Я давно ничего не пишу (всё ещё хочу закончить две с половиной сказки, — одну из трёх оставшихся хотя бы начала, — посидеть над поэмой, взяться за какой-нибудь новый текст, а ещё написать сюжет для своей первой партии ДНД в качестве ДМа, что определенно сторителлинг и даже своего рода повесть), времени хватает только чтоб ответить на сообщения, разговаривать с любимыми и в целом любить. Название канала сыграло со мной злую шутку, и теперь это какие-то любовники без писательниц — не худший способ провести январь, но хочется всё-таки начать делать и записывать, а не только думать.

А теперь рассказывайте, как вы проживаете этот год (и как его проживают ваши тексты)

Уж в этом году я обязательно доеду до Бердска

Сегодня же ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В ГОДУ

Сегодня по дороге к метро я увидела девочку, похожую на шестнадцатилетнюю меня. Я пришла на работу и написала этот текст.
А что бы вы сказали себе шестнадцатилетним?

***

Я тебя видела

Снег падал густо, словно на небе трясли бесконечно еловые ветви, и всё норовил попасть за шиворот, под шарф. Я шла, убирая чёлку под шапку — никак не могла привыкнуть к короткой стрижке, каждое утро волосы ложились по-новому, и сегодня всё лезли в глаза. На повороте к метро я увидела её и остановилась.
Она была чуть ниже меня, в смешной шапке с лисьими ушами и рыжими волосами, выглядывающими из-под полосатого шарфа. Она поправляла громоздкие очки, пытаясь убрать залипивший их снег, поэтому не сразу заметила меня. Что она здесь делает? Её ежедневный маршрут был совсем в другой стороне; я сама стала пользоваться этим выходом метро только в последние пару месяцев, когда снова оказалась в этом районе. Она не должна быть в этом месте. И в этом времени тоже.
Она наконец увидела меня и тоже остановилась.
Она не должна была меня помнить, потому что она меня и не знала — но я… раньше я вспоминала её чаще, чем смотрелась в зеркало, и иногда удивлялась, что из отражения на меня смотрит не она. Не удивительно, конечно, — прошло восемь лет, мне больше не шестнадцать, но я хорошо помнила не только своё лицо тогда, но и то, что творилось в моей голове.
Поэтому, хоть я и не ожидала встретить её, я совсем не удивилась тому, насколько она была не удивлена.
— Привет, — просто сказала она и подошла ближе. — Ты…
— Ты. — Я кивнула. — Я.
Она улыбнулась шире. Снежинки падали ей на нос и щёки и таяли через мгновение.
— Ты хорошо выглядишь. Взрослее. Но шарф всё тот же, я тебя по нему и узнала.
На мне и правда был шарф, который я купила в шестнадцать — она была не в нём, потому что тогда я носила его только с осенним пальто.
— Не рыжая больше… но это не наш же цвет? Осветилась? — Я кивнула. Язык всё ещё не поворачивался сказать что-нибудь той, кому я перестала завидовать совсем недавно. — Какой у тебя год? Я в четырнадцатом. Январь.
Пятнадцать. Мне тогда ещё было пятнадцать.
— Двадцать третий. Январь.
— И как оно?
Я пожала плечами. Как можно вместить в один разговор всё горе и всю любовь?
— Я много плачу. И много люблю.
Она тихо засмеялась.
— Значит, изменилось мало. Но не рассказывай, ты же знаешь, я не хочу знать. Будущее должно оставаться в будущем…
— …пока не станет настоящим, — я кивнула. Это и правда не изменилось — я хотела проживать своё будущее, а не знать его.
— Напишешь мне? Я тебе обязательно напишу.
Я знала. Она напишет не только в этот январь, но и в предыдущие. Я любила её за это.
— Я напишу о тебе.
Она посмотрела мне в глаза. Её очки опять залепил снег.
— Это даже лучше. Тебе пора.
Я кивнула и пошла к входу метро, заставляя себя не оборачиваться, но не смогла остановить себя от того, чтобы бросить последний взгляд через стекло. Шестнадцатилетняя я улыбнулась, махнула мне на прощание и пошла туда, куда я не помнила.

Она была ярко-жёлтая, тяжёлая и глубокая. Я редко что-то с ней делала — разве что резала туда салат или выставляла на стол, чтобы подать что-то гостям. Вчера я замесила в ней тесто на оладушки. Сейчас думаю — зачем? Я никогда не месила в ней тесто.
Моя левая рука была в резиновой перчатке, потому что несколько дней назад я порезала палец. Тогда кухня тоже превратилась в место происшествия, но это сопровождалось болью, не печалью. Но после обоих случаев мне пришлось несколько минут посидеть на месте, смотря на постадавшее, и понять, как жить дальше.
Моя левая рука была в резиновой перчатке, я мыла посуду. Когда я ставила чашку сушиться, она выскользнула из левой руки. Я попыталась её поймать, она выскользнула снова. "Она сейчас разобьётся," — подумала я сначала. Секунды растянулись, я следила за её полётом. Она коснулась пола. "На счастье," — подумала я, потом и услышала громкий стук, сменяющийся звоном. Сколько будет осколков? Достаточно. "Я могу написать об этом," — подумала я наконец. Зачем? Чтобы хоть как-то её запомнить.

Когда записанное тобой рифмуется с тем, что читаешь через пару часов. То ли Клариси Лиспектор знает меня, то ли знаки судьбы

Друг как-то принёс мне журнал "Улица" для тех, кто пишет в стол — а я несу его вам, потому что у них объявлен новый опен-колл. Пишем, ребята!

Двенадцать месяцев в двенадцати словах

Февраль был словом «страх». Остальные месяцы тоже были этим словом, но тот февраль был особенным – потому что тогда я не просто боялась, тогда я решила перестать бояться. Я перестала бояться публиковать свои тексты и говорить, что я пишу. Жаль, что у меня не получилось перестать бояться во всём остальном.

Март был словом «ужас». Потому что война не заканчивалась. Как она могла не заканчиваться? Я перестала что-либо понимать. Я не помню из марта ничего, кроме собственного и чужого ужаса.

Апрель был словом «боль». Я смотрела на неё во все глаза, чтобы испытывать самой, чтобы забрать хоть частицу, чтобы наказать себя, чтобы не дать этому повториться. Я ничего не могла сделать, но шрамы от того апреля останутся навсегда.

Май был словом «ответственность». Я несла ответственность за детей, и я взяла её всю, с избытком, ни с кем ею не делясь. Наверное, поэтому я больше ничего не помню о мае.

Июнь был словом «исчезнуть». Исчезла моя ответственность, исчезла моя память, исчезли мои силы. Я сама практически исчезла в июне.

Июль был словом «танцевать». Я вставала каждое утро, чтобы ехать на тренировку и учить танец, который мы так и не показали. Но мышечная боль в ногах, смысл вставать по утрам и дурацкая заедающая в голове песня помогли мне пережить июль.

Август был словом «наконец-то». Я наконец-то почувствовала себя живой, я наконец-то отправилась к тем, кого люблю, наконец-то хоть ненамного снова стала собой. Я была благодарна августу.

Сентябрь был словами «а что, если». А что, если всё будет хорошо? А что, если я сейчас влюблюсь? А что, если это может сработать? Сентябрь был возможностями, которых я себя не лишила.

Октябрь был его именем.

Ноябрь был словом «любовь».

Декабрь был словом «любовь».

Январь был словом «любовь».

Она и правда оказалась сильнее страха.