друзья! если у вас есть желание поддержать канал, буду рада каждому бусту 💋 ! я очень люблю кучу разных реакций.. напишу Вам в личный чат с благодарностью (или это не мотивирует.. 💥 ) в любом случае, спасибо каждому за актив! несмотря на разделение интересов в канале, мне приятно, что у большого кол-ва людей стоят уведомления 😃
https://t.me/boost/willwithmike
https://t.me/boost/willwithmike
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
написано от лица бориса.
прошу читать только с аудио!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
— щас, подожди, — тео крутил в руках наволочку, ковырял скотч и мелованную бумагу, в хаосе которых оказалось содержимое, когда парень в хмельном угаре обматывал его подальше от чужих глаз. — да черт!
я сидел на полу у кровати и, как только он притащил сюда это месиво, замер с горлом бутылки у рта. я следил за ним с какой-то нелепой расползающейся гримасой, думая, что можно сказать, пока он не увидел того, что я с такой неуместной гордостью и нервным торжеством проворачивал в своей рыхлой комнате.
— ты не поверишь мне, пока не увидишь!
«мне нужно тебе кое-что рассказать» прошептал он час назад, пока мы сидели у кровати, хлебали украденное пиво. дыхание сбито, несвязная, порванная речь, горькие сожаления. выдохнув, он побежал за своим творением — прочитал в моем взгляде, как ему показалось, сомнения. спешно разрывая пергамент, его горечь объяснимым образом сменилась на лёгкое возбуждение, предвкушение, терпкую радость, нездоровую гордость. в полуулыбке, в смазанных движениях пальцев он судорожно вскрывал клеевую паутину с надеждой побыстрей показать мне своё сокровище. вот только я знал, что никакого сокровища там нет, и мне вдруг неразборчиво подумалось, что мне не хочется видеть его лицо и слышать его слова, когда он всё поймет.
— я был в таком опьянении, что даже не помню, как это всё намотал. но это и не удивительно, такие помрачения случались часто с того самого момента, как она оказалась у меня… — он всё болтал и болтал (его привычка при волнении), пока в голове плавными прыжками скакали варианты моей возможной реакции. так и думал, что никакой картины нет, ха! или какая картина, поттер? ты совсем перебрал? или и кто ее мог взять? или… но это всё было не то.
я подумал, что мне всего то нужно остановить его, а затем как-нибудь подложить картину обратно. но я молчал. с каждым развернутым листом бумаги, моих вариантов становилось всё меньше, а время заметно ускорилось, будто так и хотело увидеть итог этой карикатурной пьесы.
— вот, — последние обертки, на которые я смотрел так, как смотрят на уходящий поезд со станции, как на последний кусок шоколада, который съедает кто-то другой, — вроде бы не конец света, но лучше бы не случалось.
мое небрежное, беспечное настроение потихоньку начало иссякать, когда он уставился на содержимое. я медленно перевел на него взгляд — застывшее, пустое лицо. он приторможенно завертел книгу в руках — она была первая, что попалось мне под руку, когда я рыскал глазами по комнате в поисках подходящих размеров. одна рука держит картину, вторая — тонну бумаги, наволочку и разорванный скотч. вдруг он ринулся куда-то за угол кровати, просунул руку внутрь узкой, тёмной щели. стоя на коленках, он попытался присмотреться туда одним глазом, а после сел, молча сложив руки на коленях. я следил за ним уже с напряженной точностью, но он, казалось, ещё не понимал, или не хотел понимать, что произошло. я видел, как он, просидев так минуту, в следуюший миг уже обсматривал все закоулки пространства, где, видимо, по его мнению, могла быть спрятана картина, но эти тщетные попытки постепенно растворялись в воздухе тошнотворным эфиром, что я начал ощущать в лёгких, когда его беспокойство переросло границу и коснулось меня.
вдруг он остановился. по ходу секунд, бьющихся сквозь стук старых часов, его лицо медленно заполнялось непониманием, а после — короткий вдох, пара морганий, горящие щеки, лившиеся в цвет, слюна заполняет рот, он сглатывает. я видел всю смесь расползавшихся внутри него ощущений, но проговорить ничего не мог — в голове уже витал тошнотворный туман, а перед глазами — чужое мертвецки бледное лицо, настолько белое, что мне вдруг подумалось: сейчас свалится в обморок.
я сидел на полу у кровати и, как только он притащил сюда это месиво, замер с горлом бутылки у рта. я следил за ним с какой-то нелепой расползающейся гримасой, думая, что можно сказать, пока он не увидел того, что я с такой неуместной гордостью и нервным торжеством проворачивал в своей рыхлой комнате.
— ты не поверишь мне, пока не увидишь!
«мне нужно тебе кое-что рассказать» прошептал он час назад, пока мы сидели у кровати, хлебали украденное пиво. дыхание сбито, несвязная, порванная речь, горькие сожаления. выдохнув, он побежал за своим творением — прочитал в моем взгляде, как ему показалось, сомнения. спешно разрывая пергамент, его горечь объяснимым образом сменилась на лёгкое возбуждение, предвкушение, терпкую радость, нездоровую гордость. в полуулыбке, в смазанных движениях пальцев он судорожно вскрывал клеевую паутину с надеждой побыстрей показать мне своё сокровище. вот только я знал, что никакого сокровища там нет, и мне вдруг неразборчиво подумалось, что мне не хочется видеть его лицо и слышать его слова, когда он всё поймет.
— я был в таком опьянении, что даже не помню, как это всё намотал. но это и не удивительно, такие помрачения случались часто с того самого момента, как она оказалась у меня… — он всё болтал и болтал (его привычка при волнении), пока в голове плавными прыжками скакали варианты моей возможной реакции. так и думал, что никакой картины нет, ха! или какая картина, поттер? ты совсем перебрал? или и кто ее мог взять? или… но это всё было не то.
я подумал, что мне всего то нужно остановить его, а затем как-нибудь подложить картину обратно. но я молчал. с каждым развернутым листом бумаги, моих вариантов становилось всё меньше, а время заметно ускорилось, будто так и хотело увидеть итог этой карикатурной пьесы.
— вот, — последние обертки, на которые я смотрел так, как смотрят на уходящий поезд со станции, как на последний кусок шоколада, который съедает кто-то другой, — вроде бы не конец света, но лучше бы не случалось.
мое небрежное, беспечное настроение потихоньку начало иссякать, когда он уставился на содержимое. я медленно перевел на него взгляд — застывшее, пустое лицо. он приторможенно завертел книгу в руках — она была первая, что попалось мне под руку, когда я рыскал глазами по комнате в поисках подходящих размеров. одна рука держит картину, вторая — тонну бумаги, наволочку и разорванный скотч. вдруг он ринулся куда-то за угол кровати, просунул руку внутрь узкой, тёмной щели. стоя на коленках, он попытался присмотреться туда одним глазом, а после сел, молча сложив руки на коленях. я следил за ним уже с напряженной точностью, но он, казалось, ещё не понимал, или не хотел понимать, что произошло. я видел, как он, просидев так минуту, в следуюший миг уже обсматривал все закоулки пространства, где, видимо, по его мнению, могла быть спрятана картина, но эти тщетные попытки постепенно растворялись в воздухе тошнотворным эфиром, что я начал ощущать в лёгких, когда его беспокойство переросло границу и коснулось меня.
вдруг он остановился. по ходу секунд, бьющихся сквозь стук старых часов, его лицо медленно заполнялось непониманием, а после — короткий вдох, пара морганий, горящие щеки, лившиеся в цвет, слюна заполняет рот, он сглатывает. я видел всю смесь расползавшихся внутри него ощущений, но проговорить ничего не мог — в голове уже витал тошнотворный туман, а перед глазами — чужое мертвецки бледное лицо, настолько белое, что мне вдруг подумалось: сейчас свалится в обморок.
— пошли, — я резко встал и, взяв его за руку, потащил из дома. к моему удивлению, он не сопротивлялся, а просто поплыл за мной. поглядывая на него, я видел туманный взгляд, сбитый мелкий шаг, слышал какие-то неразборчивые слова — он напомнил мне потерянного ребёнка, который не может найти маму в супермаркете. вскоре, на улице, он практически перестал поднимать ноги, громко шоркая по треснувшему асфальту, а после я и вовсе стал его чуть ли не волочить. так бывало, когда он, перебрав с выпивкой и дозой, ползал где-то по песку, с силой вталкивал в него свою злость и тоску, пока я с боем не тащил его обратно домой. — поттер! нам нужно дойти!
— куда ты меня тащишь?! — вдруг истерически.
— уже пришли, — два поворота замка, скрип двери, включенный свет настольной лампы, запах отцовской водки. я довел его до дивана в гостиной. — сядь.
он был словно в пограничном состоянии, и, несмотря на то, как хорошо я его знал, сейчас я не понимал, о чём он думает. пока я искал нашатырь, вату (впихнул ему всё в нос), рылся в холодильнике в поисках того блевотского скотча (больше у меня ничего не было) — налитые два стакана, запах спирта и медикаментов, разбросанной грязной одежды — тео сидел неподвижно, словно огромные шестеренки в его голове медленно и потужно тянули застывшие мысли, разгоняя кровь.
пара долгих минут тишины и глотков, и вот, я стал замечать в его выражении трезвую хмурость и серость, странный взгляд, направленный на меня, он сидел, низко дышал и словно чего-то ждал.
— отвратительное пойло, скажи! — хмыкнул я, небрежно опрокидывая стакан на стойку. я стоял перед диваном, руки у груди теплого свитера, нарочито избегал его взгляда. но чувствовал его я теперь совершенно чётко. — пойдем завтра в наш магазин, возьмем что получше.
— отец вряд ли взял бы…
— это не отец, — произнёс я с ледяным лицом куда-то в сторону.
в этот момент, я понял, что мне необратимо тошно, и что эта тошнота стремительно расползалась по всему телу, как яд. казалось, выпитый секунду назад скотч был в разы приятнее, чем то, что наполняло меня теперь.
— ксандра?.. — я видел этот взгляд. слегка приторный, заискивающий. его вопрос был риторическим — я знал это с отвратительной точностью — он лишь хотел слышать то, что я отвечал:
— нет, — слышать мои нет, смотреть на меня, как на вора, уличенного в преступлении, трезво видеть мою потерянность, которая, жутко признаться, была. я понял, что таить нет никакого смысла. — какой был бы ужас, если бы её нашла ксандра, представляешь! побежала бы сразу к отцу, а там что ещё хуже! а я то что? а я её приберег, чтобы никто не нашел. повезло тебе, поттер!
разлитый поток какого-то бреда, совсем неуместного, чужое мрачное лицо, чужое молчание. попчик, мельтешивший за нами всё это время, заворочался и вылетел на лицу, открывая входную дверь. дом за́лил холодный воздух, отдалённый шум трассы застучал по ушам, свет уличного фонаря, казалось, подсвечивал словно рентген.
— да я вернул бы её!..
чужая поднятая бровь. вернул? в этом я сам не был уверен. и тео, очевидно, тоже. его замешательство полностью сменилось мёртвым спокойствием, оно настораживало меня сильнее, чем любая другая реакция.
— где она? — не моргающий взгляд, в голосе холод.
я вынес ему картину. хранил её в своей комнате, в шкафу, и сам почти не доставал никогда. тео, едва ли её увидев, скорбно замер, и я понял, что сейчас он больше вокруг ничего не видит — лишь божественный свет своей «птички», льющийся со всего полотна мягким светом. светом, как ему казалось, тепла. я прекрасно знал, как он относился к картине. в пьяном бреду он много говорил мне о ней, лепетал мягко и развязанно, иногда лежал с ней обнимку, словно она была единственным спасением. в прочем, так он и считал — эта нездоровая любовь заполонила его полностью, заменила смысл, украла жизнь.
он положил её на колени, придерживая концами пальцев так, будто в его руках был самый дорогой в мире металл, который рассыпется от любого выдоха. от всего мне стало невыносимо дурно, но стоял я словно закопанный.
— куда ты меня тащишь?! — вдруг истерически.
— уже пришли, — два поворота замка, скрип двери, включенный свет настольной лампы, запах отцовской водки. я довел его до дивана в гостиной. — сядь.
он был словно в пограничном состоянии, и, несмотря на то, как хорошо я его знал, сейчас я не понимал, о чём он думает. пока я искал нашатырь, вату (впихнул ему всё в нос), рылся в холодильнике в поисках того блевотского скотча (больше у меня ничего не было) — налитые два стакана, запах спирта и медикаментов, разбросанной грязной одежды — тео сидел неподвижно, словно огромные шестеренки в его голове медленно и потужно тянули застывшие мысли, разгоняя кровь.
пара долгих минут тишины и глотков, и вот, я стал замечать в его выражении трезвую хмурость и серость, странный взгляд, направленный на меня, он сидел, низко дышал и словно чего-то ждал.
— отвратительное пойло, скажи! — хмыкнул я, небрежно опрокидывая стакан на стойку. я стоял перед диваном, руки у груди теплого свитера, нарочито избегал его взгляда. но чувствовал его я теперь совершенно чётко. — пойдем завтра в наш магазин, возьмем что получше.
— отец вряд ли взял бы…
— это не отец, — произнёс я с ледяным лицом куда-то в сторону.
в этот момент, я понял, что мне необратимо тошно, и что эта тошнота стремительно расползалась по всему телу, как яд. казалось, выпитый секунду назад скотч был в разы приятнее, чем то, что наполняло меня теперь.
— ксандра?.. — я видел этот взгляд. слегка приторный, заискивающий. его вопрос был риторическим — я знал это с отвратительной точностью — он лишь хотел слышать то, что я отвечал:
— нет, — слышать мои нет, смотреть на меня, как на вора, уличенного в преступлении, трезво видеть мою потерянность, которая, жутко признаться, была. я понял, что таить нет никакого смысла. — какой был бы ужас, если бы её нашла ксандра, представляешь! побежала бы сразу к отцу, а там что ещё хуже! а я то что? а я её приберег, чтобы никто не нашел. повезло тебе, поттер!
разлитый поток какого-то бреда, совсем неуместного, чужое мрачное лицо, чужое молчание. попчик, мельтешивший за нами всё это время, заворочался и вылетел на лицу, открывая входную дверь. дом за́лил холодный воздух, отдалённый шум трассы застучал по ушам, свет уличного фонаря, казалось, подсвечивал словно рентген.
— да я вернул бы её!..
чужая поднятая бровь. вернул? в этом я сам не был уверен. и тео, очевидно, тоже. его замешательство полностью сменилось мёртвым спокойствием, оно настораживало меня сильнее, чем любая другая реакция.
— где она? — не моргающий взгляд, в голосе холод.
я вынес ему картину. хранил её в своей комнате, в шкафу, и сам почти не доставал никогда. тео, едва ли её увидев, скорбно замер, и я понял, что сейчас он больше вокруг ничего не видит — лишь божественный свет своей «птички», льющийся со всего полотна мягким светом. светом, как ему казалось, тепла. я прекрасно знал, как он относился к картине. в пьяном бреду он много говорил мне о ней, лепетал мягко и развязанно, иногда лежал с ней обнимку, словно она была единственным спасением. в прочем, так он и считал — эта нездоровая любовь заполонила его полностью, заменила смысл, украла жизнь.
он положил её на колени, придерживая концами пальцев так, будто в его руках был самый дорогой в мире металл, который рассыпется от любого выдоха. от всего мне стало невыносимо дурно, но стоял я словно закопанный.