мой проект «встречая войну без тебя» существует не только в формате рассылки (чтобы сделать которую я собрал приложение, о котором рассказывал в прошлом рилзе), но и в виде серии коллекционных физических объектов - по сути, арт-книг, где все письма собраны вместе.

могу честно сказать, что опыт соприкосновения с этими текстами в физическом виде - через вот этот объект - это опыт конечно другого порядка, чем цифровая рассылка

сегодня я открываю предзаказ на вторую серию объектов ВВБТ. подробности на сайте, но на самом деле просто пишите мне в лс, если хотите забронить; я попрошу полную предоплату и начну отгружать объекты во второй половине октября или раньше.

я честно проклял вообще всё пока это делал, и это самая абсурдная хуйня из задуманного за последнее время в смысле сроста юнит-экономики и вложений как фин- так и псих-, но я безусловно счастлив тому что получилось и тому в чьих руках уже оказались и ещё окажутся эти ну вот реально плоды ювелирного ручного труда

пишите! и подписывайтесь.

прочитала дневник Ольги Берггольц с 1941 до 1971 года, третий том из научного издания полного корпуса её дневников; начинала читать для проекта "Встречая войну без тебя", тогда прочитала только 1941—1945, но потом просто не смогла остановиться.

это один из самых страшных страшных страшных текстов с которыми я соприкасалась думаю за годы; по совокупности причин; и самое страшное даже не во время войны и блокады, а после, когда она начинает страшно пить, и ты видишь как в этом частном алкоголизме отражается всё уродство политического режима и ситуации жизни людей типа неё.

меня наверное так глубоко эти дневники зацепили ещё потому что Берггольц маниакально сосредоточена на честности, и она живёт в ситуации когда буквально вынуждена наступать себе на глотку, если удаётся, то хотя бы не врать открыто, не клеветать на других, но в целом честное называние вещей своими именами невозможно, а для неё как для производительницы публичной речи это жизненно необходимо. ну и в общем видно на протяжении лет как это её убивает, и это прямо страшно.

в целом её судьба это полный пиздец и по человечески, и политически, и в дневнике очень мощно проступает то, в каком делюжнл обществе симулякра советские люди тогда жили, насколько научились говорить ни о чём, как это буквально по нотам совпадает с сегодняшней ситуацией, когда любая сколько-нибудь проблемная речь невозможна.

ну и то какой она сама по себе человек, и какая женщина, и как убивается из-за спермобака который её не уважает и всякой бюрократической плесени, и какая огромная модернистская по размаху её любовь к Коле; это какой-то ультрасовременный текст, всё время хочется её уберечь как живую, оградить от хуйни, как-то привести в чувство собственной ценности. и то как она описывает воровство государством у народа, то как бюрократия отбирает всё, надежду первых революционных лет, "подвиг победы", то как её слова про ничто не забыто — во что они были превращены. это всё такое головокружение и тошноту вызывает.

не помню когда в последнее время чей-то чужой текст сделал мне так действительно глубоко по-чёрному хуёво, такая беспросветная чёрная дырища внутри; и вот щас в петербурге сносят школу где она училась.

прочитала «поэтику подполья» алексея конакова — литературоведческую психобиографию писателя/поэта/режиссера/врача евгения харитонова, я так понимаю не только главную фигуру квир-литературы второй половины ссср, но и в целом одного из главных героев неофиц культурки 20 века; только вчера прочитала его «слезы по убитому и задушенному», честно была в ахуе, что вот такое писалось в 70-е и всегда было рядом.

книга очень хорошая, небольшая и плотная, и одновременно с анализом жизни и текстов самого харитонова даёт мощное представление о жизни определенного соцслоя этого времени и в целом воздухе времени.

я мощнейше рилейтнулась к харитонову даже не по линии любви к мальчикам и тому как он создал первого в ссср гомосексуального литературного субъекта, а по какой-то поразительной транспарентной чувствительности и тому насколько его текст сплетён с его жизнью; еще какие-то интересные биографические переплетения типа того что он занимался театром и был в этом успешнее чем в литературе, и что лечил людей с логоневрозом.

еще два фанфакта которые меня тронули: в 1980-м году он знакомится с ленинградским театроведом Вадимом Максимовым, и тот просит его тексты для своего журнала «Грааль», а в 2021 году Вадим Максимов пишет рецензию на мою книгу про театр, сравнивая меня с Леманом 🤧 и мы знакомы лично, то есть буквально одно рукопожатие до Харитонова. а самое полное академическое издание его текстов сделал в 2005 году Глеб Морев, который в прошлом году печатал в своем медиа «Вместе» кусок из моего дневника и с которым мы знакомы в инстаграме.

ну ещё конечно откровенно ужас вызывает читать как вот видимо гениальный человек начинает свою карьеру во время застоя, милитаризации, заморозок после оттепели, и поэтому не может реализоваться во всю силу и к сорока понимает это и это его критически фрустрирует, ну и он умирает в сорок; я ненавижу эту хуйню ребята)

сама книга конакова наверное больше специальный интерес, но читать Харитонова теперь советую всем, это какое-то совсем чудесное открытие прямо сейчас

прочитала "Под домашним арестом", вышедший в 2005 году самый полный сборник текстов Евгения Харитонова; если честно прям ахуй, какое-то и человеческое и литературное потрясение; я наивно думала что я начитанная, но сложно было представить что в 1970-е человек вот так мог писать; мы чатились немножко с Глебом Моревым в инсте, составителем этого сборника, и он сказал что вот они, группа филологов, в 85-м году обнаружили его из публикации в парижском журнале "и охуели", "впечатление на всю жизнь, которое ещё и не девальвируется". тексты почти все читаются ультрасовременно, но меня ударило даже не это, а то что я как будто себя читала; много постила фрагментов в инсту и мне пишут ага как будто твои сториз; параллели главным образом в том, в какой ситуации жизни он находится и в режимах чувствования, сформированных бэкграундом, гей-социализацией, какой-то маниакальной сосредоточенности на честности и деликатности. ну и тем как тексты (а вообще от всего корпуса ощущение за какими-то пьесовыми исключениями что читаешь один длинный текст) растут из его 1) тела 2) жизни; пока литераторы пердели фантазируя и концептуализируя, харитонов сам себя сделал своим материалом и в контексте времени (да и сейчас) это так...ну даже не хочется говорить смело, потому что я сама понимаю по себе что это не смело а естественно, — но в общем круто и редко и мощно.

ну и в общем много много много чего почувствовала от баллад в адрес мальчиков и дневниковых текстов из-под руки квира брежневской эпохи; оставлю эти переживания себе полежать утрамбоваться; и восторг абсолютный и конечно очень очень хтонически грустно жалко всех и тд

прочитала «это было навсегда, пока не кончилось» Алексея Юрчака; исследовательская книга про последнее советское поколение; главный вопрос, на который он отвечает — как так получилось, что конец ссср был таким внезапным, и при этом все в общем были к нему готовы; вот это парадоксальное ощущение вечной системы, которая в любой момент может лопнуть и лопается; ну и попутно детальное исследование языка и части быта этого самого последнего поколения позднего социализма;

совсем коротко аргумент Юрчака такой: после смерти джугашвили исчезает фигура и позиция, авторизующая идеологию и способная формировать метадискурс по отношению к дискурсу советского режима; то есть исчезает последняя инстанция, которая определяла «как правильно», и дальше начинается процесс гипернормализации «авторитетного языка»: власть в широком смысле начинает писать и разговаривать так, чтобы исключить любую субъективность в риторике, технически это становится возможным через копирование и подражание уже написанным текстам, тому, как было раньше; язык темпорально разворачивается к прошлому через номинализацию — замену глаголов на пресуппозиции, некие «самоочевидные истины», поддерживающие идеологию; и вслед за замораживанием языка начинается его монструозация — конструкции становятся более длинными, громоздкими, сложными для понимания; задачей языка власти становится не сказать ничего, при этом поддерживая уже не адекватную репрезентацию реальности авторитетным дискурсом, а только впечатление, что этот дискурс единственно правильно описывает реальность;

короче: конститутивный смысл играет все меньшую роль и подменяется перформативным; Юрчак буквально пишет про перформативный поворот опираясь понятно на Остина и Батлер; — форма сказанного становится важнее чем его буквальный смысл и соответствие реальности; и этот перформативный поворот приводит к тому, что 1) язык перестает быть моносемичным, допуская разнообразие смыслов; 2) советские граждане начинают все меньше буквально интерпретировать советский дискурс, а начинают творчески вчитывать в него какие-то свои смыслы, при этом продолжая формально участвовать во всех необходимых процедурах и ритуалах советского государства;

и тут Юрчак спорит с «бинарными оппозициями о социализме» — что типа обычно выделяют оф.культуру и контркультуру, советчиков и антисоветчиков, активистов и диссидентов, и что типа «обычные советские граждане» просто жили в режиме постоянного притворства, пока все не лопнуло; и Юрчак пишет, что это неадекватная модель описания того, что реально происходило; что на самом деле «нормальные советские люди» занимали третью позицию по отношению к советской реальности, позицию вненаходимости, и что ее нельзя обозначить как аполитичную или лицемерную, потому что в конечном итоге именно практики вненаходимости и непонятных/невидных государству подмен и интерпретаций в авторитетном дискурсе с сохранением его формы — и привели к такому принципиальному изменению общества, что стал возможен внезапный коллапс ссср;

он вводит кмк крутое и важное понятие детерриториализации — медленных, заметных только ретроспективно, изменений, — процесса разложения, движимого не диссидентами и оппозицией, а «нормальными людьми», переставшими буквально понимать авторитетный дискурс;

всё круто, и концепции детерриториализации и вненаходимости реально мощные тут, и то как он выводит это всё из изменений языка авторитетного дискурса тоже очень круто; детерриториализация вообще кажется мне очень красивой и важной моделью нюансированных слабозаметных но масштабных изменений, что с государством, что с траекториями человеческих жизней; но меня на протяжении всей книги напрягала и расстраивала какая-то кмк несправедливая передача агентности этим самым «нормальным советским людям»; понятно что с точки зрения исследователя важно вскрыть и обозначить их роль в политическом процессе; но вот Юрчак цитирует многие интервью, и я впервые из этой книги узнала — хотя это было очевидно — что существовало скептическое и насмешливое отношение к диссидентам, и распространенной была точка зрения, что советчики и антисоветчики одна хуйня, просто смена полярности; я в целом с этим согласна в тех формулировках, как Юрчак пишет — что диссиденты разговаривали на языке власти и не могли выйти за его пределы, и в этом смысле не особо отличались от тех, кому сопротивлялись; я очень хорошо эту идею понимаю на примере российской либеральной оппозиции последних 15 лет — суперочевидно что там способы мышления генерально такие же, как у системы, с которой они борются;

но мне кайнда обидно за диссидентов в широком смысле вот с какого угла; безусловно и сегодня в россии происходит какая-то детерриториализация, и миллионы людей живут не в согласии с режимом, а перформативно исполняя нужные ритуалы чтобы Продолжать Нормально Жить; и мы продолжаем видеть все вот эти примеры, как вещи противные системе могут существовать, только если не называют себя буквально тем, чем они являются: типы квиры на эстраде никогда не назовущие себя квирами, фемонационалистки и тд; короче в основе этой практики вненаходимости всё равно находится ложь + понимание, что ты лжешь, что ты не называешь вещи тем, чем они являются; Юрчак подробно пишет о роли «нормальных людей» в детерриториализации, и цитирует интервью с этими людьми, и они в целом говорят — типа ну мы жили хорошую веселую жизнь стараясь не напрягаться, политика была нам неинтересна; ну эм спасибо; мне сложно увидеть тут какую-то агентную политическую роль этих людей кроме того что система просто гниет естественным образом и они это проживают, сохраняя себя;

короче я понимаю важность того о чем пишет Юрчак с точки зрения исследования того, как происходят изменения, но конечно в разговоре об изменениях не хватает апологии активистов и диссидентов, людей, которые не играют в кошки мышки, не живут на ёбаной постиронии, а имеют смелость назвать вещи своими именами и выступить против них открыто; потому что пока «нормальные люди» в позиции вненаходимости осуществляют свой перформативный поворот и субверсивную работу по подрыву авторитетного дискурса, государства осуществляют реальное материальное насилие в отношении людей, институтов, планеты, нашего общего жизненного мира

и что ещё ужасает — какие объемы бессмысленной работы, физической и когнитивной, типа сколько бредовых операций и ритуалов, даже выполняемых формально, всё равно люди вкладывают время своей жизни в эту хуйню во имя ничего, во имя того чтобы «нормальная жизнь продолжалась»; что тогда, что сейчас; вот эта ситуация, когда даже какие-то рисковые или просто адекватные вещи допустимы, только если ты попляшешь с бубном, назовешь это не тем, чем это является, совершишь какие-то бюрократические ритуалы. как сейчас левакам в пиндосии, германии, франции каждый раз перед какой-то пропалестинской акцией жестом предложением приходится совершать какой-то неадекватный абсолютно ритуальный танец «докажи что ты не антисемит». да пошли вы нахуй) жизнь буквально одна