Семь лет — это капля в сравнении, например, с выслугой Аполлинарии Андреевны. Она жила в театре не только когда Кристина попала в кордебалет, но и когда та ребёнком ходила на оперетты вместе с мамой. Уже тогда статная фигура рыжеволосой примы заставила девочку затаить дыхание: казалось, эта женщина видит каждого зрителя, заглядывает всем в душу.
Впрочем, что-то делать с душой Аполлинария Андреевна точно умела. Скорее всего, травить. Сначала Кристина побаивалась вместе со всеми подшучивать над манерностью примы, но со временем поняла, что в каждой шутке была львиная доля правды.
Дива была убеждена, что каждый в театре желает ей зла, а потому нападала первой. Доставалось всем: от гардеробщиц до режиссёра — ни с кем Аполлинария Андреевна не церемонилась. В этом плане Кристина даже ценила своё положение массовки: её свирепая прима не замечала.

Ида стояла над творцом и, хоть смотрела сверху вниз, да и не была, как он, закована в цепи, превосходства не ощущала, а лишь тот же знакомый страх.
Творцу скрутили руки так, что он лежал на их кресте грудью, из-за чего худые плечи неестественно выгибались. Обе «цепи» же, идущие от запястий, состояли буквально из двух звеньев: насмешливая иллюзия пространства. На запястья было надето по металлическому «колоколу», будто иначе творец мог расцарапать пол.
На худом теле проступали все позвонки, иногда спина напрягалась в попытке принять сколько-нибудь удобное положение. Подбородок творец положил на холодный пол, а голову чуть наклонил набок – это выглядело диковато и вместе с тем... мертвенно. Ему ведь должно было быть больно? Серые глаза вцепились в Иду, источая, в противовес неподвижному тему, такую пульсирующую силу, жгучую, бьющую жизнью ненависть, что не верилось в истинный плен творца.
Он оттопырил верхнюю губу словно в оскале, она чуть подрагивала. Торчали жёлтые зубы и даже виднелись дёсны. С уголка капала вязкая синяя жидкость – причина, почему творца привязали сюда. Лужица затекала ему под подбородок, но творец и не чувствовал. Он не говорил – хотя мог! И это тоже пугало: вроде человек, а молчит прямо как зверь. Выбрал молчать, в этом не было сомнений, потому что в таких глазах не может не плескаться мысль. Но он молчал. Лишь хрипел долго, протяжно, каждый раз с надрывом – ещё вздох, и он не жилец. Но вот за выдохом следовал новый вдох, ещё более уродливый, чем предыдущий, и всё же сообщавший мерзкую – прежде всего для творца – истину: он ещё жив.
Ида сглотнула и отступила на шаг, брови едва заметно дрогнули. Творец лизнул языком воздух, с усилием моргнул. Снова повёл плечом в напрасной надежде перевернуться на бок. И всё смотрел, смотрел. Смотрел. Чего-то хотел, даже в своём унизительном положении требовал, отказывался отпускать власть. Зачем Ида, собственно, пришла сюда? Её освободили, у творца теперь не будет сил ни физических, ни умственных, чтобы мучить её. А она пришла, и хотелось бы сказать, что ради издёвки. Нет. Жалость наполовину с любопытством.
А он всё выжидающе смотрел, сильнее наклонив голову. Серые глаза бешено блестели и бегали по фигуре Иды, нижняя челюсть выдвинулась вперёд. Он обрывисто вдохнул и вдруг весь содрогнулся, что спина округлилась, ноги поджались, а голова запала назад. Новый поток синей слизи извергся из него, растекаясь медленно, словно наслаждаясь; часть даже капала с носа. Как унизительно, и ведь это тот, кто своими руками подминал реальность. А теперь трясся в судорогах.
Стоило приступу утихнуть, творец, не разгибаясь, снова впился взглядом в Иду, теперь ещё более настаивая на чём-то. А она не чувствовала ни долга, ни – уже – страха. Человек перед ней был на самом дне.
Ида покачала головой и попятилась к выходу, и вслед ей раздавались лишь громкие, надрывные хрипы.