Тот день Клод Бонифаций запомнил надолго. Хотя, если подумать, всё шло к нему очень давно. Его разбудил канцелярский работник, обыкновенно появлявшийся в начале учебного года, чтобы сообщить расписание занятий, а затем исчезнуть на год. Было совсем рано, комната была залита серым цветом от первых лучей солнца. В тот день Клод не преподавал, а потому он с большим негодованием посмотрел на работника канцелярии, сдвинув брови и подняв к носу губы. Но работник выглядел очень обеспокоенным. Он велел профессору немедленно явиться в кабинет Архимагистра Нованта, можно даже без утреннего туалета.

Клод вспомнил себя ребёнком, когда мать учила его наносить пудру на лицо, скрывая рыжие пятна на щеках. Сначала получалось неаккуратно, с буграми, но отец, наблюдавший за Клодом из-за письменного стола, опустив подбородок почти к самой шее, уверял, что со временем Клод всему научится. Каждый день отец твердил сыну, что тот особенный, что его красоту нельзя увидеть, если на лице не будет пудры.

Вот и сейчас, когда Клод, не собравший волосы в хвост, без магистерской мантии, но с ровным слоем пудры на щеках, шёл по коридору Цитадели, он 
чувствовал, как все смотрят на него. Он давно привык к этому чувству и удивился бы куда больше, если бы оно вдруг его покинуло.

Петер знал: казнь – тоже праздник, только хмурый. Люди собираются на площади и смотрят на эшафот, висельника и палача. А их сумы так соблазнительно висят на поясе, оставленные без внимания. На казни зеваки больше напряжены, чем, скажем, в ярморочный день, но при должной осторожности стащить заветный мешочек всё-таки можно.

Петер не хотел воровать. Он помнил рассказы матери о муках Ада и боялся ощутить даже десятую долю того, что уготовано в вечной жизни ворам. Петер честно пытался питаться тем, что находил на улице: крохами и крупой, отрубями для свиней и даже тем, чем питались крысы. Третью неделю у мальчика болел живот; особенно под вечер начинало ныть ниже рёбер. Петеру пришлось научиться засыпать с этой болью: в какой-то момент скручивало так, что начинала кружиться голова – в этот-то момент и нужно было провалиться в сон, иначе промучаешься всю ночь.

Петер не хотел воровать, но только так он видел избавление от ужасной, всепоглощающей боли. Воровать Петер начал не так давно, а потому для него всё ещё оставались загадкой круглые медные «блинчики», которые чаще всего попадались в кошельках. В такие моменты он старался как можно тише – скрыться с пустыми руками было ещё труднее, чем с добычей – отойти от жертвы и поискать кого-то, у кого была припасена еда. Петер видел, что медные штучки люди обменивали на другие вещи, в том числе на еду, но почему-то боялся, что другие непременно заметят, что монеты ворованные. Он предпочитал брать еду и тут же съедать её, чтобы не оставлять следов.

Когда я вдохнул дым из той сигары, мне показалось, на несколько секунд мои лёгкие окаменели. Я даже кашлять не мог. И зачем я решил в этот раз так скрупулёзно подойти к маскировке? Разве один костюм не мог сделать своё дело? Впрочем, у него колени протёрлись, я опасался, как бы это меня не выдало, потому и пошёл на этот «отчаянный» шаг, который чуть всё не погубил.

Весь вечер невольно бросал взгляд в угол этого помпезного заведения. Там собралась компания: люди пьют, смеются. Это могло быть хорошим отвлекающим манёвром, если бы на таких сборищах не было нужды время от времени отходить в укромное место перевести дух. Мне это «укромное место» было нужнее, поэтому появившаяся в самый неподходящий момент лишняя пара глаз могла всё испортить.

Я уже трижды говорил официанту, что ещё не определился с выбором, и уже стал думать, что логичнее было бы всё-таки что-нибудь заказать, пусть даже мне пришлось бы уйти, не оплатив. Гость, который час просидел, уткнувшись в меню, а затем ушёл, выглядит не менее подозрительно, чем гость, сбежавший, не заплатив.

Он не всегда был таким…

Васко Христофорос родился в семье успешного чиновника, однако с детства шёл по стопам деда – капитана флота. Вода манила Васко; рядом с ней он чувствовал себя свободным, спокойным. Банальность, но для кроткого мальчика набегающие волны, щекочущая пена, завораживающее шипение прибоя были своего рода лекарством от полного замыкания в себе.

Васко не составило труда поступить в морскую академию, а, окончив её, дослужиться до звания капитана и получить в своё распоряжение каравеллу «Фэй». Имя деда открывало перед юношей все двери: моряки уважали тех, в ком текла «морская кровь». Разумеется, Васко и сам приложил усилия к своему назначению, однако уже в академии он отличался от других капитанов – добродушием, миролюбивым нравом и прилежным следованием правилам. За это его и любили, и недолюбливали. Проблем он не доставлял, однако моряки подшучивали: «чиновничья» кровь победила морскую.