— С законным браком, зять. — Голос Джина звучал так, словно он вручал орден. Лицо оставалось серьёзным, почти торжественным, но в уголках губ пряталась смешинка.

Чонгук протянул руку для пожатия, однако вместо ладони в пальцы легла маленькая глянцевая карточка. Он опустил взгляд.

— Чонгук... — начал Тэхён, но было поздно.

С громким, протяжным хрустом деревянная рама поддалась. Одна из опорных досок треснула, за ней — вторая, и матрас вместе с ними провалился вниз, в облако из перьев, вырвавшихся из распоротого белья. Белые пушинки взметнулись в воздух и начали медленно оседать, как снег.

— Тэхён, тебе делать нечего, — голос с хрипотцой, низкий и ровный. — Может погоняешь воздух где-нибудь, где меня нет? Желательно.

— Мне чё, у тебя спрашивать? — Тэхён усмехнулся и шагнул ближе, опираясь ладонями о парту. — Ты мне, Чон, мозги не еби.

Чонгук медленно, очень медленно выдохнул. Сглотнул. Кончиком языка слизнул кровь с губы, не сводя с Тэхёна своих тёмных, сейчас совсем диких глаз. Удивление в них боролось с чем-то ещё. С тем, что он явно не хотел показывать.

— Ну и чё ты здесь забыл?

— А тебе какое дело? Ревнуешь?

— Я? — Тэхён фыркнул слишком громко, слишком резко, скрестив руки на груди. — Больно надо. Просто противно, что ты тут из себя крутого строишь, а за дверью тебя пасёт какая-то тёлка. Небось, сам её и привел.

— Да?

Голос прозвучал низко, с той самой утренней хрипотцой, от которой у Тэхёна вчера бежали мурашки по позвоночнику. Тяжёлый, глубокий, с ленцой.

— Чонгук, твою мать! Твоё лицо из подпольных боёв слили в общий доступ! В универе такой блядский ажиотаж ходит, это пиздец!

— В общем, внешность — ангел. Но характер, как у сучки.

Поляна взорвалась смехом. Кто-то засвистел, кто-то захлопал. Чонгук, всё с той же усмешкой, поднёс два пальца к своим губам и послал Тэхёну воздушный поцелуй — медленный, демонстративный, полный обожания.

— Моя истеричка, — прошептал он в висок. — Моя звёздочка. Моя нежная сучка.


— Моя сладкая булочка. Мой ворчливый мальчик. Моя ты боль головная.