После недавней суеты вдруг стало пронзительно тихо; лишь с улицы доносились отдалённые звуки: редкие постукивания, птичий щебет. К стоявшему в дверях погреба Адальберту присоединился отец Филипп. Он с вопросом взглянул на графа, а затем уставился в темноту погреба. Тусклый свет падал на бочки сквозь щель в двери. Отец Филипп поёжился: в этом луче холодного света прижавшиеся друг к другу бочки напоминали черепа в склепе. Филипп повернулся к графу, набрал в грудь воздуха, но промолчал. Впрочем, Адальберт догадался, о чём хотел спросить его – порой очень проницательный – капеллан: «Что же внутри? Ведь это не обычный груз, не так ли, сын мой?». Адальберт не знал и почему-то не хотел знать ответ. Постояв так ещё немного, двое молча вышли из погреба, задвинули засов, и каждый пообещал себе не возвращаться, пока бочки не увезут из замка.

Утро было временем, чтобы воздать хвалу Артэ Игр в мыслях. День – чтобы сделать то же поступками.

Будто из ниоткуда позади Ребекки возник Дэниель – девушка услышала резкий вздох. Иммунолог смотрел с таким страхом, будто на столе лежало что-то, способное в одночасье уничтожить не только город, но и весь мир. Доктор отвёл взгляд, забегал глазами по комнате – как ни скрывал, было видно, что он не знает и даже не представляет, что должен сейчас чувствовать. Затем он проморгался, закусил губу и стремительно вышел из морга.
[...]
Леди Бесс вышла на порог госпиталя. Дэн стоял одной ногой на земле, будто застыл, уходя, облокотился на перила и закрыл лицо ладонью. Его плечи – обычно гордо расправленные, теперь же ссутуленные – изредка вздрагивали.

Из-за угла выплыла покачивающаяся тень с длинными пальцами, и Ида юркнула в ближайшую белую дверь, настолько гладкую, будто сделанную изо льда.
Девушка оказалась в комнате с высокими потолками. Белоснежные стены давили светом, непонятно откуда идущим, но проникающим до самых костей, обжигающим, но не греющим. В комнате не было мебели, кроме кушетки на круглом возвышении посередине.
На ней лежал ещё один творец. Без цепей, но запястья, грудь и лодыжки были перетянуты белыми – снова – ремнями, а пальцы обмотаны в белую ткань. Творец лежал на спине, руки прижаты по бокам, ноги сомкнуты, и лишь голова чуть наклонилась вбок, неестественно. На нём была только туника до колен из полупрозачной ткани, похожей на мешковину. Голову обрили.
Прижав ладони к груди, Ида подошла ближе. От этого творца не исходила волнами животная ярость, когда хочешь вгрызться в кожу и разорвать на куски; казалось, он вовсе не дышал. В такой лишённой жизни комнате… Это было логично.
Ещё сильнее он казался трупом, если взглянуть на лицо. Глаза залепили квадратными повязками. Нос обмотали бинтом, завязав на затылке, в ноздри всунули крупные шарики ваты. Изо рта торчала скомканная тряпка, из-за чего челюсть открылась опасно широко. Уши тоже заклеили. Творец выглядел будто игрушка, которую готовили к набивке и боялись, что попадёт лишнее.
Хотя на самом деле закрыли не от внешнего, а от внутреннего. Из-под ватки, по краям тряпки, сквозь заплатки тут и там проглядывал глубокий синий цвет, становясь лишь ярче от ослепительного белого вокруг. Сдержать любой ценой…
Этого было мало. Взгляд Иды скользнул по остальному телу. Сразу – не заметно, но, если смотреть хоть на мгновение дольше, на коже виднелись крохотные синие пузырьки. Не как если бы его обрызгали, о, нет, этот синий Ида узнавала и в кошмарах. Это было похоже на пот, только более мелкий. Ида не знала, что они так умеют…
Тело творца подёрнулось судорогой – куда более слабой, чем у творца Иды, с щепоткой смирения, – а затем из запечатанного рта донёсся булькающий короткий вой. Творец потряс головой, постучал ей по жёсткой кушетке, не замечая боли, и снова обмяк, громко сглотнув. Через мгновение пузырьки «пота» набухли сильнее, одна капля скатилась по сгибу локтя, впитавшись в белейшую простынь.
В висках стучал только один вопрос: кто с ним это сделал? От этого вопроса пахло страхом. Закованное в цепи тело творца Иды вызывало, как ни хотелось это спрятать, чувство восторжествовавшей справедливости. Это безумец, путы которого – мера безопасности. Но вид этого творца, такого беспомощного, жалкого и оттого нечеловечески мерзкого навевал мысли лишь о чьём-то тайном злом умысле. Ни с кем, даже со взбалмошными творцами, не поступят так без безумия в собственной душе.
С обратной стороны – проклятье! Ида забыла, что существовало что-то кроме этой беспринципно слепящей комнаты, – заскребли дверную ручку, словно не попадая по ней длинными когтями. Дверь приоткрылась, Ида с трудом оторвалась от обезжизненного творца и распахнула глаза, но в комнату так никто и не вошёл. Лишь тень облизывала дверной проём.
– Выходи отсюда. Он выбрал это сам.
Когда услышанное осело в голове, Ида едва не вскрикнула: сам? Кем нужно быть… нет, что должно произойти, чтобы добровольно низвести себя до состояния хуже, чем у половой тряпки. Творец Иды, пока синий сок не одолел его, говорил, что они не контролируют «приливы» и приятного в этом мало, но неужели то было настолько мучение, что лучше было лежать, не дыша?
– Выходи отсюда. Он выбрал это сам.
Тень из-за двери повторила фразу точь-в-точь, в этот раз голос откликнулся едва слышным эхо, будто говорили из объёмного медного кувшина. И теперь Ида подчинилась, в последний раз бросив взгляд на то, что творцом уже не было. Ничем не было.
Он выбрал это сам.

Ещё с коридора тянулись не то что мрачные тени – просто нечто неуловимое в воздухе, из-за чего грудь сжималась в тиски.
Дверь гостевой комнаты, где остановился брат, была чуть приоткрыта, и в этом было нечто небрежное. Её бросили так в спешке.
Как и весь дом, эта дверь дышала благородным антиквариатом: тëмно-зелëное витражное оконце, резные узоры, изящная ручка. Когда Хьюго вернулся сюда, он смотрел на всё с лëгкой ухмылкой на одну сторону, будто не узнавал. Отвык.
Эмили распахнула дверь и несмело прошла внутрь. Обветренные губы сжались, взгляд засуетился. Да, комната выглядела так, будто отсюда сбегали: откинутый краешек одеяла, незакрытый ящик комода, ножка кресла взъерошила ковëр, будто её задели ногой. На густой ковëр Эмили старалась не смотреть: на нëм остались следы каталки.
Женщина поправила растрепавшуюся прядь, запахнула серый кардиган и уселась на кровать. Со стены тикали-цокали часы, очередное творение отца.
«Ты прикрываешься фамилией, только когда тебе это удобно!», – звенел в голове между стуками маятника отзвук далëкой ссоры. «Если хочешь пользоваться благами семейного состояния, будь добр делать и свой вклад тоже!», – и ещё одной, и ещё. Их было так много, что в какой-то момент они слились в общий вихрь, а потом стали стираться из памяти.
Эмили долго держала обиду на брата, что тот взял деньги отца «на учëбу», даже не попытался поступить – чëрт с ним с художественным, хоть куда-то! – и уехал в путешествие по Европе. Ей было до того больно за пожилого родителя, который в упор не видел, что любимый сынок пользуется его добротой, так хотелось вбить Хьюго в голову уважение к отцу, что порой эта злость затмевала взор. Но брат уехал, и невысказанные ядовитые слова пришлось проглотить. Эмили привыкла.
А потом отец умер. Хьюго к тому моменту вернулся из своего «поиска» и кормил отца обещаниями на этот раз точно взяться за учëбу. Но... Но.
Среди всех резких фраз одна врывалась в сознание снова и снова: «Надеюсь, ты крепко спишь, зная, что обманул умершего человека». Это было два дня назад. Большая семья собралась в отчем доме, чтобы заниматься наследством, и ссоры между старшими братом и сестрой разразились с новой силой. Эмили была убеждена, её уколы лишь раздражают Хьюго. Она не думала, что... Он не производил такого впечатления, никак, он шутил и отмахивался! Почему...
Эмили провела пальцами по пушистому покрывалу, зарылась в него. Поехать в больницу, навестить? И что сказать? Теперь, как ни поверни, она виновата: что не поняла, что перегнула.
Женщина склонила голову на плечо, под глазами пролегла тень многолетней усталости. Жестоко, но у неё нет сил на извинения. Не поедет. Скажет так:
– Я не это имела в виду.