Никс
Ради Бога совершали невозможное. Легионы небесные сокрушали миры, обращали демонов в тлен, стирали иные расы с лица реальности – и всё потому, что так хотел Он. Это был закон. Это была истина. Это был страх, облачённый в мантию милосердия. Его ладони, испачканные чужой кровью, лежали на подлокотниках, но взгляд уже метался по сторонам. Он чувствовал, что сегодня трон не спасёт.
Никс, шагнул вперёд. Он говорил не от себя – за его спиной, словно живая карта ночного неба, развернулась богиня звёзд. Её пальцы перебирали нити созвездий, сплетая их в невидимую паутину.
— Отец. – произнёс Никс, и слово это прозвучало приговором.
— Ты поднимал своих детей на легионы демонов, не спрашивая, есть ли у них право на жизнь. Ты выжигал целые народы, потому что их облик был тебе противен. Ты вырвал божественное начало у Иблиса, чтобы он никогда не смог подняться.
— Ты, мальчишка, смеешь судить меня? Я создал вас! Я дал вам жизнь. Всё, что я делал, – во имя порядка!
– Порядка, который ты построил на трупах... – ответил Никс, и голос его дрогнул – не от страха, а от боли.
Бог рванулся с трона, но было уже поздно. Итри взмахнула рукой, и звёзды, послушные её воле, сплелись вокруг него в клетку. Прутья из чистой сингулярности и света, о которые бессильно разбивались даже его молнии. Он бился о них, царапал, пытался раздвинуть – но каждая звезда горела белым огнём, и огонь этот не признавал его владычества.
— Ты не можешь! – взревел тот.
— Я – Бог! Я – начало и конец!
— Ты был началом, – тихо сказал Никс.
— А конец...За тобой уже пришёл.
Когда Бог понял, что небеса больше не слушаются его, он опустился на колени. Не из смирения. Просто ноги подкосились.
Парень подошёл к нему, и в руке его вспыхнуло копьё, выкованное старшим братом. Остриё вошло точно в грудь Бога, туда, где под рёбрами, за слоями божественной плоти, билось ядро. Никс нащупал её пальцами, выкрутил, и сфера, покрытая золотой слизью, покорно выскользнула наружу. Она пульсировала, слезами ангелов, криками демонов, которых Бог отправил на смерть.
Бог смотрел на своё сердце в руках сына и молчал. Может быть, хотел молить о пощаде, но слова застряли в горле, как куски чёрной соли.
Никс протянул сферу брату. Аэлиан стоял чуть поодаль, и его лицо было бесстрастным, как у статуи из дворцового мрамора. Он взял сферу обеими руками, поднёс к глазам, словно рассматривая напоследок то, что когда-то было его отцом. Потом сжал пальцы. Хруст разнёсся по всему залу, и сфера рассыпалась в серебристую пыль, которая взметнулась в воздух, закружилась в лучах света, а затем медленно осела на пол, как пепел, который никто не соберёт.
Сущность Бога растворилась в этой пыли. Трон опустел. Звёзды клетки, повинуясь Итри, разлетелись, оставив лишь холодное свечение.
Аэлиан стряхнул с ладоней остатки пыли. Никс опустил копьё. Рай молчал. Где-то внизу, в тёмных слоях, Иблис вдруг поднял голову – он почувствовал, что цепь, державшая его, исчезла.
Аэлиан медленно повернулся к Никсу. В его глазах горело что-то спокойное, почти нежное.
— Ну что, братец, придётся садиться на трон.
Никс моргнул, всё ещё глядя на то место, где только что стоял его отец.
— Издеваешься? Я только что убил Всевышнего..
— А кто ещё? Итри – не архангел, у неё свои звёзды. А я, честно говоря, всегда был больше по части меча, чем престола. А ты у нас любитель разговоров о справедливости. Вот и поговоришь с жалобщиками.
— Аэлиан ты....
— У меня уже есть список претензий от эльфов ~.
Никс посмотрел на брата с тоской и усмехнулся. Он медленно поднялся по золотой лестнице.
С каждым шагом пыль божественной сферы поднималась и оседала на его плечи, будто мантия. Никс посмотрел на свои руки – от них больше не пахло кровью. От них исходил лишь божественный свет.
Половина работы выполнена на бумаге (Никс), вторая половина в цифре (фон)
На работу ушло 12 часов и 48 слоёв
#парадайс
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Автор: @dekshou
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Фуджин
Фуджин стоял на кромке Райского сада. Позади него догорал пепел войны ангелов и демонов – беззвучный, чуть золотой, как солнечные искры, которые он привык впитывать ладонями. Он был одним из первых архангелов стихий: вода в его жилах текла по своему желанию, свет оседал на коже, воздух ждал его слова. Рай уважал его за это. Поэтому, когда за его спиной прошелестело чужое дыхание, Фуджин не обернулся – он узнал запах сухих трав и гнилой меди.
— Мне нужен дождь. Большой, на всю землю.
Сэрим, всадник Чумы, стоял, касаясь небесной травы хвостом. Его плащ стекал тенями, как будто даже свет обходил его стороной. После недавней войны райские канцелярии сутками спорили о душах и границах, а Сэрим, как всегда, предлагал очевидное.
— Ты хочешь, чтобы Рай просто смотрел на ливень вместо того, чтобы рвать себя внутренними разборами? – Фуджин позволил искре пробежать между пальцев.
— Ты не любишь небо? Зачем тебе это?
— Покой для земли. Война оставила трещины, а дождь затянет их.
Фуджин молчал. Он знал, чем пахнут обещания всадников, но в голосе Фуджина не было привычной насмешки, была чуть слышная, почти человеческая усталость. И он согласился. Архангел опустил руки в озеро. Он впитал воду в себя, а затем выпустил в небо. Облака росли, набухали, пока не легли на землю мокрым одеялом.
Когда тучи расступились, Фуджин спустился на холм, чтобы посмотреть на обновлённую землю. И увидел их. Огромных лунных монстров. Фуджин опустился на колени в мокрую траву и понял, что не помнит, как создавал это небо. Не помнит, потому что Сэрим добавил в дождь нечто своё – чумную тонкую изюминку.
— Что ты наделал...
Он не стал искать Сэрима. Не стал кричать. Фуджин выпрямился и пошёл туда, где в конце длинной залы стоял Бог.
Бог молчал, когда Архангел вошёл. Фуджин стоял, опустив руки.
— Я ухожу из Рая. Можешь не прогонять. Я уйду сам.
Бог удивился. Его голос дрогнул.
— Ты? Хранитель стихий? Тот, кто вместе с рассветом держит небо? – Повернувшись, он долго смотрел на Фуджина.
— Ты уверен, что этот уход – твой, а не чей-то другой?
— Вина и есть теперь моя суть. Я "отравил" воду, которую сам пролил. Небесам не нужен такой «Хранитель».
Бог не остановил его. Только сказал тихо.
— Ты не перестанешь быть Ангелом от того, что станешь ветром.
С тех пор прошло много лет. В горной деревне, зажатой между гранитными стенами, люди давно называют небольшое озеро и поля Щедрыми. Они не знают, что на краю обрыва живёт человек, который никогда не показывается им на глаза. Если их поля засыхают, с гор срывается тёплый ветер, приносящий с собой облака. Если осень слишком холодная и хлеб не успевает дозреть – ветер дует с юга, мягко и настойчиво, разгоняя стужу. Люди снимают шапки и говорят.
«—Благослови, Бог Ветра». Они не молятся Фуджину, потому что не знают его имени. Но иногда он слышит их голоса, когда стоит высоко над деревней и смотрит, как дети бегут по росе.
Когда-то он был могущественным архангелом, который приносил стихии по приказу. Теперь он стоит против ветра. Он ждёт, когда старики в деревне скажут.
«—Ветер сегодня ласковый, к дождю». И тогда Фуджин создаёт новое облако, зная, что это его земля. Его тихое искупление.
#парадайс
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
кролик»
Цубаки
Лапфиры – подвид демонической расы, возникший в результате союза чистокровного Демона и Нэко. В связи с тем, что оба родительских гена оказались доминантными, произошла генетическая мутация: вместо привычных кошачьих ушей у потомства стали появляться длинные, вытянутые уши, напоминающие кроличьи. Вдобавок к этому большинство представителей подрасы имеют рога, а в редких исключениях и демонический хвост.
Из-за сильного демонического начала у некоторых кроллов наблюдаются «сбои», когда их сущность нестабильна, и они могут переключаться между демонической формой и кроличьей, причём этот процесс не всегда поддаётся контролю.
Клетка пахла опилками и ржавчиной. Цубаки прижимала к себе дрожащую Котонэ, прикрывая её облезлым одеялом, которое не спасало ни от холода, ни от вони. Санджи сидел в углу, обхватив колени, и смотрел на свои руки, когда-то белые, а теперь вечно грязные, с обломанными ногтями. Изуми дремал, положив голову на плечо брата, вздрагивая во сне от каждого звука. Хозяин называл их «зверёнышами». Впервые увидев демонические рожки и зайчьи ушки, публика ахнула от восторга – диковинка, редкость. Люди платили бешеные деньги, чтобы посмотреть на лапфиров. Он купил их оптом, как скот, и выжимал всё до капли. В детстве они верили, что это игра. Потом поняли: хуже Ада. Санджи клеймили за непослушание, Изуми били за слабость, а Котонэ...Её он называл своей любимой зверюшкой. Цубаки – старшая, та, что прикрывала их телами своими – получила шрам через всю спину за то, что посмела зашипеть на хозяина, когда тот ткнул Котонэ хлыстом под рёбра.
В ту ночь, лёжа в темноте, Изуми прошептал.
— Если мы умрём – так хоть заберём его с собой.
Они ждали недели. Цубаки знала расписание выступлений наизусть. Знала, что хозяин стоит за кулисами, рядом с масляными лампами, следя за каждым движением. Он любил наблюдать. Любил слышать, как они падают.
В пятницу, в самый разгар шоу, когда толпа ревела от восторга, а колокола возвещали грандиозный финал, Санджи опрокинул лампу. Огонь взметнулся мгновенно, старые сухие доски, бумажные цветы превратились в факел за секунды.
Крики. Толпа хлынула к выходу. Хозяин орал, размахивая револьвером, приказывая тушить. Люди бежали, растаптывая друг друга. Цубаки, измазанная углём, улыбнулась одними глазами и кивнула остальным. Изуми схватил Котонэ за руку, и они метнулись в дым к заднему выходу.
А Цубаки осталась.
Хозяин увидел её слишком поздно. Стоял, задыхаясь в дыму, сжимая бесполезный револьвер, патроны остались в гримёрке. Цубаки шла на него, медленно, как кошка, что загнала мышь в угол. Рожки её отливали багровым, глаза светились янтарём в свете пожара.
— Милая моя! – он попятился, спотыкаясь о тело клоуна, который слишком долго собирал свой реквизит.
— Мы всё решим. Я богат, я помогу вам...!
Она не слушала.
— В Преисподне тебе деньги не помогут.
Она вспомнила каждую ночь голода, каждый удар, каждую слезу Котонэ, каждый хруст кости Санджи, когда хозяин ради забавы сломал ему руку.
Рывок. Прыжок. Хруст.
Хозяин упал на колени, схватившись за горло, из которого фонтаном хлестала кровь. Глаза его, испуганные, неверящие, смотрели на неё, пока она вытирала рот тыльной стороной ладони.
Она выбежала через задний выход, где её ждали остальные. Цирк догорал за спиной, рушась с грохотом, погребая под собой клетки, хлысты, афиши с их безликими глазами.
Четверо стояли на краю поля, тяжело дыша. Санджи взял Цубаки за руку. Изуми – за другую. Котонэ прижалась к её спине, уткнувшись носом между лопаток.
Небо над горизонтом светлело.
— Это и есть свобода? – хрипло спросил Санджи.
Цубаки кивнула и поцеловала брата в макушку. Впервые за многие годы она не смотрела через плечо.
#rabbit_hole
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM