Ида стояла над творцом и, хоть смотрела сверху вниз, да и не была, как он, закована в цепи, превосходства не ощущала, а лишь тот же знакомый страх.
Творцу скрутили руки так, что он лежал на их кресте грудью, из-за чего худые плечи неестественно выгибались. Обе «цепи» же, идущие от запястий, состояли буквально из двух звеньев: насмешливая иллюзия пространства. На запястья было надето по металлическому «колоколу», будто иначе творец мог расцарапать пол.
На худом теле проступали все позвонки, иногда спина напрягалась в попытке принять сколько-нибудь удобное положение. Подбородок творец положил на холодный пол, а голову чуть наклонил набок – это выглядело диковато и вместе с тем... мертвенно. Ему ведь должно было быть больно? Серые глаза вцепились в Иду, источая, в противовес неподвижному тему, такую пульсирующую силу, жгучую, бьющую жизнью ненависть, что не верилось в истинный плен творца.
Он оттопырил верхнюю губу словно в оскале, она чуть подрагивала. Торчали жёлтые зубы и даже виднелись дёсны. С уголка капала вязкая синяя жидкость – причина, почему творца привязали сюда. Лужица затекала ему под подбородок, но творец и не чувствовал. Он не говорил – хотя мог! И это тоже пугало: вроде человек, а молчит прямо как зверь. Выбрал молчать, в этом не было сомнений, потому что в таких глазах не может не плескаться мысль. Но он молчал. Лишь хрипел долго, протяжно, каждый раз с надрывом – ещё вздох, и он не жилец. Но вот за выдохом следовал новый вдох, ещё более уродливый, чем предыдущий, и всё же сообщавший мерзкую – прежде всего для творца – истину: он ещё жив.
Ида сглотнула и отступила на шаг, брови едва заметно дрогнули. Творец лизнул языком воздух, с усилием моргнул. Снова повёл плечом в напрасной надежде перевернуться на бок. И всё смотрел, смотрел. Смотрел. Чего-то хотел, даже в своём унизительном положении требовал, отказывался отпускать власть. Зачем Ида, собственно, пришла сюда? Её освободили, у творца теперь не будет сил ни физических, ни умственных, чтобы мучить её. А она пришла, и хотелось бы сказать, что ради издёвки. Нет. Жалость наполовину с любопытством.
А он всё выжидающе смотрел, сильнее наклонив голову. Серые глаза бешено блестели и бегали по фигуре Иды, нижняя челюсть выдвинулась вперёд. Он обрывисто вдохнул и вдруг весь содрогнулся, что спина округлилась, ноги поджались, а голова запала назад. Новый поток синей слизи извергся из него, растекаясь медленно, словно наслаждаясь; часть даже капала с носа. Как унизительно, и ведь это тот, кто своими руками подминал реальность. А теперь трясся в судорогах.
Стоило приступу утихнуть, творец, не разгибаясь, снова впился взглядом в Иду, теперь ещё более настаивая на чём-то. А она не чувствовала ни долга, ни – уже – страха. Человек перед ней был на самом дне.
Ида покачала головой и попятилась к выходу, и вслед ей раздавались лишь громкие, надрывные хрипы.

В комнату вошёл скелет. На нём был старомодный фрак, при каждом шаге кости смешно звякали. Тем не менее скелет с горделивой статью нёс серебряный поднос с красивым чайником, тремя чашками и пятью блюдцами.
– Ваш чай, сэр, – у скелета был на удивление глубокий, бархатистый голос.
– Благодарю, Мортимер, садись с нами. Люцифер, принеси подушку из прихожей и тоже устраивайся.
Теневой мальчик радостно убежал в соседнюю комнату, отчего лысый пёс подскочил и завилял хвостом, а Джеральт рассмеялся. Мортимер поставил поднос на столик и сел, расправив фрак, в соседнее кресло. Джеральт разлил чай по чашкам и налил в два блюдца, поставив их на пол. Паук сполз по ноге мужчины, издав милый писк, и принялся лакать чай. Тут же пискнул снова, завозил жвалами.
– Не спеши, Лукас, – снова засмеялся Джеральт, – наш Мортимер любит заваривать прямо кипятком. Друг мой, если обращаться к правилам чайной церемонии…
Скелет театрально махнул рукой и отвернулся.
– Ясно, – по-доброму хмыкнул Джеральт.
Вернулся Люцифер, с размаха бросил подушку к столику и плюхнулся на неё, прокрутившись вокруг себя.
– Осторожнее, молодой человек, – буркнул скелет, но мальчик лишь пожал плечами, уже прихлёбывая чай. Тёмная жидкость расходилась по его прозрачному силуэту красивым ручейком.

После недавней суеты вдруг стало пронзительно тихо; лишь с улицы доносились отдалённые звуки: редкие постукивания, птичий щебет. К стоявшему в дверях погреба Адальберту присоединился отец Филипп. Он с вопросом взглянул на графа, а затем уставился в темноту погреба. Тусклый свет падал на бочки сквозь щель в двери. Отец Филипп поёжился: в этом луче холодного света прижавшиеся друг к другу бочки напоминали черепа в склепе. Филипп повернулся к графу, набрал в грудь воздуха, но промолчал. Впрочем, Адальберт догадался, о чём хотел спросить его – порой очень проницательный – капеллан: «Что же внутри? Ведь это не обычный груз, не так ли, сын мой?». Адальберт не знал и почему-то не хотел знать ответ. Постояв так ещё немного, двое молча вышли из погреба, задвинули засов, и каждый пообещал себе не возвращаться, пока бочки не увезут из замка.

Утро было временем, чтобы воздать хвалу Артэ Игр в мыслях. День – чтобы сделать то же поступками.