Наткнувшись на этот литературный пост, я увидела слова, моего любимого Достоевского. И хочу поговорить о тишине.

Мы привыкли думать, что язык — главный инструмент познания. Чем точнее слово, тем ближе мы к истине. Но чем дальше я смотрю, тем отчетливее вижу границу: самое важное всегда ускользает от определений.

Попытки описать любовь, боль, смерть или красоту заката неизбежно превращаются в набор слишком плоских символов. Мы пытаемся поймать ветер сетью. Слова годятся для инструкций и договоров, но там, где начинается подлинное — они бессильны.

Витгенштейн был прав, когда сказал, что о невозможном следует молчать. Но молчание здесь — не капитуляция и не пустота. Это признание того, что есть вещи, которые можно только пережить, но нельзя пересказать.

В эпоху, когда все кричат и требуют внимания, молчание становится самой дорогой роскошью. И, возможно, единственным пространством, где истина может застать тебя врасплох — без лишних слов.

"Портрет молодой женщины", 1869

Художник / Пьер Огюст Кот

Sodom and Gomorrah

Читая недавно дискуссии вокруг переводов Эрнста Юнгера, поймала себя на мысли, насколько важен оттенок. Один нюанс в языке.

Французский перевод Штраубица, при всех его достоинствах, совершает с «тотальной мобилизацией» тонкую подмену. Он приносит в неё излишний фатализм. И в этом мне видится не просто лингвистическая ошибка, а симптом культурного восприятия.

Юнгер писал «Тотальную мобилизацию» не как пророчество о конце света, а как диагноз эпохи и одновременно — как манифест. Да, это пугающе, да, это отрицает либеральный уют, но это — действие. Это воля к форме, даже если форма эта — окопы и стальные шлемы.

Французская же версия, как мне кажется, окрашивает это понятие в тона обречённости. Тотальная мобилизация превращается из задачи в рок. Из модуса воли — в модус судьбы.

Для немецкого уха (и ума) Юнгера, прошедшего окопы, мобилизация — это ещё и свобода. Для французского перевода это звучит как приговор цивилизации, вынесенный без права обжалования. Фатализм снимает ответственность. А тотальная мобилизация без ответственности — это уже не Юнгер, это просто апокалиптика.

Перевод Штраубица лишает концепцию её активного начала.

А вы замечали, как язык переворачивает смыслы? Читаем ли мы того же Юнгера или Хайдеггера в переводах — или до нас доходит только эхо, искажённое стеной чужого синтаксиса?

"Купание", 1868

Художник / Шарль Глейр

Sodom and Gomorrah

Иногда я ловлю себя на мысли, что планирую счастье как бюджет.

Купить красивое бельё - не потому что намечается роман, а потому что у меня завтра сложный разговор с подругой. Заказать любимый суп с трюфелем - не от радости, а как страховку от весенней хандры через две недели. Я закидываю в топку будущего маленькие радости заранее, будто готовлюсь к энергетическому коллапсу.

Это и есть стратегический гедонизм. Когда ты не ждёшь, что удовольствие само свалится на голову, а назначаешь его себе в календарь. Не "когда-нибудь", а в этот четверг в 19:00 - холодный душ, никаких соцсетей и любимые конфеты. Ты обманываешь свой уставший мозг: он думает, что держит планку, а по факту - нежит лапы в тёплой воде.

Подозреваю, что взрослость - это когда перестаёшь ждать подарков от вселенной и начинаешь организовывать их для себя сама. С дедлайном, бюджетом и чётким пониманием: это не слабость, это амортизация души.

В блокноте записано: "суббота 14:00 - час без телефона". Чёрным по белому. Как будто если я не впишу радость в ежедневник, она не имеет права случиться. И знаете...в этом есть свой императив.

Мы привыкли, что должны. Должны быть продуктивными, успешными, подтянутыми. А теперь ещё и должны быть счастливыми. Методично. По графику. С чек-листом из пяти пунктов.

"Выпить кружку пива, потому что я устал и так будет лучше". И вот ты сидишь, принудительно "наслаждаешься", и внутри всё протестует: почему я должна доказывать своей нервной системе, что имею право на передышку без чувства вины?

"Ты обязана быть счастливой".

"Ты должна выжать из выходных максимум".


Звучит как забота, а по факту - то же самое насилие, только в фантике. Не умереть от "надо" - это, знаете ли, тоже моральный долг перед самой собой.

Так что мой категорический императив теперь выглядит подозрительно похожим на разрешение ничего не делать.

Представьте себе остров, которым правит жестокий тиран.

Томотеокакатити - мучитель и убийца. У него есть раб по имени Дюдю, которого тиран подвергает жестоким истязаниям: вырывает язык, выкалывает глаза, убивает его детей.
Раб утешает себя тем, что он никому не причиняет зла, и совесть его чиста. А тирану даже в голову не приходит, что он делает что‑то плохое, совесть его не мучает, да он и слова-то такого не знает…

И вот вам предстоит выбор:

Стать либо этим тираном, либо этим рабом. Только эти две возможности, никаких других вариантов. Что вы выбираете?

- -.-- -. .. -.- --- --. -.. .- -. . --- -... .-. . - . ---- -..- -.. --- -- --..--
.--. --- -.- .- -. . -. .- .--- -.. . ---- -..- - --- --. --- --..--
-.- - --- -... ..- -.. . - - . -... .-.- ...- -.. .- - -..- .-.-.-
-. . ... -- --- - .-. .-.- -. .. -. .- ---. - --- .-.-.-

«Индейцы — самые просвещенные люди, поскольку у них, по крайней мере, есть одно чёткое представление о правительстве. Они знают, что оно никогда не держит своего слова.»

Фредерик Ремингтон. «Гостеприимство с дробовиком» (холст, масло, 1908). Музей искусств Худа, Хановер.

Да, художник, писавший ковбоев и индейцев с дробовиками, носил фамилию Ремингтон 🤷🏻‍♂️

Подписаться | На философском