Привет. Как учил Лев Николаевич, если можешь не писать, не пиши. Поэтому я не буду писать много, а буду только по делу.

Вот что великий русский писатель Максим Горький в 1906 году писал о санкциях против России:

«Не давайте ни гроша денег русскому правительству! Оно не имеет связи с народом, миллионы людей уже осудили его на гибель.
Оно почти триста лет держало русский народ в диком невежестве, создав из него огромный, глупый, тяжёлый кулак, который уже несколько раз поднимался над головами народов Европы в то время, когда они шли к свободе, - поднимался и останавливал их на пути. Этот кулак всё ещё висит над вами, вызывая всюду страшное напряжение милитаризма, бессмысленную трату средств на броненосцы и пушки.
Оно даже из религии создало средство для травли инородцев, дубину для истребления иноверцев.

Мне так трудно представить, чтобы культурная Европа, видя, как варварская власть, обезумевшая от страха потерять своё положение в стране, давит, душит, убивает тысячи людей, хотела помочь этой власти в её преступлениях.
И неужели Европу так мало беспокоит простая мысль, что ведь небезопасно иметь своими соседями сто сорок миллионов людей, которых всячески стараются превратить в животных, упорно внушая им вражду и ненависть ко всему, что не русское, воспитывая в них жестокостью жестокость ещё большую, насилиями - страсть к насилиям ещё более грубым?»

Горький. «Не давайте денег русскому правительству». 1906, Париж

Очень красивая символика, нарисованная московскими дизайнерами. Надеюсь, она нам всем пригодится. (Когда узнаю их имена, обязательно напишу)

«Мне приходят в голову слова из Священного Писания: нет больше любви, как если бы кто-то отдал душу свою за друзей своих»,- сказал Путин на митинге в Лужниках. Думаете, его спичрайтеры листали Библию в поисках нужной цитаты? Нет. Я знаю, откуда взялась эта фраза.

Она написана на могиле ликвидаторов Чернобыльской катастрофы на Митинском кладбище в Москве (на фото). Спичрайтер Путина вставил в его речь фразу, которую увидел на кладбище. В месте захоронения жертв ядерного взрыва.

За последнее время я написал много текстов в разные международные издания. И не было никаких сил и времени постить их в соцсети. Но вот этим текстом, написанным для Шпигеля, хочу поделиться. Вот ссылка и русский текст

https://www.spiegel.de/ausland/russland-ist-ein-gescheiterter-staat-naechstes-jahr-in-nowgorod-gastbeitrag-a-4e1f2011-8852-42b2-9374-48678f24f48c-amp

В следующем году в Новгороде

Уже неделю граждане России, протестующие против войны, придумывают себе новую родину. Где, как когда она появится, пока не ясно. Но у нее уже есть символика: белая, синяя и снова белая полосы. В один из первых дней после нападения на Украину, в российских соцсетях широко разошлась мысль, что бело-сине-красный триколор дискредитировал себя и новой России, которая появится когда-то после Путина понадобится новый флаг – без крови на нем. Поэтому красную полосу должна заменить другая белая – под цвет русского снега и покаяния.

Идея стала развиваться на глазах. В считанные дни московские дизайнеры-пацифисты нарисовали новый герб – основанный на символике Новгородской республики.

Удивительно, но эта часть истории России несколько веков скрывалась и замалчивалась: сначала царями, потом коммунистами и наконец Путиным. Потому что уж слишком странной и политически вредной казалась мысль о том, что Россия не всегда была ужасающей империей, а государством, которого можно считать предшественником современной России, является самая крупная в средневековой Европе парламентская республика. Ее столицей был Новгород – один из старейших русских городов, находящийся между Москвой и Петербургом.

В 12 веке там было создано городское вече (и это было за сто лет до возникновения британского парламента). Вече избирало посадника – что-то наподобие венецианского дожа. У Новгородской республики было очень много общего именно с Венецианской республикой. Это была огромная территория на севере нынешней европейской части России – от Балтийского моря до Уральских гор – крупнейшее государство в Европе того периода.

Новгородская республика мирно сосуществовала с Киевским княжеством. А еще в 1237—1241 годах, когда начался поход потомков Чингисхана на запад и почти все русские княжества оказались под властью монголов, Новгородская республика осталась независимым государством, которое никогда не была захвачено Золотой Орде (в отличие от Москвы).

История демократического Новгорода закончилась в XV веке. Вскоре после того, как турки захватили Константинополь. Последний византийский император погиб, а московский князь Иван Третий взял в жены его племянницу. Он ощутил себя продолжателем империи, заодно он сделал эмблему императорской династии Палеологов новым символом Москвы – двуглавый орел и сейчас является гербом путинской России.

Вскоре после этого Иван Третий напал на Новгород – имперские амбиции требовали расширения территории. Причем, Москва разгромила Новгород куда более жестоко, чем за 25 лет до этого турки поступили с Константинополем.

Спустя три с половиной века лет основоположник русской историографии Николай Карамзин написал свое классическое произведение – “История государства Российского”. Будучи придворным историком, работающем непосредственно на императора Александра I, он, конечно, писал свою историю в интересах монарха. Ему требовалось доказать, что самодержавие – это богом данная, естественная, вечная история России, единственный путь и судьба. На тот момент российскому государству со столицей в Москве было всего около 300 лет – меньше, чем просуществовала Новгородская республика. Но Карамзина это не смутило – Новгородскую республику он фактически вычеркнул из истории, упомянув ее лишь как побочную ветвь, тупиковый путь развития.

Точно так же поступали с древнейшей демократией Европы и все последующие русские диктаторы – старались забыть и вычеркнуть из памяти.

То, что сегодняшние противники Путина пытаются вспомнить эту историческую традицию, оченть символично. Это говорит о многом. Например о том, что они считают, что срок жизни государства Путина конечен. На днях три выдающихся русских эмигранта, танцовщик Михаил Барышников, писатель Борис Акунин и экономист, бывший директор Всемирного банка Сергей Гуриев, написали обращение к соотечественникам, которое они назвали “Настоящая Россия”. Это значит, что путинская Россия в глазах тысяч русских живущих по всему миру, больше не настоящая.

Россияне по всему миру отказываются считать себя изгоями – наоборот, они уверены, что это Путин изгой, который тащит за собой население России. Именно его режим – отклонение от нормы, а норма – это россияне по всему миру, которые хотят видеть Россию свободной. И, конечно, хотят мира и свободы для Украины.

В своей книге “Вся кремлевская рать” я описывал эпизод, когда на саммите НАТО в Бухаресте в 2008 году Владимир Путин пытался объяснить тогдашнему президенту США Джорджу Бушу, что Украину не надо принимать в НАТО, такими словами: “Украина – это не настоящая страна”. Видимо, он имел в виду, что Украина – это искусственная страна, придуманная Лениным всего сто лет назад (он чем он две недели назад заявил, объявляя о начале войны), а еще, что Украина – это failed state.

Война против Украины, начатая 24 февраля, по сути означает, что failed state – это путинская Россия. Государство, развязавшее мировую войну, больше не имеет моральных прав на существование. После Путина должна появиться новая, настоящая Россия. Сильно отличающаяся от “ненастоящей”, выдуманной русскими царями в своих политических интересах.

Это не значит, что русские, оказавшиеся в изгнании – неадекватные безумцы. Они рассыпаны по разным странам, они сейчас – один из самых больших разделенных народов мира. Они понимают, что еще много десятилетий будут нести ответственность за Путина и перед украинским народом.

Конечно, нам было бы намного легче, если бы мы были едины. Если бы у них была своя “ФРГ”, в противовес оставшейся за стеной путинской ГДР, или Южная Корея, в противовес Северной. Хотя бы Тайвань рядом с огромным Китаем. Любопытно, что эмигрировавший из Советского Союза в 1980 году писатель Василий Аксенов написал роман “Остров Крым”, в котором описывал Крым как возможный русский Тайвань – фантастическую альтернативу монстру по имени Советский Союз.

Однако нынешние условия требуют, чтобы все прежние волны эмигрантские волны объединились: что и демонстрирует Михаил Барышников, уехавший из Советского Союза в 1974 году, объединившийся с эмигрантами путинской волны. Российские власти все предыдущие сто лет последовательно выдавливали и выгоняли из страны талантливых людей. Пришло время понять, что нас так много, что мы и есть наша родина – наша Новгородская республика будущего.

Привет. Сегодня мы с коллегами, главным редактором «Дождя» Тихоном Дзядко, главным редактором «Медузы» Иваном Колпаковым и спецкором «Коммерсанта» Владимиром Соловьевым, при участии и поддержке главного редактора «Новой газеты» Дмитрия Муратова взяли интервью у президента Украины Владимира Зеленского. В ближайшее время опубликуем полную запись разговора без купюр: в моем ютьюб-канале, на сайтах и в соцсетях «Медузы», телеканала OstWest, в ютьюб-канале Котрикадзе/Дзядко, Новой газеты и на других платформах.

Вот и полная версия интервью с президентом Украины Владимиром Зеленским https://youtu.be/BlsFK-evlKk

Интервью с Зеленским. Постскриптум

Сначала мне казалось, что наша главная миссия - пробиться к той части российской аудитории, которая никогда не слышала, как говорит, думает и чувствует Зеленский, а вместе с ним и украинцы.

Потом я начал думать, что есть и другие важные аудитории - например, украинская и международная. И если, благодаря этому интервью, Зеленский поговорит с российскими журналистами и покажет Украине и всему миру, что не все россияне - враги, это тоже важно.

Саму идею такого интервью выдвинул режиссер Илья Хржановский, в последние несколько лет руководящий фондом «Бабий яр». Он верил, что это возможно и именно он приложил огромные усилия для того, чтобы оно случилось.

Мы мучительно подбирали состав участников. Я поговорил с многими: и женщинами, и мужчинами, некоторые не смогли принять участие - и я всех их понимаю. Если теперь, после интервью, кто-то ругается из-за гендерного состава, значит, ура, война в Украине, наверное, закончилась, можно заняться другими проблемами. (Нет, не закончилась).

И вообще, все мы знаем, что российская журналистика - это страна победившего матриархата. То, что случайно в числе интервьюеров не оказалось женщины - это странное недоразумение, а никакая не тенденция, все это прекрасно понимают. Если бы с Зеленским вдруг беседовали четыре журналистки, никто бы не удивился. Потому что в России действительно великолепные сильные журналистки - и им не нужны никакие квоты. В конце концов, Иван Колпаков и Тихон Дзядко оказались главными редакторами своих СМИ именно потому, что их выбрали их начальницы Галина Тимченко и Наталья Синдеева.

Я бы очень хотел, чтобы это интервью стало одним из многих, чтобы президент Зеленский продолжил говорить с российской аудиторией и другими журналистами и журналистками - мы видим, что это всем очень нужно. Я бы хотел, чтобы мы чаще и больше разговаривали с украинцами. Это очень непросто. Вообще тяжело подойти к человеку, у которого умер близкий, и заговорить, сказать, как соболезнуешь и поддерживаешь. Но очень нужно. Мы без этого не сможем жить дальше. Они смогут, а мы нет.

Этот текст написал Миша Фихтенгольц, оперный продюсер из Москвы, который работает волонтером на вокзале а Берлине:

ДЕТИ
Новые заметки с главного вокзала в Берлине

Спустя две недели после начала моей волонтёрской одиссеи (я включился в процесс с опозданием, после возвращения в Берлин 10 марта), поток беженцев стал несколько меньше, но ни в коем случае не обмелел - на главном вокзале по-прежнему случаются толпы, особенно когда прибывают в одновременности 2-3 поезда и отсек, в котором расположились волонтёры, вдруг начинает кишеть людьми.

90% прибывших: мамы с детьми. Обычно они сбиваются в группы: вчера мне досталось пять мам с восемью чадами, от 3-х до 15-и лет. Все из Черниговской области. Пытаюсь воевать с волонтёрами из Stadtmission Berlin, чтобы их распределили на ночлег в Тегель, где условия лучше и можно принять душ, но тщетно - тем, кто не остаётся в Германии и на следующий день направляется в другую страну, суждено ехать на ночлег в Berlin Messe - здание выставочного центра, там условия абсолютно спартанские. «Да Господи, не беспокойтесь, всего одна ночь, нам завтра к 11:00 в аэропорт, нам просто поспать немного». Мне все равно неудобно, я обещал им Тегель, а выяснилось, что туда нельзя и им предстоит ночевать в неприспособленных для людей помещениях. Маленький мальчик лет четырёх в очках с толстой оправой, один из восьми детей, смотрит на меня серьезным и немного укоряющим взглядом. Я забываю спросить, как его зовут. Я не успел принести ему из волонтёрского центра никаких сладостей, и мне стыдно.

А ведь еще пару часов назад был полнейший восторг - из Dunken Donuts нам привалило счастье и принесли два ящика нераспроданных пончиков, но моим восьми чадам из Чернигова они не достались. Зато они достались 8-летнему Артёму - он затребовал вкусняшек и получил на выбор солнечно-жёлтый пончик, розовый с марш-меллоу и ещё один, без крема, но зато с орехами. Артём счастлив.

Рядом рыдает 9-летний Фима, который спорит с мамой, кто первый пойдёт заряжать мобильный телефон - у них одна зарядка на двоих. Спор, конечно, ни о чём, и я поначалу вообще не понимаю сути вопроса - но у Фимы брызжут слёзы и мое предложение дать ему вторую зарядку не имеет никакого эффекта. «Мы шесть дней в пути, он просто устал» - обьясняет мама, и я наконец понимаю, что ребёнку надо просто дать волю эмоциям. Я оставляю ему на столе сладости и смотрю, как за соседним столом с двух сторон объедают желтые пончики две смешные девочки-близняшки лет четырёх.

Дети вносят необходимую струю оптимизма в общее действие - пока взрослые проходят через каждодневный кошмар столкновения с новой реальностью, где нет ни адреса, ни дома, ни социального статуса, ни средств, дети воспринимают происходящее как большое приключение. Но не все: среди них резко выделяются те дети, которых вывозили из зоны боевых действий - из-под бомбежек и обстрелов. Эти дети молчат и вздрагивают при малейшем звуке, будь то гудок поезда или чей-то крик. Маленькая Алиса, буквально прилипшая к маме и боящаяся посмотреть на меня - «Она слышала взрывы и вокруг летали пули - обьясняет мама - и до сих пор боится любых громких звуков и начинает прятаться». Я не знаю, что на это сказать. «Дай Бог, пройдёт». «Уже месяц не проходит» - с тревогой говорит мне мама - «Не знаю, что делать».

Частно у таких детей реакции обозначаются на физиологическом уровне, посттравматический синдром атакует в первую очередь желудочно-кишечный тракт. На центральном автобусном вокзале я сам наблюдал сцену, как внезапно в детском уголке маленького мальчика вдруг ни с того ни с сего начало рвать - и немецкий волонтёр, явно папа с опытом, подставил ему свои ладоши, чтобы тот не запачкал других детей и игрушки вокруг.

Идём в волонтёрский центр в мамой и двумя дочками, младшая, Валерия, лет 11-и, пытливо вглядывается мне в глаза. «Я люблю Россию, я там была, но кажется, президент у вас не очень хороший» - говорит она мне. Я молчу. Мне нечего возразить.

Ещё неделю назад я, вместе с Кларой, координирующей волонтёров на автобусном вокзале, развлекали двух крох - братьев-двойняшек, надувая мыльные пузыри - малыши с гиканьем носились за мною и нашему счастью не было предела. Теперь мне грустно - я встречаю семью, которую две недели назад я селил в отель возле главного вокзала, вновь в Берлине и они сообщают мне, что устроиться в Германии не удалось: они возвращаются в Полтаву. 5-летний Игорь в смешной шапке с помпоном, по которой я и узнал его и маму с бабушкой, грустно смотрит на меня и отворачивает взгляд. «Мы хотим домой» - говорит мне его мама. Я бегу в волонтёрский центр, беру им сэндвичей и почему-то срываюсь на девочку-волонтёра из-за того, что нет в наличии яблочного пюре для Игоря в шапке с помпоном, а он другого не ест. Им ехать не менее двух суток к себе на родину. «Михаил, дай вам бог здоровья» - говорят мне бабушка и мама. «Нет, это Вы должны быть живы и здоровы» - говорю я им, и у меня в горле ком, когда я оставляю их на платформе, потому что ощушение, что только что я проводил людей на войну.

«Привет, это Ярослав с Украины» - приходит мне с незнакомого номера сообщение в телеграме во время урока французского. «У меня все хорошо, даже очень, завтра собеседование в сенате» - и я мгновенно вспоминаю 16-летнего парня, которого я на позапрошлой неделе сопровождал в органы опеки. Решаю поздравить его с официальным переселением в Берлин - вспоминаю, что у меня есть подарочная карта на 50€ от берлинского сервиса еды Hello Fresh. «Хочешь?» - пишу я ему. «Спасибо, было бы круто». Для Ярослава 50€ - как 5 000€ для меня.

… Занеся совершенно неподъёмный баул в поезд до Дюссельдорфа и предварительно запихнув в него пару яблок и плитку шоколада для маленькой Алисы, которая боится громких звуков, я прощаюсь с ее бабушкой. «Вы же не с Украины» - говорит она мне. «Я из Москвы», отвечаю я. «Как странно. Одни русские нас убивают, а другие помогают, как Вы. Дай бог вам сил». Поезд уходит и я стою ещё минуту на платформе, как оглушенный. За три недели волонтерства я не услышал ни одного плохого слова про Россию от тех людей, которых по российскому телевидению называют фашистами. Только бесконечные слова благодарности от десятков и даже сотен мам и детей, которых моя Родина лишила крова. Надо было бы осмыслить этот парадокс, или нет, как-нибудь потом - лучше сегодня я опять пойду на вокзал на полдня, потому что детям из Украины нужны пончики и фруктовые смеси, а не мои спутанные мысли.

Как я убил Жириновского

В последние несколько лет – вплоть до начала войны – я писал книгу про распад Советского Союза. Жириновский в ней фигурировал как эпизодический персонаж. Про него рассказывали многие мои собеседники. Это были странные истории про созданную ещё в СССР партию, почему-то названную либерально-демократической, про то, как ЦК КПСС раскручивал эту якобы оппозиционную партию, про то, как бедный Жириновский вдруг превратился в богача и начал сорить деньгами, разъезжая по болевым точкам распадающегося Союза – у моих собеседников не было сомнений в том, что источником денег был КГБ.

Чтобы не писать голословно, я решил взять интервью у Жириновского. В целом я всегда считал, что говорить с ним бесполезно. Но тут подумал – вдруг воспоминания о юности пробьют брешь в его панцире из окаменевшей лжи, которой он зарос за эти 30 лет.

Пресс-служба Жириновского согласовала дату. Правда, возникла проблема. Я заболел ковидом. Омикрон – штука неприятная, но незаметная. Поэтому я решил интервью не отменять.

Мы с ним встретились. И - ничего. Я увидел перед собой старый автомобиль, который пытается завестись, и не может. Он почти ничего не помнил – потому что так много в жизни врал, что все забыл. Даже собственную биографию, выдуманную и заученную, и то почти забыл – на мои очень конкретные вопросы отвечал «да, было такое» и потом как-то пытался пофантазировать на заданную тему. Потом пытался побушевать про Украину. А в конце начал орать на свою пресс-службу – зачем меня пустили, ни одного интересного вопроса, мол, я ему не задал. Думаю, это было последнее интервью, которое дал Жириновский, прежде чем слёг.


Ясно, что Жириновский питался собственным криком – он без этого не мог. Если не было скандала, вопля и агрессии, он расстраивался и чувствовал себя потерянным. Это я помню еще с момента нашей первой встречи – он пришел на прямой эфир на Дожде, в программу Hard day’s night. Мы придумали, что наша задача – говорить очень тихо и не дать ему возможно заорать. И когда эфир закончился и Жириновский вдруг осознал, что устроить шоу по своим правилам у него не получится, – он почувстввал себя чудовищно обманутым, с ним прямо-таки случилась истерика.

А еще перед тем эфиром Таня Арно придумала отличный вопрос: «Какими вы представляете себе свои похороны?» Жириновский не смутился и начал самодовольно перечислять: артиллерийский лафет, ордена на бархатных подушечках… Не помню, сказал он «Кремлевская стена» или «Новодевичье кладбище» – он явно предвидел торжественные государственные похороны, как у члена Политбюро.

Что ж, члены брежневского Политбюро тоже начали умирать вскоре поле того, как проголосовали за введение войск в Афганистан. И их гонка на лафетах озачала, что конец близок.

Да, кстати, коронавирусом Жириновского заразил все-таки не я. Во-первых, мы сидели на расстоянии примерно шести метров, он не подошел ближе, и нас разделял почти путинский стол. А во-вторых, интервью было в Думе – а туда запрещен вход без свежего ПЦР. Так что утром в день интервью я сдал тест и узнал, что здоров.

И, кстати, пару дней назад я думал о том, желаю ли я смерти тем, кто виновен в этой войне, тем, кто ее «приближали, как могли». И нет – я понял, что ничего не чувствую. Я хотел бы только суда. И мне жалко, что Жириновский до него не дожил.

А вот и фантазии Жириновского про собственные похороны