Фуджин стоял на кромке Райского сада. Позади него догорал пепел войны ангелов и демонов – беззвучный, чуть золотой, как солнечные искры, которые он привык впитывать ладонями. Он был одним из первых архангелов стихий: вода в его жилах текла по своему желанию, свет оседал на коже, воздух ждал его слова. Рай уважал его за это. Поэтому, когда за его спиной прошелестело чужое дыхание, Фуджин не обернулся – он узнал запах сухих трав и гнилой меди.
— Мне нужен дождь. Большой, на всю землю.
Сэрим, всадник Чумы, стоял, касаясь небесной травы хвостом. Его плащ стекал тенями, как будто даже свет обходил его стороной. После недавней войны райские канцелярии сутками спорили о душах и границах, а Сэрим, как всегда, предлагал очевидное.
— Ты хочешь, чтобы Рай просто смотрел на ливень вместо того, чтобы рвать себя внутренними разборами? – Фуджин позволил искре пробежать между пальцев.
— Ты не любишь небо? Зачем тебе это?
— Покой для земли. Война оставила трещины, а дождь затянет их.
Фуджин молчал. Он знал, чем пахнут обещания всадников, но в голосе Фуджина не было привычной насмешки, была чуть слышная, почти человеческая усталость. И он согласился. Архангел опустил руки в озеро. Он впитал воду в себя, а затем выпустил в небо. Облака росли, набухали, пока не легли на землю мокрым одеялом.
Когда тучи расступились, Фуджин спустился на холм, чтобы посмотреть на обновлённую землю. И увидел их. Огромных лунных монстров. Фуджин опустился на колени в мокрую траву и понял, что не помнит, как создавал это небо. Не помнит, потому что Сэрим добавил в дождь нечто своё – чумную тонкую изюминку.
— Что ты наделал...
Он не стал искать Сэрима. Не стал кричать. Фуджин выпрямился и пошёл туда, где в конце длинной залы стоял Бог.
Бог молчал, когда Архангел вошёл. Фуджин стоял, опустив руки.
— Я ухожу из Рая. Можешь не прогонять. Я уйду сам.
Бог удивился. Его голос дрогнул.
— Ты? Хранитель стихий? Тот, кто вместе с рассветом держит небо? – Повернувшись, он долго смотрел на Фуджина.
— Ты уверен, что этот уход – твой, а не чей-то другой?
— Вина и есть теперь моя суть. Я "отравил" воду, которую сам пролил. Небесам не нужен такой «Хранитель».
Бог не остановил его. Только сказал тихо.
— Ты не перестанешь быть Ангелом от того, что станешь ветром.
С тех пор прошло много лет. В горной деревне, зажатой между гранитными стенами, люди давно называют небольшое озеро и поля Щедрыми. Они не знают, что на краю обрыва живёт человек, который никогда не показывается им на глаза. Если их поля засыхают, с гор срывается тёплый ветер, приносящий с собой облака. Если осень слишком холодная и хлеб не успевает дозреть – ветер дует с юга, мягко и настойчиво, разгоняя стужу. Люди снимают шапки и говорят.
«—Благослови, Бог Ветра». Они не молятся Фуджину, потому что не знают его имени. Но иногда он слышит их голоса, когда стоит высоко над деревней и смотрит, как дети бегут по росе.
Когда-то он был могущественным архангелом, который приносил стихии по приказу. Теперь он стоит против ветра. Он ждёт, когда старики в деревне скажут.
«—Ветер сегодня ласковый, к дождю». И тогда Фуджин создаёт новое облако, зная, что это его земля. Его тихое искупление.

Лапфиры  – подвид демонической расы, возникший в результате союза чистокровного Демона и Нэко. В связи с тем, что оба родительских гена оказались доминантными, произошла генетическая мутация: вместо привычных кошачьих ушей у потомства стали появляться длинные, вытянутые уши, напоминающие кроличьи. Вдобавок к этому большинство представителей подрасы имеют рога, а в редких исключениях и демонический хвост.
Из-за сильного демонического начала у некоторых кроллов наблюдаются «сбои», когда их сущность нестабильна, и они могут переключаться между демонической формой и кроличьей, причём этот процесс не всегда поддаётся контролю.

Клетка пахла опилками и ржавчиной. Цубаки прижимала к себе дрожащую Котонэ, прикрывая её облезлым одеялом, которое не спасало ни от холода, ни от вони. Санджи сидел в углу, обхватив колени, и смотрел на свои руки, когда-то белые, а теперь вечно грязные, с обломанными ногтями. Изуми дремал, положив голову на плечо брата, вздрагивая во сне от каждого звука. Хозяин называл их «зверёнышами». Впервые увидев демонические рожки и зайчьи ушки, публика ахнула от восторга – диковинка, редкость. Люди платили бешеные деньги, чтобы посмотреть на лапфиров. Он купил их оптом, как скот, и выжимал всё до капли. В детстве они верили, что это игра. Потом поняли: хуже Ада. Санджи клеймили за непослушание, Изуми били за слабость, а Котонэ...Её он называл своей любимой зверюшкой. Цубаки – старшая, та, что прикрывала их телами своими – получила шрам через всю спину за то, что посмела зашипеть на хозяина, когда тот ткнул Котонэ хлыстом под рёбра.
В ту ночь, лёжа в темноте, Изуми прошептал.
— Если мы умрём – так хоть заберём его с собой.
Они ждали недели. Цубаки знала расписание выступлений наизусть. Знала, что хозяин стоит за кулисами, рядом с масляными лампами, следя за каждым движением. Он любил наблюдать. Любил слышать, как они падают.
В пятницу, в самый разгар шоу, когда толпа ревела от восторга, а колокола возвещали грандиозный финал, Санджи опрокинул лампу. Огонь взметнулся мгновенно, старые сухие доски, бумажные цветы превратились в факел за секунды.
Крики. Толпа хлынула к выходу. Хозяин орал, размахивая револьвером, приказывая тушить. Люди бежали, растаптывая друг друга. Цубаки, измазанная углём, улыбнулась одними глазами и кивнула остальным. Изуми схватил Котонэ за руку, и они метнулись в дым к заднему выходу.
А Цубаки осталась.
Хозяин увидел её слишком поздно. Стоял, задыхаясь в дыму, сжимая бесполезный револьвер, патроны остались в гримёрке. Цубаки шла на него, медленно, как кошка, что загнала мышь в угол. Рожки её отливали багровым, глаза светились янтарём в свете пожара.
— Милая моя! – он попятился, спотыкаясь о тело клоуна, который слишком долго собирал свой реквизит.
— Мы всё решим. Я богат, я помогу вам...!
Она не слушала.
— В Преисподне тебе деньги не помогут.
Она вспомнила каждую ночь голода, каждый удар, каждую слезу Котонэ, каждый хруст кости Санджи, когда хозяин ради забавы сломал ему руку.
Рывок. Прыжок. Хруст.
Хозяин упал на колени, схватившись за горло, из которого фонтаном хлестала кровь. Глаза его, испуганные, неверящие, смотрели на неё, пока она вытирала рот тыльной стороной ладони.
Она выбежала через задний выход, где её ждали остальные. Цирк догорал за спиной, рушась с грохотом, погребая под собой клетки, хлысты, афиши с их безликими глазами.
Четверо стояли на краю поля, тяжело дыша. Санджи взял Цубаки за руку. Изуми – за другую. Котонэ прижалась к её спине, уткнувшись носом между лопаток.
Небо над горизонтом светлело.
— Это и есть свобода? – хрипло спросил Санджи.
Цубаки кивнула и поцеловала брата в макушку. Впервые за многие годы она не смотрела через плечо.

Санджи пустил пузырь из жвачки, и тот лопнул с влажным хлопком, оставив на губах розовую плёнку. Бар «Кобальт» гудел голосами. В синем неоне его розовые волосы казались серебряными, а глаза стеклянными, как у куклы. Он сидел на высоком стуле, закинув ногу на ногу, и лениво водил пальцем по ободку бокала с тоником. Напротив него маялся одинокий тип с тяжёлым взглядом, он пришёл два часа назад, заказал три виски и весь вечер не сводил глаз с худенькой фигурки у барной стойки. Санджи знал этот взгляд. Каждый раз после него пузыри из жвачки почему-то казались особо сладкими.
— Что ты так на меня смотришь? – негромко бросил Санджи, чуть поведя плечом, отчего лямка его свободной футболки съехала к локтю. Он поднял глаза и улыбнулся, робко, но с искоркой.
– Вижу, ты скучаешь~.
Мужчина, плотный, с красными прожилками на лице, пересёк зал за несколько секунд. Его ладонь тяжело легла на барную стойку.
— Ты?.. – он замер, не зная, какой выбрать род.
— Парень или девушка?
Санджи хмыкнул и наклонился ближе, чтобы гость утонул в запахе его духов – ваниль с перцем. Что-то в этом парне было от кролика: мягкая линия скул, пухлые губы, настороженная повадка. Но только дураки путали беззащитность зайца с покорностью.
— Какая разница? – прошептал Санджи, почти касаясь щекой его скулы. Парень соскользнул со стула, прошёлся пальцами по широкой груди мужчины и направился к чёрному ходу, обернувшись через плечо. Взгляд обещал всё. Мужчина поспешил следом, думая, что поймал удачу за хвост, а поймал – за нить, которая ведёт в мешок.
Путь лежал через тёмную подсобку, какие-то коробки, ржавый шкафчик, кафельный пол с подтёками. Окон не было. Дверь за ними щёлкнула. Санджи остановился у дальней стены и медленно повернулся. Улыбка сползла с его лица, как вода со стекла. Он смотрел на мужчину холодными, пустыми глазами и жевал жвачку.
— Эй, малышка. – начал тот, расстёгивая ремень.
— Ты такая прелесть, я сразу не понял. Иди ко мне.
Но бояться нужно было не Санджи.. За его спиной, из густой тени у потолка уже стекала тёмная фигура, так медленно, будто капала смола. Цубаки появлялась всегда беззвучно. Она не любила, когда жертвы успевали закричать.
Санджи надул очередной пузырь. Мужчина сделал шаг вперёд, и тут что-то стальное легло ему на горло сзади. Он захрипел, рванулся, но Цубаки уже прижала его коленом к стене, а её коса, с узким лезвием цвета старой меди – сомкнулась, как объятия. Санджи отвернулся. Пузырь лопнул с резким звуком, липкие ошмётки коснулись подбородка. Он вытер их тыльной стороной ладони.
За спиной стало тихо. Только звук капель о пол. Санджи открыл глаза и увидел, как Цубаки аккуратно вытирает лезвие о рубаху неподвижного тела. Рядом с ней стоял Изуми. Он уже разворачивал полиэтилен.
— Этот ходил за девчонками в сквере у школы. – хрипло сказала  Цубаки, убирая косу в чехол.
— Видели, как он предлагал конфеты двенадцатилеткам. Нашёл, на ком жениться.. Урод.
Через час его выбросят в старом карьере за городом, и никто не найдёт до весны. Санджи остался один в подсобке. Он достал из кармана новую пластинку жвачки, развернул, сложил в рот. Вдохнул, медленно выпустил пузырь, прозрачно-розовый. В его поверхности отразился тусклый свет лампы и собственная тень мальчика, который давно уже не был жертвой