твоя соседка по комнате умерла, ты остался жить один. ты ушел на его похороны, они заняли целый день..ничего не предвещало беды? вернувшись домой, ты замечаешь включенный свет.

Бутерброд для морехода

Самый вкусный бутерброд
Приготовил мореход.
Положил уж было в рот,
Но пришёл тут рыжий кот.

Рыжий кот хвостом вельнул,
И блевотиной харкнул.
Сразу морячок бубнеть,
И схватился он за плеть...

За котом дед побежал,
Кот пощады здесь не ждал...
С корабля не убежишь -
А люлей получишь лишь!

27.03.25

Когда у меня нашли опухоль, женщина, которая меня родила не плакала. Мама не плакала даже тогда, когда меня везли на операцию. Всё это время я успокаивала её, говоря, что поселившееся у меня в голове образование доброкачественное и неопасное. Но Алла Леонидовна не верила мне. Конечно, нам обеим было страшно. Непонятно, что происходит, почему так много таблеток, почему мне ежедневно делают несколько уколов.

Мама не плакала даже тогда, когда впервые увидела порезы на моём теле или услышала рвотные позывы из туалета. Я уверена, что мама много молилась — я сама это видела. Только во время молитвы Алла Леонидовна плакала. Капли слёз стекали по её щекам, затем по подбородку и вниз на паркет. Моя мама вмиг похудела и осунулась. Вся сжалась и стала такой маленькой. Никогда мы с братом не видели её такой подавленной.

Я стараюсь быть спокойной и не подавать виду, что мне страшно.

— На МРТ головы показало аденому гипофиза. Вследствие этого у тебя и развился сахарный диабет. Также мы не исключаем акромегалию, — произнёс в тот день папа.

В ту же секунду мне захотелось прижаться к родителям, но я не подала виду.

— И что?

— Нужно оперироваться в Бурденко, — папины слова застряли где-то между ушами и мозгом.

Как же страшно. До безумия. Я ничего не понимаю, но соглашаюсь.

Мне было так стыдно за эту мою опухоль. Хотелось навредить себе, но у меня не было сил. Я была полностью опустошена. Что уж говорить о моей маме… Сначала в октябре меня кладут в больницу с подозрением на сахарный диабет, а потом сообщают вот такие вещи.

Почитав информацию в интернете, я поняла, что это не такая уж страшная болезнь. А может, мне просто хотелось в это верить?

Попутно с физическими заболеваниями развивались и ментальные: булимия и ненависть к своему телу. Мама всё это видела и уже не осуждала меня — она пыталась помочь. Если бы кто-то сказал мне об этом пару лет назад, я бы не поверила.

С 13 лет мы с мамой постоянно ругались, между нами ежедневно возникало недопонимание. Я убегала из дома, ругалась и материлась, мама в ответ кричала и обвиняла меня во всех проблемах мира.

И при этом всём я просила у Аллы Леонидовны помощи, умоляла её пойти со мной к психиатру.

И мы пошли.

В кабинете у врача приятно пахло свежестью — видимо, перед этим окно было открыто для проветривания. Невысокая женщина встретила нас радушно и приветливо. Попросила сесть меня и маму за стол, что мы и сделали. Сессия началась.

— Почему вы обратились ко мне? — начала разговор психиатр.

Мама замялась, но всё-таки заговорила:

— Понимаете, с прошлого года, как моей девочке исполнилось 13 лет, я перестала её понимать. Как будто Машу подменили.

Я фыркнула в ответ.

Психиатр, наверное, засмеялась бы, если бы не врачебная этика.

"Интересно, сколько таких же родителей и детей приходит к врачу за день?" — подумала я. На этот вопрос мне, конечно, никто не дал ответа.

— А что Маша скажет?

— А что я… Ну да, ссоримся постоянно, — мне жутко не хотелось рассказывать о своих проблемах при маме, но на седьмой минуте гробового молчания я сдалась.

— Всё началось с того, что в один прекрасный день в 2022 году я скачала трекер голодания… — по мере того как я рассказывала свою историю, мама превратилась в молчаливую статую. Казалось, будто она чисто физически не могла ничего вымолвить.

Выслушав мой рассказ, Валерия Францевна— так звали психиатра — обратилась к маме:

— Вы знали об этом?

— Нет… — статуя начала разрушаться, и из-под слоя камня показалось живое существо, способное говорить.

— Я понимаю, что Маше было тяжело, но всё-таки она могла не быть такой грубой? И если честно, мне кажется, что проблема надуманная. В моё время я не припомню такого. Я тоже худела, мне тоже не нравился мой внешний вид, но я не поступала так с родителями.

Мне показалось, что внутри меня что-то взорвалось. Хотелось подойти к маме и сделать что-то плохое, но здравый смысл не позволил.
На удивление, он всё ещё был со мной.
— Понимаете, ваша проблема вечная. Проблема отцов и детей. Матери и дочери, точнее. То, что кажется приемлемым для Маши, может быть некорректным для вас, — встала на мою защиту психиатр. По крайней мере, мне так показалось.

Мама внимательно слушала врача, ожидая её последующих слов.

— Вы делаете то, что считаете правильным и адекватным для своего времени. Маша — для своего. В этом и кроется недопонимание. Почти 40 лет разницы между вами двумя.

Когда Валерия Францевна закончила говорить, я вдруг заметила, что мамины глаза блестят от слёз, а сама она подрагивает. Вмиг мне стало тепло и трепетно на душе — мама переживает за меня.

Я всхлипнула и прижалась к мамуле.

Она обняла меня в ответ.

Тогда тихие всхлипывания превратились в громкий плач двух таких близких, но одновременно далёких людей.

Я рыдала, а мама гладила меня по голове, как котёнка.

На душе стало тепло.

Первой заговорила я.

Моя мамочка же сидела и вытирала салфеткой слёзы.

— Знаете, я вот что поняла. Мама — такой же человек, который проживает свою жизнь в первый раз. Она имеет право ошибаться, кричать, ругаться и не понимать. Кто я такая, чтобы осуждать её за эти ошибки?

Валерия Францевна лишь улыбнулась в ответ.

Когда у меня нашли опухоль, женщина, которая меня родила не плакала. Мама не плакала даже тогда, когда меня везли на операцию. Всё это время я успокаивала её, говоря, что поселившееся у меня в голове образование доброкачественное и неопасное. Но Алла Леонидовна не верила мне. Конечно, нам обеим было страшно. Непонятно, что происходит, почему так много таблеток, почему мне ежедневно делают несколько уколов.

Мама не плакала даже тогда, когда впервые увидела порезы на моём теле или услышала рвотные позывы из туалета. Я уверена, что мама много молилась — я сама это видела. Только во время молитвы Алла Леонидовна плакала. Капли слёз стекали по её щекам, затем по подбородку и вниз на паркет. Моя мама вмиг похудела и осунулась. Вся сжалась и стала такой маленькой. Никогда мы с братом не видели её такой подавленной.

Я стараюсь быть спокойной и не подавать виду, что мне страшно.

— На МРТ головы показало аденому гипофиза. Вследствие этого у тебя и развился сахарный диабет. Также мы не исключаем акромегалию, — произнёс в тот день папа.

В ту же секунду мне захотелось прижаться к родителям, но я не подала виду.

— И что?

— Нужно оперироваться в Бурденко, — папины слова застряли где-то между ушами и мозгом.

Как же страшно. До безумия. Я ничего не понимаю, но соглашаюсь.

Мне было так стыдно за эту мою опухоль. Хотелось навредить себе, но у меня не было сил. Я была полностью опустошена. Что уж говорить о моей маме… Сначала в октябре меня кладут в больницу с подозрением на сахарный диабет, а потом сообщают вот такие вещи.

Почитав информацию в интернете, я поняла, что это не такая уж страшная болезнь. А может, мне просто хотелось в это верить?

Попутно с физическими заболеваниями развивались и ментальные: булимия и ненависть к своему телу. Мама всё это видела и уже не осуждала меня — она пыталась помочь. Если бы кто-то сказал мне об этом пару лет назад, я бы не поверила.

С 13 лет мы с мамой постоянно ругались, между нами ежедневно возникало недопонимание. Я убегала из дома, ругалась и материлась, мама в ответ кричала и обвиняла меня во всех проблемах мира.

И при этом всём я просила у Аллы Леонидовны помощи, умоляла её пойти со мной к психиатру.

И мы пошли.

В кабинете у врача приятно пахло свежестью — видимо, перед этим окно было открыто для проветривания. Невысокая женщина встретила нас радушно и приветливо. Попросила сесть меня и маму за стол, что мы и сделали. Сессия началась.

— Почему вы обратились ко мне? — начала разговор психиатр.

Мама замялась, но всё-таки заговорила:

— Понимаете, с прошлого года, как моей девочке исполнилось 13 лет, я перестала её понимать. Как будто Машу подменили.

Я фыркнула в ответ.

Психиатр, наверное, засмеялась бы, если бы не врачебная этика.

"Интересно, сколько таких же родителей и детей приходит к врачу за день?" — подумала я. На этот вопрос мне, конечно, никто не дал ответа.

— А что Маша скажет?

— А что я… Ну да, ссоримся постоянно, — мне жутко не хотелось рассказывать о своих проблемах при маме, но на седьмой минуте гробового молчания я сдалась.

— Всё началось с того, что в один прекрасный день в 2022 году я скачала трекер голодания… — по мере того как я рассказывала свою историю, мама превратилась в молчаливую статую. Казалось, будто она чисто физически не могла ничего вымолвить.

Выслушав мой рассказ, Валерия Францевна— так звали психиатра — обратилась к маме:

— Вы знали об этом?

— Нет… — статуя начала разрушаться, и из-под слоя камня показалось живое существо, способное говорить.

— Я понимаю, что Маше было тяжело, но всё-таки она могла не быть такой грубой? И если честно, мне кажется, что проблема надуманная. В моё время я не припомню такого. Я тоже худела, мне тоже не нравился мой внешний вид, но я не поступала так с родителями.

Мне показалось, что внутри меня что-то взорвалось. Хотелось подойти к маме и сделать что-то плохое, но здравый смысл не позволил.
На удивление, он всё ещё был со мной.
— Понимаете, ваша проблема вечная. Проблема отцов и детей. Матери и дочери, точнее. То, что кажется приемлемым для Маши, может быть некорректным для вас, — встала на мою защиту психиатр. По крайней мере, мне так показалось.

Мама внимательно слушала врача, ожидая её последующих слов.

— Вы делаете то, что считаете правильным и адекватным для своего времени. Маша — для своего. В этом и кроется недопонимание. Почти 40 лет разницы между вами двумя.

Когда Валерия Францевна закончила говорить, я вдруг заметила, что мамины глаза блестят от слёз, а сама она подрагивает. Вмиг мне стало тепло и трепетно на душе — мама переживает за меня.

Я всхлипнула и прижалась к мамуле.

Она обняла меня в ответ.

Тогда тихие всхлипывания превратились в громкий плач двух таких близких, но одновременно далёких людей.

Я рыдала, а мама гладила меня по голове, как котёнка.

На душе стало тепло.

Первой заговорила я.

Моя мамочка же сидела и вытирала салфеткой слёзы.

— Знаете, я вот что поняла. Мама — такой же человек, который проживает свою жизнь в первый раз. Она имеет право ошибаться, кричать, ругаться и не понимать. Кто я такая, чтобы осуждать её за эти ошибки?

Валерия Францевна лишь улыбнулась в ответ.

тейки fish:
(🐟) Ру, они/их
(🎃) Синди, эни пронс
вп fish:
(👾) Флап, он/они
(🌻) крутая лера, она/её или любые
(🔥) Гин, он/его