но все же больше всего я люблю норагами за то, что главная героиня — именно хиёри.

да, это именно тот сенён, который мы знаем по битвам, хитросплетениям судеб и столкновении разных идеалов в одинаковых людях, но также норагами — история о сожалениях, человечности, ответственности, за которой прячется страх.

я люблю то, как адачи и токашики преподносят боль знания. для ябоку хиёри была той, кто нашёл ключ от этого запертого сердца, для юкине же это было смирением с горем прошлой жизни. и хиёри была той, кто всегда находила утешение как словами, так и поступками. она никогда не оставляла. всегда берегла воспоминания о том, как её близкие улыбались, связывала два берега между собой, объявляла войну судьбе и говорила, что наша прошлая боль никогда не определяет настоящее и будущее. что мы всегда можем измениться, как это сделали ято и юкине, как мы всегда можем справиться, как бишамон и кофуку.

я благодарна за то, что именно хиёри — героиня этой истории, потому что её сила была в том, что она не пыталась быть смелее чем есть. она была именно той светлой верой, о которой мечтал ято и тем солнцем, что способно вернуться весенним рассветом в цветах сакуры

tw: гендерное насилие

and again, a group of soldiers capture a girl, grape her, then kill her, twenty-five years to the day before I was born; this minor detail, which others might not give a second thought, will stay with me

когда мужчины в очередной раз во время рассказа о домогательствах и гендерном насилии говорят «если мы и это будем считать, то получится, что до каждой девушки домогались» я хочу вспомнить о том, как насилие окружает женщину везде, просто описано разными словами.

мы можем назвать это «супружеским долгом», можем описать это как «шариат» или как издержки победы в контексте войны. но это всегда будет насилием. насилием над женщинами. и книга «незначительная деталь» палестинской писательницы адании шибли как раз о том, как сокрытая, полная эвферизмов история пытается констатировать нашу реальность.

книга состоит из двух глав, первая из которых посвящена событиям «накбы» 1949 года, где происходит это преступление, а вторая про то, как главная героиня — современная палестинка, цепляется за эту «незначительную деталь» в истории и планирует провести собственное расследование, несмотря на то, что подвергнет собственную жизнь опасности. в историях соприкасаются две жизни, но общего у них куда больше, чем казалось бы: цикличность насилия, будь то психологическое или физическое, как на самом деле легко обезличить половину человечества, сделать женскую боль пометкой на полях и позволять этому происходить снова и снова. главная героиня, посещая музей обороны израиля, видит истории о славной победе, но, что ее нынешняя жизнь, что история о девушке-кочевнице, в этих речах не описана и открытый конец, в котором мы видим всю хрупкость жизни, как раз о том, как сложно найти ответы в тишине и случайных деталях, но, если голоса и угаснут, мы не посмеем забыть эту ужасную рану.

дело нирима, о чем как раз и повествует шибли, было озвучено только в 2005 году. до этого солдаты, совершившие изнасилование, понесли лишь 15 лет тюремного заключения. адания пишет о том, как в условиях оккупации столкновение с гендерным насилием становится такой же новостной сводкой, как и авария на дороге. эта книга не о справедливости, которую в современном мире почти не встретишь, она про то, как боль девушек превращается в личную утрату, когда мир молчит и ничего не делает. вся боль за пострадавших для меня будет тем, что я никому не позволю забыть или приуменьшить. и больше всего на свете я хочу, чтобы у женщин не было причин писать такие книги о своем доме и у нас не было причин читать о том, как много в нашей жизни незначительных деталей, случайных дат и помилованных монстров, но пока они есть — я буду вчитываться в каждую строчку, как героиня шибли сматривается в карту на иврите.

тот факт что целый месяц развлекалась исключительно с помощью седзе двухтысячных и яппила про богинь школу там не знаю цветение сакуры а сейчас я как будто вышла из комнаты с электрическим стулом после просмотра дунхуа и сижу теперь в молчаливом шоке

миранда пристли бы гордилась тем, как я прошла на каблуках пять километров под песню suddenly i see за чаем и красивой фоточкой

фаенон никогда не скажет мидею 'я люблю тебя' но в каждом цикле он вновь и вновь старается постичь его чувства, найти себе место в его сердце, познакомиться с ним заново и не потерять снова. в его голосе то и дело видна дрожь, когда он вспоминает мидея, когда говорит о том, как дорог ему дом. «может быть поэтому мы стали родственными душами» с самого рождения новой охемы он уже был связан с ним красной нитью.

и фаенон знает, что там, где его нет, мидеймос счастлив и коронован в поцелуях матери. он знает, что пламя рассвета непременно обожжет усмиренный раздор его сердца. он знает, что там, где они не встретятся, будет другая история и победы, но так будет правильно. ведь достаточно знать, что принц не погиб от его рук вновь и никому не поведал о своём слабом месте.

а в какой момент у нас история про эпических героев древней греции превратилась в дно ящика пандоры где умерло даже то что умереть не должно я просто что-то упускаю видимо

motherhood is such a challenge кайнда когда ради своего любимого аниме персонажа по которому плачет дурка учишься рисовать писать монтировать только чтобы в фандоме существовала хоть одна преданная ему женщина

когда-то давно я читала стихи омара хайяма и с того момента в мою память врезалось четверостишие:

«не станет нас». а миру — хоть бы что
«исчезнет след». а миру — хоть бы что
нас не было, а он сиял и будет
исчезнем мы… а миру — хоть бы что

и недавно, прочитав полицию памяти ёко огавы, я действительно задумалась о том, как хрупка наша память и как силён наш страх, наш blurryface, наша собственная тайная полиция.

когда-то я умела писать фанфики. я могла подарить миру историю, могла рассказать о своих любимых героях, потому что сердце горело историями преданности и любви. их крохотный мир будто протекал сквозь меня, а слова сами находили порядок клавиш клавиатуры. но в какой-то момент я почувствовала, что мысли ускользают. я не знаю, как описать это, но меня вдруг настиг страх, что мои способности никогда не будут достаточными, что мои сомнения оправданы, ведь столько людей делают это лучше.

иногда мы забываем, чтобы избавиться от собственного страха хранить слишком много. что в нашей памяти, где мы бережем улыбки, слёзы, встречи и расставания, любимые книги и серьезную критику также живёт наша любовь, у которой нет лимита, но с которой мы порой теряем связь, оставляя всё позади.

и когда у главной героини пропала способность писать, я действительно расплакалась. потому что истории не исчезали в реке или не горели в стенах разрушенной библиотеки, но с каждым днём становились всё дальше. я не смогла сохранить уверенность в том, что делала и теперь, сколько бы не было стараний, я никак к этому не вернусь.

мои любимые персонажи существовали как грани моей личности, а истории про них было интроспекцией на то, как много я могу сказать о нежности. и сейчас я понимаю, как много времени я пустила по течению, как много я оставила от стыда или обиды, что мне не хватает слов или отсылок. я проводила целые дни в попытках достучаться до своих идей, однако всё это время стояла на месте.

ёко огава в своей истории говорит о том, что по-настоящему важное для нас останется таковым в любых условиях. можно испытывать себя болью и попыткой забыть, но наша любовь продолжит циркулировать в душе. это придаёт мне уверенности, что когда-нибудь я снова разрешу себе заниматься тем, что любила.

сегодня это троп девушка и её любовь к той самой баблтишной где ей сделали огромную скидку в день открытия и подарили конфетки (теперь я чувствую духовную связь с этим местом и больше никогда не смогу ходить куда-то ещё)

я когда меня спросили про аль-хайтама: ну он кассандра троянская, адам карлсен, мой самый любимый мальчик, вот, послушайте мою кандидатскую про его характер и поведение
я когда меня спросили про кавеха: *уродливо плачет* father... forgive me. i don't know what i should write in order to... please forgive me

по поводу кассандры я просто прочитала электру и умерла в мысли о том что аль-хайтам мог бы видеть будущее человека от прикосновений и однажды во время того самого их с кавехом совместного проекта он вдруг почувствовал крах его проекта жизни и разорение. так как ему бы никто не поверил в его видениях он пытается отговорить кавеха как умеет говоря о том что он слишком старается и рано или поздно кто-то или что-то его ранит но кавех ясное дело ничего не понимает и они перестают общаться. а потом судьба-злодейка сводит их снова в одном доме и прикасаясь к кавеху в случайном порыве он видит не очередную боль а их поцелуй (just yaoiholism)

я думаю, у меня никогда не получится «жить своей жизнью» в контексте эмпатии или политической осознанности. в смысле, я бы конечно хотела избавиться от тревожности или, например, от аутоагрессии на её фоне, но сама мысль о том, что тревожность — это ничтожная цена за осведомленность лишь подкрепляет то, что я считаю правильным.

не существует чего-то вырванного контекста. сам факт того, что я просыпаюсь с утра, пью кофе и могу выбрать себе одежду, прическу, макияж — политичен. репосты в социальных сетях, покупки в определенных магазинах, электричество — политика. я читаю книги о людях, живших в обществе и государстве. невозможно говорить об искусстве без напоминаний о том, что лежит в биографии художника.

я никогда не разделяю творчество и автора, потому что не существует какой-то сущности, пишущей книжки и её теневого клона, принудившего женщину к насилию. я не слушаю музыку тех, кто считает достойным поддержку терроризма или угнетения. это сложно, это бывает невыносимо, потому что я знаю, что где-то в мире прямо сейчас открывают новое токсичное производство или убивают женщину, потому что у неё видны руки или она целует свою партнёрку, а может и просто потому что она женщина. но нет оправдания безразличию, нет оправдания молчанию. а раз бороться с удобной парадигмой возможно — я буду делать это.