простыни были тягучими, заворачивались вокруг рук и ног, растекались в очертаниях фигуры белыми складками. на улице, за окнами дома хоби, ревел угрюмый дождь, гром будоражил небо всплесками недовольства. когда зазвонили в дверь, я, нахмурившись, встал с вороха тканей, поплелся к двери.

кухня, коридор, масляно-желтый свет лампы, ворошения попчика, налитая свинцом дверь, дверная ручка из красного дуба, дождь с жердочки крыши, чужие черные глаза.

я опешил. все вдруг стало кинематографичным, будто мир поместили в пленку и теперь крутили кадр за кадром. черно-белые вспышки, чужой красный свитер, выкрученный в цвете на максимум. это пятно расползлось перед глазами, как клякса, заполоняло взгляд. я стоял и вглядывался вперед, будто там должно появится что-то другое.

все что угодно, все кто угодно, но не борис павликовский.

— поттер! — он широко улыбнулся. волосы, напрочь вымоченные водой, липли к лицу, одежда зияла одним мокрым пятном, он держал в руках старую отцовскую сумку, жмурился от бившей в лицо воды. — двигайся! а то ещё немного, и я превращусь во что ни на есть лужу!

он слегка оттолкнул меня и зашел внутрь, беспорядочно прочесывая руками мокрые пряди. весь коридор залило водой, я нахмурился — он напомнил промокшего пса, которого хозяева пустили с улицы погреться.

— ну и погодка, ха! — хмыкнул он, бросая сумку на пол и проходя в гостиную, куда он потащил за собой стекавшую с него на пол воду. — нормальная хата у этого… как его!.. — щелк пальцев — я знал этот русский жест ещё с техаса, мол «помоги вспомнить». — скажи мне, и я тебе скажу!

его голос доходил до меня приглушенно, лицо исказилось, поджатые губы, хмурый, не моргающий взгляд. я пялился на него с каким-то вселенским угрюмым непониманием, будто мне только что сказали, что земля вообще-то квадратная (во что я иногда искренне верил в своих наркотических бреднях).

— хоби, он неделю на каком-то аукционе, — щелчки были словно замедлены, я посмотрел на его пальцы с ужасом, звуки отдавали по ушам как барабаны. я хотел, чтобы он прекратил. — замолчи.

он обернулся, осмотрел меня.

— я ничего не говорю, — выразительно повел бровью. — дашь мне переодеться во что потеплее? я замерз страшно! в вашем нью-йорке такие неприветливые водители автобусов, ужас!

— тебя не было год, — я, кажется, начинал понимать, кто передо мной. слова складывались быстрее, чем мысли.

— да-да, мне так жаль! давай поговорим, когда я буду в сухой одежде. ты не представляешь…

— ты не отвечал мне год! — я перебил. внутри начала раскручиваться агрессия, и с каждым мигом этот смерчь набирал силу, глотая меня пугающе сильно, болезненно. — что ты здесь забыл?

— я не мог поттер! — борис, видимо, словив мое состояние, посерьезнел. — правда не мог, поверь! мне так много нужно тебе рассказать!

следующий час мы провели за стойкой на кухне, подавив эмоции, я затравлено сидел, борис растекся по столу уже в моей сухой одежде (черная футболка с изображением клоуна как раз для него), самозабвенно рассказывая мне о том, как он начал потихоньку в школе толкать то, что украл у ксандры, а затем перепродавать сам, расширяя любительский круг и выходя за пределы школы.

— все было круто! они сами пихали мне деньги, борис, пожалуйста, борис ну возьми сколько надо, мне нужно к вечеру! все так поперло! я и сам не заметил, как у меня по карманам были распиханы деньги, они появлялись как будто сами собой! правда город очень маленький для развития.

говорил он, как и обычно, с огромной экспрессией, с толком, уверен, что не смог он и удержаться от преувеличений, к которым так тяготел его красноречивый язык. иногда он выходил из забвения и поглядывал на меня, будто что-то выискивая. я думал, все дело в похвале, но вел себя сдержанно (хотя даже у меня на моменте с кайли, той самой кайли! — самой крутой девчонкой из класса, которая в итоге умоляла бориса, — невольно раскрылся рот).

мы тут посовещались и решили, что зарисовку нельзя читать, если нет брака и трех детей.