Лапфиры  – подвид демонической расы, возникший в результате союза чистокровного Демона и Нэко. В связи с тем, что оба родительских гена оказались доминантными, произошла генетическая мутация: вместо привычных кошачьих ушей у потомства стали появляться длинные, вытянутые уши, напоминающие кроличьи. Вдобавок к этому большинство представителей подрасы имеют рога, а в редких исключениях и демонический хвост.
Из-за сильного демонического начала у некоторых кроллов наблюдаются «сбои», когда их сущность нестабильна, и они могут переключаться между демонической формой и кроличьей, причём этот процесс не всегда поддаётся контролю.

Клетка пахла опилками и ржавчиной. Цубаки прижимала к себе дрожащую Котонэ, прикрывая её облезлым одеялом, которое не спасало ни от холода, ни от вони. Санджи сидел в углу, обхватив колени, и смотрел на свои руки, когда-то белые, а теперь вечно грязные, с обломанными ногтями. Изуми дремал, положив голову на плечо брата, вздрагивая во сне от каждого звука. Хозяин называл их «зверёнышами». Впервые увидев демонические рожки и зайчьи ушки, публика ахнула от восторга – диковинка, редкость. Люди платили бешеные деньги, чтобы посмотреть на лапфиров. Он купил их оптом, как скот, и выжимал всё до капли. В детстве они верили, что это игра. Потом поняли: хуже Ада. Санджи клеймили за непослушание, Изуми били за слабость, а Котонэ...Её он называл своей любимой зверюшкой. Цубаки – старшая, та, что прикрывала их телами своими – получила шрам через всю спину за то, что посмела зашипеть на хозяина, когда тот ткнул Котонэ хлыстом под рёбра.
В ту ночь, лёжа в темноте, Изуми прошептал.
— Если мы умрём – так хоть заберём его с собой.
Они ждали недели. Цубаки знала расписание выступлений наизусть. Знала, что хозяин стоит за кулисами, рядом с масляными лампами, следя за каждым движением. Он любил наблюдать. Любил слышать, как они падают.
В пятницу, в самый разгар шоу, когда толпа ревела от восторга, а колокола возвещали грандиозный финал, Санджи опрокинул лампу. Огонь взметнулся мгновенно, старые сухие доски, бумажные цветы превратились в факел за секунды.
Крики. Толпа хлынула к выходу. Хозяин орал, размахивая револьвером, приказывая тушить. Люди бежали, растаптывая друг друга. Цубаки, измазанная углём, улыбнулась одними глазами и кивнула остальным. Изуми схватил Котонэ за руку, и они метнулись в дым к заднему выходу.
А Цубаки осталась.
Хозяин увидел её слишком поздно. Стоял, задыхаясь в дыму, сжимая бесполезный револьвер, патроны остались в гримёрке. Цубаки шла на него, медленно, как кошка, что загнала мышь в угол. Рожки её отливали багровым, глаза светились янтарём в свете пожара.
— Милая моя! – он попятился, спотыкаясь о тело клоуна, который слишком долго собирал свой реквизит.
— Мы всё решим. Я богат, я помогу вам...!
Она не слушала.
— В Преисподне тебе деньги не помогут.
Она вспомнила каждую ночь голода, каждый удар, каждую слезу Котонэ, каждый хруст кости Санджи, когда хозяин ради забавы сломал ему руку.
Рывок. Прыжок. Хруст.
Хозяин упал на колени, схватившись за горло, из которого фонтаном хлестала кровь. Глаза его, испуганные, неверящие, смотрели на неё, пока она вытирала рот тыльной стороной ладони.
Она выбежала через задний выход, где её ждали остальные. Цирк догорал за спиной, рушась с грохотом, погребая под собой клетки, хлысты, афиши с их безликими глазами.
Четверо стояли на краю поля, тяжело дыша. Санджи взял Цубаки за руку. Изуми – за другую. Котонэ прижалась к её спине, уткнувшись носом между лопаток.
Небо над горизонтом светлело.
— Это и есть свобода? – хрипло спросил Санджи.
Цубаки кивнула и поцеловала брата в макушку. Впервые за многие годы она не смотрела через плечо.

Санджи пустил пузырь из жвачки, и тот лопнул с влажным хлопком, оставив на губах розовую плёнку. Бар «Кобальт» гудел голосами. В синем неоне его розовые волосы казались серебряными, а глаза стеклянными, как у куклы. Он сидел на высоком стуле, закинув ногу на ногу, и лениво водил пальцем по ободку бокала с тоником. Напротив него маялся одинокий тип с тяжёлым взглядом, он пришёл два часа назад, заказал три виски и весь вечер не сводил глаз с худенькой фигурки у барной стойки. Санджи знал этот взгляд. Каждый раз после него пузыри из жвачки почему-то казались особо сладкими.
— Что ты так на меня смотришь? – негромко бросил Санджи, чуть поведя плечом, отчего лямка его свободной футболки съехала к локтю. Он поднял глаза и улыбнулся, робко, но с искоркой.
– Вижу, ты скучаешь~.
Мужчина, плотный, с красными прожилками на лице, пересёк зал за несколько секунд. Его ладонь тяжело легла на барную стойку.
— Ты?.. – он замер, не зная, какой выбрать род.
— Парень или девушка?
Санджи хмыкнул и наклонился ближе, чтобы гость утонул в запахе его духов – ваниль с перцем. Что-то в этом парне было от кролика: мягкая линия скул, пухлые губы, настороженная повадка. Но только дураки путали беззащитность зайца с покорностью.
— Какая разница? – прошептал Санджи, почти касаясь щекой его скулы. Парень соскользнул со стула, прошёлся пальцами по широкой груди мужчины и направился к чёрному ходу, обернувшись через плечо. Взгляд обещал всё. Мужчина поспешил следом, думая, что поймал удачу за хвост, а поймал – за нить, которая ведёт в мешок.
Путь лежал через тёмную подсобку, какие-то коробки, ржавый шкафчик, кафельный пол с подтёками. Окон не было. Дверь за ними щёлкнула. Санджи остановился у дальней стены и медленно повернулся. Улыбка сползла с его лица, как вода со стекла. Он смотрел на мужчину холодными, пустыми глазами и жевал жвачку.
— Эй, малышка. – начал тот, расстёгивая ремень.
— Ты такая прелесть, я сразу не понял. Иди ко мне.
Но бояться нужно было не Санджи.. За его спиной, из густой тени у потолка уже стекала тёмная фигура, так медленно, будто капала смола. Цубаки появлялась всегда беззвучно. Она не любила, когда жертвы успевали закричать.
Санджи надул очередной пузырь. Мужчина сделал шаг вперёд, и тут что-то стальное легло ему на горло сзади. Он захрипел, рванулся, но Цубаки уже прижала его коленом к стене, а её коса, с узким лезвием цвета старой меди – сомкнулась, как объятия. Санджи отвернулся. Пузырь лопнул с резким звуком, липкие ошмётки коснулись подбородка. Он вытер их тыльной стороной ладони.
За спиной стало тихо. Только звук капель о пол. Санджи открыл глаза и увидел, как Цубаки аккуратно вытирает лезвие о рубаху неподвижного тела. Рядом с ней стоял Изуми. Он уже разворачивал полиэтилен.
— Этот ходил за девчонками в сквере у школы. – хрипло сказала  Цубаки, убирая косу в чехол.
— Видели, как он предлагал конфеты двенадцатилеткам. Нашёл, на ком жениться.. Урод.
Через час его выбросят в старом карьере за городом, и никто не найдёт до весны. Санджи остался один в подсобке. Он достал из кармана новую пластинку жвачки, развернул, сложил в рот. Вдохнул, медленно выпустил пузырь, прозрачно-розовый. В его поверхности отразился тусклый свет лампы и собственная тень мальчика, который давно уже не был жертвой

Изуми проснулся не от звонка, а от привычного чувства, влажного, металлического привкуса на зубах. Соседний дом молчал, и в тишине его собственной квартиры звонок, наконец, долетел. Трубка пахла пластиком.
— Шеф, нашли тело. Склад на заброшенной ветке, рядом с контейнером. Рваные раны, крови, море. – голос дежурного офицера срывался.
— Кто выехал? – спросил Изуми, уже натягивая ботинки.
— Криминалисты, все наши. Но что-то там нечисто, шеф. Похоже на...
— Не делай выводов до меня. – оборвал он.
— Буду через двадцать минут.
Изуми никогда не боялся запаха стали. За годы работы начальником криминального отдела кровь стала для него всего лишь краской, которую нужно стереть, прежде чем она проступит сквозь канву улик. Он говорил себе это каждое утро.
На месте происшествия коллеги ждали его приказа. Мертвец, толстый, бритый наголо мужчина с татуировкой паука под ключицей, он был залит собственной кровью. Изуми узнал его из личных дел. Создатель сети приватных клубов, где девочки из неблагополучных семей «учились подчиняться». Неделю назад его выпустили из зала суда. Адвокат нашёл лазейку, трое свидетелей внезапно забыли показания.
Изуми приказал всем ждать снаружи, пока он осмотрит зону сам. Как начальник он имел право. Оставшись один, он вытащил из кармана пачку сигарет, подарок брата, и прикурил. Дым разогнал лёгкий запах женских духов, въевшийся в бетон. Котонэ всегда пользовалась одними и теми же, с нотой жасмина. Цубаки – цветочная вода из аптеки, дешёвая, стойкая.
Нужно было спешить.
Он опрыскал пол люминолом и увидел следы, которые уже перестали быть красными. Длинные полосы от чего-то вроде верёвки, оставленные нарочно. Он вдавил в кровь окурок, дешёвый, без фильтра, марка, которую курит каждый второй хулиган в округе. Затем чуть сместил тело, чтобы расположение ран указывало на правшу, хотя Цубаки убивала левой. Взяв нож, которым, судя по глубине, работала сестра, он перехватил его за лезвие и приложил отпечаток пальца трупа к рукоятке – получится случайная драка между подельниками из-за дозы. Не идеально, но достаточно запутанно для перегруженного суда.
Когда он вышел, его заместитель смотрела на него слишком долго. Чёрные глаза, сухие губы.
— Шеф, я нашла волос в щели контейнера. Длинный, крашеный под платину. Не похож на жертву.
— Оставь мне, сам прогоню. – сказал Изуми, забирая пакет.
— У этой мразоты могло быть много партнёров.
— Вы уверены?
— Я перепроверю лично. Ты знаешь, я не люблю, когда кто-то лезет в мои методы.
Она отвернулась, не сказав больше ни слова. Но он видел, маленькая трещина в его правде начала расширяться.
Вернувшись домой, он застал семейный ужин. Котонэ резала овощи, и нож в её руке выглядел невинно, как в кулинарной передаче. Цубаки сидела на подоконнике, улыбнулась брату. Санджи серверовал стол. Изуми выложил волос в пепельницу и поджёг.
— Этот ублюдок был пустым местом. – сказала Котонэ, не поднимая глаз.
— Мы проверили, дюжина исков, ни одного срока. Он уже залазил в брюки будущей очередной «воспитаннице» той ночью, когда Санджи позвонил ему от имени какого-то продюсера, предложил сделку, которая казалась слишком сладкой. Он повёлся.
— Уже знаю. – Изуми сел, положив руки на стол.
— Но отпечаток, который я оставил, укажет на наркомана из соседнего района. Его посадят на пять лет за то, чего не делал.
— Невиновных не бывает, – тихо сказала Цубаки, глядя в свою тарелку.
— Мы убираем только тех, кто вылез из грязи. И ты тоже убираешь. Вместе.
Он не был палачом. Он не расправлялся с уродами. Но Изуми был тем, кто делает так, чтобы никто никогда не узнал, что узоры на улицах города рисует одна семья, а не система.

Котонэ помнила этот день всю жизнь. Барабанная дробь стихла. На арене стояла клоунесса – в дурацком колпаке, с широкой, будто приклеенной улыбкой. Она прижималась спиной к деревянному щиту, раскинув руки, как распятая. Метальщик в чёрном трико, отработанным движением крутанув нож, бросил его. Лезвие сверкнуло — вжух! — вонзилось в доску в миллиметре от плеча. Клоунесса не шелохнулась. Ещё нож, и ещё. Вокруг её головы, рук, бёдер расцветал стальной круг. Котонэ не моргала. Ей было семь, и она ещё не могла сказать, что именно чувствует, но в груди поселилась ледяная искра.
Она попыталась стащить из фургона кухонный нож и чуть не отрезала себе палец. Цубаки выхватила его из её рук.
— Милая. – усмехнулась она.
— Тебе нужно подрасти. И выбросить дурь из головы.
Но искра не погасла.
В шестнадцать Котонэ впервые встала с ножом у манекена.
— Цирк кормил нас, но не давал нам ничего. – сказала Цубаки, расстелив перед ней кожаный свёрток с клинками.
— Если хочешь владеть этим по-настоящему, забудь о красоте броска. Думай только о цели. И не дыши.
Они тренировались до глубокой ночи. Яблоки на голове манекена, свечи, монеты, утыканная ножами стена. Тысячи бросков. Кожа пальцев трескалась, кисти ныли, но Котонэ поймала момент, когда металл стал будто продолжением её руки. Глухой мокрый стук при точном попадании сделался музыкой, слаще которой она не знала.
В восемнадцать Котонэ завербовалась в организацию, о которой говорили шёпотом. Охотники на оборотней. Цубаки тогда вручила ей набор серебряных клинков.
«—На удачу~». Первую тварь Котонэ сняла с крыши тёмного переулка. Оборотень прижимал женщину к стене, в лунном свете его клыки казались белыми осколками стекла. Котонэ опустила руку, прицелилась в точку между рёбрами и метнула нож. Вой, хрип, падение. Это оказалось проще, чем сбить яблоко, и как ни странно – чище.
Она резала зверьё и училась молчать.
Котонэ вытерла пальцы и спрятала клинок в футляр из чёрной кожи. Ей не нужны были аплодисменты. У неё теперь было пять секунд. Между «он жив» и «его нет». И эти пять секунд принадлежали только ей, её сестре и той печальной истории, что давным-давно закончилась пожаром.
Она шла по своим следам, а где-то над крышами уже разлился тоскливый голос Цубаки, напевавшей старую цирковую мелодию. Котонэ не оборачивалась. Сегодня она стала ровно тем, кого изображала клоунесса во время выступления. – красивой и опасной версией самой себя.

Небесные лапфиры – подвид ангельской расы, возникшей в результате союза Высшего ангела и Нэко. В отличие от демонических Лапфиров, чьё происхождение связано с демоническими кровями, лапфиры унаследовали от Нэко уши, а от ангела – нимб. С течением поколений уши небесного лапфира видоизменились: они вытянулись, и буквально срослись с ангельским духом, став его физическим продолжением. У большинства представителей нимб располагается над головой самой разнообразной формы, однако у некоторых нимб частично или полностью вплетается в ткань ушей, образуя светящиеся узоры по их длине. Независимо от формы нимб сохраняет свою изначальную функцию – служить каналом связи между небесными существами. Тело Небесного Лапфира покрыто тонкой коркой, аналогичной покрову высших ангелов. Корка обеспечивает почти абсолютную защиту от физических воздействий. Её способно рассечь только демоническое оружие и никакое другое. Именно поэтому уничтожение Небесного Лапфира в бою требует особого снаряжения, а сами они считаются одними из самых живучих существ в ангельской иерархии.

Интересные факты про Небесных Лапфиров:
1. Когда Лапфир говорит, обычный слух слышит лишь мелодичный голос. Однако другие Лапфиры или ангелы  воспринимают второй слой звука — инфразвук, который успокаивает любую агрессию и снимает физическую боль.
2. Существует тайный диалект, состоящий исключительно из движений кончиков ушей. Скорость передачи информации на этом языке превышает обычную речь в десятки раз.
3. В расслабленном состоянии у Небесных Лапфиров уши чаще всего находятся в опущенном положении, в то время, как у демонических - в стоячем. Но иногда это бывает и наоборот
4. Лапфиры способны исцелять чужие раны. Для этого им нужно  прижать руку к порезу. Кровь за считанные секунды превращается в  тонкую дышащую плёнку, которая стягивает края раны и снимает боль.
5. Они обладают абсолютным чувством равновесия. Благодаря тому, что центр тяжести регулируется положением нимба, Лапфир может стоять на натянутом канате или острие шпиля собора, не прилагая усилий.