Через несколько часов стадион загудит одобрением фанатов, вверх поднимутся руки во флуоресцентных браслетах, расцвечивающих темноту. Молли будет за кулисами, до крови закусывать губы, чтобы не вторить толпе, на память заучившей строчки любимых песен.

Молли будет смотреть и слушать, не в силах отвести глаза, и музыка будет звенеть в ушах: раскатами сухого грома над аризонской пустыней, где обломался автобус The Shadows в 2000-м; тормозным визгом скулящих шин; жарким шепотом у виска в полумраке гостиничного номера.

(Молли всё виснет на папе, выглядывая из-за его плеча, пока он раздраженно черкает в блокноте: sex, sweat, heartbeat превращаются в сплошное suffering, но пятилетняя Мо слышит лишь томную музыку в рифмованных непотребствах и не особо вникает в смысл.)

(Молли до побелевших костяшек цепляется за коробку передач, выжимает педаль газа в пол; машины на перекрестке верещат сигнальным концертом. Светофор горит красным, но будь что будет. Молли не хочет лить слёзы по очередному мальчику, превратившему ее жизнь в черно-белый фильм; he’s so devoid of color he don’t know what it means; но.)

(С [вставить нужное имя] Молли разговаривает на двух языках — тела и нотной грамоты, потому каждый его задушенный стон в микрофон перед многотысячной аудиторией отзывается теплым томлением между ног, вяжущей сладостью внизу живота; в его развязном мальчишеском «будь моей музой» Молли слышит классическое take a sad song and make it better, и почему-то говорит «да».)

Молли перебирает струны, размеренно дышит, и в аккордах, сочиненных на скорую руку, выворачивает наизнанку душу. Это тяжелее, чем взрывать тишину мощными риффами и растрачивать себя на пустые звуки. Настоящая Молли, похороненная под дешевыми песенками для хит-парадов, звучит пронзительно и несчастно.

Старший Диллинджер утверждал, что счастье это попса.

Старший Диллинджер никогда не услышит, как Молли хмыкает.

— Все мои песни о тебе, но не тебе.

Тоска — вот где поэма.