— щас, подожди, — тео крутил в руках наволочку, ковырял скотч и мелованную бумагу, в хаосе которых оказалось содержимое, когда парень в хмельном угаре обматывал его подальше от чужих глаз. — да черт!
я сидел на полу у кровати и, как только он притащил сюда это месиво, замер с горлом бутылки у рта. я следил за ним с какой-то нелепой расползающейся гримасой, думая, что можно сказать, пока он не увидел того, что я с такой неуместной гордостью и нервным торжеством проворачивал в своей рыхлой комнате.
— ты не поверишь мне, пока не увидишь!
«мне нужно тебе кое-что рассказать» прошептал он час назад, пока мы сидели у кровати, хлебали украденное пиво. дыхание сбито, несвязная, порванная речь, горькие сожаления. выдохнув, он побежал за своим творением — прочитал в моем взгляде, как ему показалось, сомнения. спешно разрывая пергамент, его горечь объяснимым образом сменилась на лёгкое возбуждение, предвкушение, терпкую радость, нездоровую гордость. в полуулыбке, в смазанных движениях пальцев он судорожно вскрывал клеевую паутину с надеждой побыстрей показать мне своё сокровище. вот только я знал, что никакого сокровища там нет, и мне вдруг неразборчиво подумалось, что мне не хочется видеть его лицо и слышать его слова, когда он всё поймет.
— я был в таком опьянении, что даже не помню, как это всё намотал. но это и не удивительно, такие помрачения случались часто с того самого момента, как она оказалась у меня… — он всё болтал и болтал (его привычка при волнении), пока в голове плавными прыжками скакали варианты моей возможной реакции. так и думал, что никакой картины нет, ха! или какая картина, поттер? ты совсем перебрал? или и кто ее мог взять? или… но это всё было не то.
я подумал, что мне всего то нужно остановить его, а затем как-нибудь подложить картину обратно. но я молчал. с каждым развернутым листом бумаги, моих вариантов становилось всё меньше, а время заметно ускорилось, будто так и хотело увидеть итог этой карикатурной пьесы.
— вот, — последние обертки, на которые я смотрел так, как смотрят на уходящий поезд со станции, как на последний кусок шоколада, который съедает кто-то другой, — вроде бы не конец света, но лучше бы не случалось.
мое небрежное, беспечное настроение потихоньку начало иссякать, когда он уставился на содержимое. я медленно перевел на него взгляд — застывшее, пустое лицо. он приторможенно завертел книгу в руках — она была первая, что попалось мне под руку, когда я рыскал глазами по комнате в поисках подходящих размеров. одна рука держит картину, вторая — тонну бумаги, наволочку и разорванный скотч. вдруг он ринулся куда-то за угол кровати, просунул руку внутрь узкой, тёмной щели. стоя на коленках, он попытался присмотреться туда одним глазом, а после сел, молча сложив руки на коленях. я следил за ним уже с напряженной точностью, но он, казалось, ещё не понимал, или не хотел понимать, что произошло. я видел, как он, просидев так минуту, в следуюший миг уже обсматривал все закоулки пространства, где, видимо, по его мнению, могла быть спрятана картина, но эти тщетные попытки постепенно растворялись в воздухе тошнотворным эфиром, что я начал ощущать в лёгких, когда его беспокойство переросло границу и коснулось меня.
вдруг он остановился. по ходу секунд, бьющихся сквозь стук старых часов, его лицо медленно заполнялось непониманием, а после — короткий вдох, пара морганий, горящие щеки, лившиеся в цвет, слюна заполняет рот, он сглатывает. я видел всю смесь расползавшихся внутри него ощущений, но проговорить ничего не мог — в голове уже витал тошнотворный туман, а перед глазами — чужое мертвецки бледное лицо, настолько белое, что мне вдруг подумалось: сейчас свалится в обморок.
я сидел на полу у кровати и, как только он притащил сюда это месиво, замер с горлом бутылки у рта. я следил за ним с какой-то нелепой расползающейся гримасой, думая, что можно сказать, пока он не увидел того, что я с такой неуместной гордостью и нервным торжеством проворачивал в своей рыхлой комнате.
— ты не поверишь мне, пока не увидишь!
«мне нужно тебе кое-что рассказать» прошептал он час назад, пока мы сидели у кровати, хлебали украденное пиво. дыхание сбито, несвязная, порванная речь, горькие сожаления. выдохнув, он побежал за своим творением — прочитал в моем взгляде, как ему показалось, сомнения. спешно разрывая пергамент, его горечь объяснимым образом сменилась на лёгкое возбуждение, предвкушение, терпкую радость, нездоровую гордость. в полуулыбке, в смазанных движениях пальцев он судорожно вскрывал клеевую паутину с надеждой побыстрей показать мне своё сокровище. вот только я знал, что никакого сокровища там нет, и мне вдруг неразборчиво подумалось, что мне не хочется видеть его лицо и слышать его слова, когда он всё поймет.
— я был в таком опьянении, что даже не помню, как это всё намотал. но это и не удивительно, такие помрачения случались часто с того самого момента, как она оказалась у меня… — он всё болтал и болтал (его привычка при волнении), пока в голове плавными прыжками скакали варианты моей возможной реакции. так и думал, что никакой картины нет, ха! или какая картина, поттер? ты совсем перебрал? или и кто ее мог взять? или… но это всё было не то.
я подумал, что мне всего то нужно остановить его, а затем как-нибудь подложить картину обратно. но я молчал. с каждым развернутым листом бумаги, моих вариантов становилось всё меньше, а время заметно ускорилось, будто так и хотело увидеть итог этой карикатурной пьесы.
— вот, — последние обертки, на которые я смотрел так, как смотрят на уходящий поезд со станции, как на последний кусок шоколада, который съедает кто-то другой, — вроде бы не конец света, но лучше бы не случалось.
мое небрежное, беспечное настроение потихоньку начало иссякать, когда он уставился на содержимое. я медленно перевел на него взгляд — застывшее, пустое лицо. он приторможенно завертел книгу в руках — она была первая, что попалось мне под руку, когда я рыскал глазами по комнате в поисках подходящих размеров. одна рука держит картину, вторая — тонну бумаги, наволочку и разорванный скотч. вдруг он ринулся куда-то за угол кровати, просунул руку внутрь узкой, тёмной щели. стоя на коленках, он попытался присмотреться туда одним глазом, а после сел, молча сложив руки на коленях. я следил за ним уже с напряженной точностью, но он, казалось, ещё не понимал, или не хотел понимать, что произошло. я видел, как он, просидев так минуту, в следуюший миг уже обсматривал все закоулки пространства, где, видимо, по его мнению, могла быть спрятана картина, но эти тщетные попытки постепенно растворялись в воздухе тошнотворным эфиром, что я начал ощущать в лёгких, когда его беспокойство переросло границу и коснулось меня.
вдруг он остановился. по ходу секунд, бьющихся сквозь стук старых часов, его лицо медленно заполнялось непониманием, а после — короткий вдох, пара морганий, горящие щеки, лившиеся в цвет, слюна заполняет рот, он сглатывает. я видел всю смесь расползавшихся внутри него ощущений, но проговорить ничего не мог — в голове уже витал тошнотворный туман, а перед глазами — чужое мертвецки бледное лицо, настолько белое, что мне вдруг подумалось: сейчас свалится в обморок.
— пошли, — я резко встал и, взяв его за руку, потащил из дома. к моему удивлению, он не сопротивлялся, а просто поплыл за мной. поглядывая на него, я видел туманный взгляд, сбитый мелкий шаг, слышал какие-то неразборчивые слова — он напомнил мне потерянного ребёнка, который не может найти маму в супермаркете. вскоре, на улице, он практически перестал поднимать ноги, громко шоркая по треснувшему асфальту, а после я и вовсе стал его чуть ли не волочить. так бывало, когда он, перебрав с выпивкой и дозой, ползал где-то по песку, с силой вталкивал в него свою злость и тоску, пока я с боем не тащил его обратно домой. — поттер! нам нужно дойти!
— куда ты меня тащишь?! — вдруг истерически.
— уже пришли, — два поворота замка, скрип двери, включенный свет настольной лампы, запах отцовской водки. я довел его до дивана в гостиной. — сядь.
он был словно в пограничном состоянии, и, несмотря на то, как хорошо я его знал, сейчас я не понимал, о чём он думает. пока я искал нашатырь, вату (впихнул ему всё в нос), рылся в холодильнике в поисках того блевотского скотча (больше у меня ничего не было) — налитые два стакана, запах спирта и медикаментов, разбросанной грязной одежды — тео сидел неподвижно, словно огромные шестеренки в его голове медленно и потужно тянули застывшие мысли, разгоняя кровь.
пара долгих минут тишины и глотков, и вот, я стал замечать в его выражении трезвую хмурость и серость, странный взгляд, направленный на меня, он сидел, низко дышал и словно чего-то ждал.
— отвратительное пойло, скажи! — хмыкнул я, небрежно опрокидывая стакан на стойку. я стоял перед диваном, руки у груди теплого свитера, нарочито избегал его взгляда. но чувствовал его я теперь совершенно чётко. — пойдем завтра в наш магазин, возьмем что получше.
— отец вряд ли взял бы…
— это не отец, — произнёс я с ледяным лицом куда-то в сторону.
в этот момент, я понял, что мне необратимо тошно, и что эта тошнота стремительно расползалась по всему телу, как яд. казалось, выпитый секунду назад скотч был в разы приятнее, чем то, что наполняло меня теперь.
— ксандра?.. — я видел этот взгляд. слегка приторный, заискивающий. его вопрос был риторическим — я знал это с отвратительной точностью — он лишь хотел слышать то, что я отвечал:
— нет, — слышать мои нет, смотреть на меня, как на вора, уличенного в преступлении, трезво видеть мою потерянность, которая, жутко признаться, была. я понял, что таить нет никакого смысла. — какой был бы ужас, если бы её нашла ксандра, представляешь! побежала бы сразу к отцу, а там что ещё хуже! а я то что? а я её приберег, чтобы никто не нашел. повезло тебе, поттер!
разлитый поток какого-то бреда, совсем неуместного, чужое мрачное лицо, чужое молчание. попчик, мельтешивший за нами всё это время, заворочался и вылетел на лицу, открывая входную дверь. дом за́лил холодный воздух, отдалённый шум трассы застучал по ушам, свет уличного фонаря, казалось, подсвечивал словно рентген.
— да я вернул бы её!..
чужая поднятая бровь. вернул? в этом я сам не был уверен. и тео, очевидно, тоже. его замешательство полностью сменилось мёртвым спокойствием, оно настораживало меня сильнее, чем любая другая реакция.
— где она? — не моргающий взгляд, в голосе холод.
я вынес ему картину. хранил её в своей комнате, в шкафу, и сам почти не доставал никогда. тео, едва ли её увидев, скорбно замер, и я понял, что сейчас он больше вокруг ничего не видит — лишь божественный свет своей «птички», льющийся со всего полотна мягким светом. светом, как ему казалось, тепла. я прекрасно знал, как он относился к картине. в пьяном бреду он много говорил мне о ней, лепетал мягко и развязанно, иногда лежал с ней обнимку, словно она была единственным спасением. в прочем, так он и считал — эта нездоровая любовь заполонила его полностью, заменила смысл, украла жизнь.
он положил её на колени, придерживая концами пальцев так, будто в его руках был самый дорогой в мире металл, который рассыпется от любого выдоха. от всего мне стало невыносимо дурно, но стоял я словно закопанный.
— куда ты меня тащишь?! — вдруг истерически.
— уже пришли, — два поворота замка, скрип двери, включенный свет настольной лампы, запах отцовской водки. я довел его до дивана в гостиной. — сядь.
он был словно в пограничном состоянии, и, несмотря на то, как хорошо я его знал, сейчас я не понимал, о чём он думает. пока я искал нашатырь, вату (впихнул ему всё в нос), рылся в холодильнике в поисках того блевотского скотча (больше у меня ничего не было) — налитые два стакана, запах спирта и медикаментов, разбросанной грязной одежды — тео сидел неподвижно, словно огромные шестеренки в его голове медленно и потужно тянули застывшие мысли, разгоняя кровь.
пара долгих минут тишины и глотков, и вот, я стал замечать в его выражении трезвую хмурость и серость, странный взгляд, направленный на меня, он сидел, низко дышал и словно чего-то ждал.
— отвратительное пойло, скажи! — хмыкнул я, небрежно опрокидывая стакан на стойку. я стоял перед диваном, руки у груди теплого свитера, нарочито избегал его взгляда. но чувствовал его я теперь совершенно чётко. — пойдем завтра в наш магазин, возьмем что получше.
— отец вряд ли взял бы…
— это не отец, — произнёс я с ледяным лицом куда-то в сторону.
в этот момент, я понял, что мне необратимо тошно, и что эта тошнота стремительно расползалась по всему телу, как яд. казалось, выпитый секунду назад скотч был в разы приятнее, чем то, что наполняло меня теперь.
— ксандра?.. — я видел этот взгляд. слегка приторный, заискивающий. его вопрос был риторическим — я знал это с отвратительной точностью — он лишь хотел слышать то, что я отвечал:
— нет, — слышать мои нет, смотреть на меня, как на вора, уличенного в преступлении, трезво видеть мою потерянность, которая, жутко признаться, была. я понял, что таить нет никакого смысла. — какой был бы ужас, если бы её нашла ксандра, представляешь! побежала бы сразу к отцу, а там что ещё хуже! а я то что? а я её приберег, чтобы никто не нашел. повезло тебе, поттер!
разлитый поток какого-то бреда, совсем неуместного, чужое мрачное лицо, чужое молчание. попчик, мельтешивший за нами всё это время, заворочался и вылетел на лицу, открывая входную дверь. дом за́лил холодный воздух, отдалённый шум трассы застучал по ушам, свет уличного фонаря, казалось, подсвечивал словно рентген.
— да я вернул бы её!..
чужая поднятая бровь. вернул? в этом я сам не был уверен. и тео, очевидно, тоже. его замешательство полностью сменилось мёртвым спокойствием, оно настораживало меня сильнее, чем любая другая реакция.
— где она? — не моргающий взгляд, в голосе холод.
я вынес ему картину. хранил её в своей комнате, в шкафу, и сам почти не доставал никогда. тео, едва ли её увидев, скорбно замер, и я понял, что сейчас он больше вокруг ничего не видит — лишь божественный свет своей «птички», льющийся со всего полотна мягким светом. светом, как ему казалось, тепла. я прекрасно знал, как он относился к картине. в пьяном бреду он много говорил мне о ней, лепетал мягко и развязанно, иногда лежал с ней обнимку, словно она была единственным спасением. в прочем, так он и считал — эта нездоровая любовь заполонила его полностью, заменила смысл, украла жизнь.
он положил её на колени, придерживая концами пальцев так, будто в его руках был самый дорогой в мире металл, который рассыпется от любого выдоха. от всего мне стало невыносимо дурно, но стоял я словно закопанный.
— ты так и хранил её? — он поднял голову. не услышав ответа, поднял голос: — ты с ума сошел?! такие вещи не хранятся просто так! борис!
в его голосе ощущалось вселенское сочувствие этой картине, будто я примотал её к батарее и пытал, раздражение, дышал он часто-часто, кусал губу, рассматривая полотно с болезненным беспокойством.
— она лежала не так долго, и я обращался с ней осторожно, с ней все в порядке, клянусь! — прокричал я слегка надломлено, чувствуя прядь волос на лице.
его осмотр картины длился какое-то время, я стоял смирно, чего-то ждал. вскоре, убедившись, что с ней всё в порядке, он поднял взгляд. покосившись, я бестолково заморгал, сглотнул, вся тишина в доме будто разом навалилась на меня и прижала, и я уклончиво поглядел в ответ. я знал этот взгляд. это взгляд разочарования. печальный и терпкий, с привкусом горечи по языку. мне хотелось, чтобы он что-то сказал, хотя бы нечто колкое, грубое, но он лишь смотрел, и чувство его с каждым мигом растекалось и ширилось, так, что мне показалось, — вот-вот выльется жижей на пол и засосет меня внутрь, жеманно чавкая.
— да, я виноват! — то ли крик, то ли стон. — но я никогда не желал тебе ничего плохого! слышишь? никогда!
— просто скажи мне, зачем. — тихо.
я отвел взгляд. я сам не знал точный ответ. в темноте комнаты я увидел чёрный угол, который показался мне чёрной дырой. как славно было бы сейчас туда сбежать и ни о чём не думать!
— она мне понравилась. и… — я прикрыл глаза, выдыхая. — я вор.
видимо, этого объяснения тео хватило — он резко встал, картина в руках, пошел к выходу, ни сказав ни слова. я подумал его остановить, разъясниться, но единственное что вырвалось, когда он почти ушел, было тихое прости. он слегка затормозил — видимо, услышал.
я взял тебе и протянутая рука с пачкой ирисок было последнее от него в тот вечер. держа в руках цветастую упаковку, я вдруг заулыбался — он знал, как я их безумно люблю.
в его голосе ощущалось вселенское сочувствие этой картине, будто я примотал её к батарее и пытал, раздражение, дышал он часто-часто, кусал губу, рассматривая полотно с болезненным беспокойством.
— она лежала не так долго, и я обращался с ней осторожно, с ней все в порядке, клянусь! — прокричал я слегка надломлено, чувствуя прядь волос на лице.
его осмотр картины длился какое-то время, я стоял смирно, чего-то ждал. вскоре, убедившись, что с ней всё в порядке, он поднял взгляд. покосившись, я бестолково заморгал, сглотнул, вся тишина в доме будто разом навалилась на меня и прижала, и я уклончиво поглядел в ответ. я знал этот взгляд. это взгляд разочарования. печальный и терпкий, с привкусом горечи по языку. мне хотелось, чтобы он что-то сказал, хотя бы нечто колкое, грубое, но он лишь смотрел, и чувство его с каждым мигом растекалось и ширилось, так, что мне показалось, — вот-вот выльется жижей на пол и засосет меня внутрь, жеманно чавкая.
— да, я виноват! — то ли крик, то ли стон. — но я никогда не желал тебе ничего плохого! слышишь? никогда!
— просто скажи мне, зачем. — тихо.
я отвел взгляд. я сам не знал точный ответ. в темноте комнаты я увидел чёрный угол, который показался мне чёрной дырой. как славно было бы сейчас туда сбежать и ни о чём не думать!
— она мне понравилась. и… — я прикрыл глаза, выдыхая. — я вор.
видимо, этого объяснения тео хватило — он резко встал, картина в руках, пошел к выходу, ни сказав ни слова. я подумал его остановить, разъясниться, но единственное что вырвалось, когда он почти ушел, было тихое прости. он слегка затормозил — видимо, услышал.
я взял тебе и протянутая рука с пачкой ирисок было последнее от него в тот вечер. держа в руках цветастую упаковку, я вдруг заулыбался — он знал, как я их безумно люблю.
Forwarded from masazana.a | byler is real (Хантер Шефер)
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
после прочтения я несколько раз возвращалась к сцене, где взрослый борис рассказывает тео, как прошло его время после их расставания:
— я все ходил туда-сюда — уже еле ноги таскал. холодно, страшно! дома никого! поэтому я пошел к ксандре […]. губы трясутся. знаешь, так бывает — хочется лежать, не шевелиться, пялиться на часы и считать удары сердца? только лечь-то негде. и часов нету. я чуть не плакал […].
— а она что?
— ха! сначала даже пускать не хотела! стояла в дверях и орала долго-предолго — поливала на чем свет стоит, кем только не обзывала! но тут я разревелся. а потом спросил, можно с ней пожить? она, такая, плечами пожала и — да, говорит.
— чего? — спросил я, потянувшись за налитой им стопкой. — в смысле — с ней, прямо с ней?..
— мне было страшно! она разрешила мне спать у нее в комнате! с включенным теликом, где показывали рождественские киношки!
— хммм. — видно было, ему так и хотелось, чтоб я начал из него вытягивать подробности, только так он улыбался, что не очень-то верилось во всю эту историю про то, где там она ему спать разрешила.
я перечитывала эту сцену несколько раз и никак не могла понять, это намек автора на то, что борис спал с ксандрой или, наоборот, автор говорит: смотрите, а борис у нас ещё и любит врать.
увидев те рисунки, я вернулась к сцене, где борис говорит о семье:
— вот, — он протянул мне телефон, — вот моя жена.
на экране айфона был снимок заснеженного шале, а перед ним — красавица-блондинка на лыжах. рядом с ней, тоже на лыжах, стояли два закутанных по уши блондинистых ребенка неопределенного пола. ощущение было такое, что это не снимок на телефон, а рекламный плакат какого-нибудь полезного швейцарского продукта, йогурта там или мюсли «бирхер». оторопев, я вытаращился на него. он отвел взгляд с типично русским жестом, который я помнил еще со старых времен: ну вот как-то оно так.
— это твоя жена? серьезно?
— ага, — ответил он, вскинув бровь. — и дети тоже. близнецы.
— мать твою.
— да, — с горечью ответил он. — родились, когда я еще совсем был молодой — слишком молодой. время было не самое лучшее, но она захотела их оставить: боря, как ты можешь — ну что мне было делать? по правде сказать, я их и знаю-то не слишком хорошо. и самого младшего — его нет на фото — самого младшего я даже не видел ни разу. ему всего-то — сколько же? недель шесть?
— чего? — я снова взглянул на снимок, пытаясь как-то совместить эту здоровую нордическую семью с борисом. — ты разведен?
— не-не-не. астрид с детьми просто почти все время в стокгольме. иногда зимой приезжает в аспен, покататься на лыжах — она была чемпионкой, участвовала в олимпийских играх, когда ей девятнадцать было.
— да ну? — спросил я, изо всех сил стараясь, чтоб это не прозвучало так, будто я ему не верю.
если присмотреться, то сразу бросалось в глаза, что дети были уж слишком светленькие, слишком хорошенькие, чтоб иметь к борису хоть какое-то отношение.
сначала я по-обычному восприняла информацию о его семье — ну есть и есть. для бориса странновато, конечно, но в целом, что здесь такого? но после рисунков подумалось: а ведь правда. борис вполне мог лишь сфоткать упаковку, и это мимолетное сравнение не просто способ автора для описания фото его детей, а прямой намёк на правду. добавить сюда сцену с ксандрой, и всё станет намного ярче подсвечиваться с другой стороны:
ксандра никогда не разрешала ему спать рядом, не говоря уже о чем-то большем, и, скорее всего, законной жены и детей у бориса никогда не было.
я склоняюсь к тому, что через эти сюжеты автор намеренно показывает одну из черт бориса — пристрастие к вранью даже на самом бытовом уровне ради желаемого чужого удивления и восхищения. возможно, борису действительно не хватало какой-то «здоровости» в жизни, и он иногда тяготел к такому соц. институту, как семья, но в силу своей работы (ну и давайте по правде, своей деструктивности), не мог его создать.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM