the goldfinch polaroids pt.2

— щас, подожди, — тео крутил в руках наволочку, ковырял скотч и мелованную бумагу, в хаосе которых оказалось содержимое, когда парень в хмельном угаре обматывал его подальше от чужих глаз. — да черт!

я сидел на полу у кровати и, как только он притащил сюда это месиво, замер с горлом бутылки у рта. я следил за ним с какой-то нелепой расползающейся гримасой, думая, что можно сказать, пока он не увидел того, что я с такой неуместной гордостью и нервным торжеством проворачивал в своей рыхлой комнате.

— ты не поверишь мне, пока не увидишь!

«мне нужно тебе кое-что рассказать» прошептал он час назад, пока мы сидели у кровати, хлебали украденное пиво. дыхание сбито, несвязная, порванная речь, горькие сожаления. выдохнув, он побежал за своим творением — прочитал в моем взгляде, как ему показалось, сомнения. спешно разрывая пергамент, его горечь объяснимым образом сменилась на лёгкое возбуждение, предвкушение, терпкую радость, нездоровую гордость. в полуулыбке, в смазанных движениях пальцев он судорожно вскрывал клеевую паутину с надеждой побыстрей показать мне своё сокровище. вот только я знал, что никакого сокровища там нет, и мне вдруг неразборчиво подумалось, что мне не хочется видеть его лицо и слышать его слова, когда он всё поймет.

— я был в таком опьянении, что даже не помню, как это всё намотал. но это и не удивительно, такие помрачения случались часто с того самого момента, как она оказалась у меня… — он всё болтал и болтал (его привычка при волнении), пока в голове плавными прыжками скакали варианты моей возможной реакции. так и думал, что никакой картины нет, ха! или какая картина, поттер? ты совсем перебрал? или и кто ее мог взять? или… но это всё было не то.

я подумал, что мне всего то нужно остановить его, а затем как-нибудь подложить картину обратно. но я молчал. с каждым развернутым листом бумаги, моих вариантов становилось всё меньше, а время заметно ускорилось, будто так и хотело увидеть итог этой карикатурной пьесы.

— вот, — последние обертки, на которые я смотрел так, как смотрят на уходящий поезд со станции, как на последний кусок шоколада, который съедает кто-то другой, — вроде бы не конец света, но лучше бы не случалось.

мое небрежное, беспечное настроение потихоньку начало иссякать, когда он уставился на содержимое. я медленно перевел на него взгляд — застывшее, пустое лицо. он приторможенно завертел книгу в руках — она была первая, что попалось мне под руку, когда я рыскал глазами по комнате в поисках подходящих размеров. одна рука держит картину, вторая — тонну бумаги, наволочку и разорванный скотч. вдруг он ринулся куда-то за угол кровати, просунул руку внутрь узкой, тёмной щели. стоя на коленках, он попытался присмотреться туда одним глазом, а после сел, молча сложив руки на коленях. я следил за ним уже с напряженной точностью, но он, казалось, ещё не понимал, или не хотел понимать, что произошло. я видел, как он, просидев так минуту, в следуюший миг уже обсматривал все закоулки пространства, где, видимо, по его мнению, могла быть спрятана картина, но эти тщетные попытки постепенно растворялись в воздухе тошнотворным эфиром, что я начал ощущать в лёгких, когда его беспокойство переросло границу и коснулось меня.

вдруг он остановился. по ходу секунд, бьющихся сквозь стук старых часов, его лицо медленно заполнялось непониманием, а после — короткий вдох, пара морганий, горящие щеки, лившиеся в цвет, слюна заполняет рот, он сглатывает. я видел всю смесь расползавшихся внутри него ощущений, но проговорить ничего не мог — в голове уже витал тошнотворный туман, а перед глазами — чужое мертвецки бледное лицо, настолько белое, что мне вдруг подумалось: сейчас свалится в обморок.