палате представителей. Прижимистые конгрессмены оглядывались на своих избирателей, которые не понимали, зачем США дают деньги иностранцам, когда война уже закончилось. Соглашение было ратифицировано лишь летом 1946 года – и британцы смогли перевести дух. Так что Дональд Трамп не первый американский президент, шокировавший европейских союзников.
В том же 1946 году началась холодная война, и администрация Трумэна посчитала, что территория Гренландия быть использована для защиты от советских стратегических бомбардировщиков, которые могли бы нанести удары по целям в Северной Америке. США начали переговоры с Данией об использовании Гренландии, и в какой-то момент американская сторона захотела выкупить остров целиком за 100 млн долларов золотом и получение права на разработку месторождения нефти на Аляске. В декабре 1946 года госсекретарь США Джеймс Бирнс предложил такой вариант находившемуся в Нью-Йорке министру иностранных дел Дании Густаву Расмуссену.
Это конфиденциальное предложение шокировало датчан, пожалуй, даже больше, чем британцев прекращение ленд-лиза. Но Расмуссен был профессиональным дипломатом с немалым и разнообразным опытом. В 1917-1918 годах он был сотрудником дипломатической миссии в Петрограде и делегатом по делам военнопленных в Сибири, где навидался всякого. Во время Второй мировой войны Расмуссен являлся советником датского посольства в Лондоне. Он прямо не отверг предложение Бирнса, сказав лишь, что изучит переданный ему документ. Но датское правительство сделало все возможное, чтобы избежать продажи.
Стратегическое командование ВВС разместило на острове авиабазу Туле, которая стала американским форпостом в стратегическом противостоянии с СССР. Также на территории Гренландии была создана база Camp Century - пилотное поселение для проекта «Ледяной червь», конечной целью которого было создание сети стартовых площадок для ядерных ракет, способных выдержать первый ядерный удар. Впрочем, ракеты так и не были поставлены на вооружение – правительство Дании не дало это согласия. Camp Century просуществовала недолго, так как смещавшийся ледник угрожал снести базу (сейчас заброшенный объект погребен под этим ледником).
Но главным стало изменение стратегического подхода администрации Трумэна, которая стала делать ставку на выстраивание союзнических отношений с западноевропейскими странами для противостояния СССР. В 1947 году был обнародован «план Маршалла», в числе получателей помощи оказалась и Дания. В 1949-м при самом активном участии Расмуссена Дания стала одной из стран – основательниц НАТО. Планы покупки Гренландии стали неактуальными – как выяснилось, на время.
Алексей Макаркин
Первым американским президентом, который захотел купить Гренландию, был Гарри Трумэн. С таким предложением США непублично выступили в 1946 году, но своего не добились.
Трумэн стал президентом в апреле 1945-го, после смерти Франклина Делано Рузвельта. Некоторые шаги американской администрации при новом лидере (недавнем сенаторе от Миссури, никогда не занимавшимся внешней политикой) были неожиданными для союзников. Так, 8 мая 1945 года Трумэн по рекомендации своих экономических советников подписал указ о прекращении с августа программы ленд-лиза. Он даже предварительно не прочитал документ, который поверг в шок Великобританию – ближайшего союзника США.
В Лондоне не ожидали столь быстрого одностороннего решения и опасались за финансовую стабильность. Пришлось заключать соглашение о кредите, но на этом треволнения не закончились, так как оно зависло в Палате представителей. Прижимистые конгрессмены оглядывались на своих избирателей, которые не понимали, зачем США дают деньги иностранцам, когда война уже закончилось. Соглашение было ратифицировано лишь летом 1946 года – и британцы смогли перевести дух. Так что Дональд Трамп не первый американский президент, шокировавший европейских союзников.
В том же 1946 году началась холодная война, и администрация Трумэна посчитала, что территория Гренландия быть использована для защиты от советских стратегических бомбардировщиков, которые могли бы нанести удары по целям в Северной Америке. США начали переговоры с Данией об использовании Гренландии, и в какой-то момент американская сторона захотела выкупить остров целиком за 100 млн долларов золотом и получение права на разработку месторождения нефти на Аляске. В декабре 1946 года госсекретарь США Джеймс Бирнс предложил такой вариант находившемуся в Нью-Йорке министру иностранных дел Дании Густаву Расмуссену.
Это конфиденциальное предложение шокировало датчан, пожалуй, даже больше, чем британцев прекращение ленд-лиза. Но Расмуссен был профессиональным дипломатом с немалым и разнообразным опытом. В 1917-1918 годах он был сотрудником дипломатической миссии в Петрограде и делегатом по делам военнопленных в Сибири, где навидался всякого. Во время Второй мировой войны Расмуссен являлся советником датского посольства в Лондоне. Он прямо не отверг предложение Бирнса, сказав лишь, что изучит переданный ему документ. Но датское правительство сделало все возможное, чтобы избежать продажи.
Стратегическое командование ВВС разместило на острове авиабазу Туле, которая стала американским форпостом в стратегическом противостоянии с СССР. Также на территории Гренландии была создана база Camp Century - пилотное поселение для проекта «Ледяной червь», конечной целью которого было создание сети стартовых площадок для ядерных ракет, способных выдержать первый ядерный удар. Впрочем, ракеты так и не были поставлены на вооружение – правительство Дании не дало это согласия. Camp Century просуществовала недолго, так как смещавшийся ледник угрожал снести базу (сейчас заброшенный объект погребен под этим ледником).
Но главным стало изменение стратегического подхода администрации Трумэна, которая стала делать ставку на выстраивание союзнических отношений с западноевропейскими странами для противостояния СССР. В 1947 году был обнародован «план Маршалла», в числе получателей помощи оказалась и Дания. В 1949-м при самом активном участии Расмуссена Дания стала одной из стран – основательниц НАТО. Планы покупки Гренландии стали неактуальными – как выяснилось, на время.
Алексей Макаркин