чо писатель? а чо пишешь?

Хех, есть своя извращённая прелесть у слэша в рейтинге G )) Продолжаю расчехлять кэйлючные драбблы из writober'а 🌚

Тихая музыка

В переносной обители Итэра звучит тихая музыка, напоминающая сразу и о редких безлюдных вечерах в таверне, и о беззаботной юности. Здесь всегда так... уютно. Дилюк не может вспомнить, когда последний раз чувствовал себя так хорошо в собственном доме — почему же тогда каждый раз ловит это чувство в чужом? Даже смех вездесущего Кэйи, доносящийся от жаровни, навевает мысли о чём-то хорошем, светлом, еле уловимом. Кэйа сегодня главный по готовке, прохлаждаться ему некогда — и тем охотнее он забалтывает каждого, кто приближается к нему в надежде стянуть хоть один куриный шашлычок.
Шашлычок...
В желудке предательски урчит, стоит только вспомнить, как вкусно Кэйа их готовит. Без шашлыков на винокурне не обходился ни один пикник. Отец любил пикники. Каждые выходные он выбирался с Дилюком и Кэйей на берег озера. Иногда рыбачили или катались на лодке, но чаще — играли в гарпастум, а потом болтали над жаровней. И шашлычки ели сразу, едва те доходили до нужной кондиции.
Дилюк сглатывает, загипнотизированный тлеющими углями, смуглыми руками Кэйи и тихой музыкой. Мелодия в обители меняется, но суть её — та же тёплая обволакивающая нежность.
Подойди, шепчет весь этот вечер, подойди к нему.
Очередные попрошайки как раз уходят ни с чем. Дилюк сопротивляется сладкому зову из последних сил, но вот Кэйа отворачивается от жаровни и обмахивает инадзумский веером уже не шашлычки, а самого себя. Виски блестят от пота, тонкая прядка волос змеится, прилипнув ко лбу. Дилюк ловит взгляд Кэйи и уже не может прервать этот контакт. Кэйа смотрит сразу игриво и грустно, словно заранее знает, что Дилюк никогда не подойдёт к нему сам, не сделает по своей воле ни одного шага навстречу.
Услышав громкое шипение, Кэйа резко разворачивается к жаровне — бросается спасать шашлычки. Дилюк знает, что будет дальше, и не может этого допустить. Уже в шаге от Кэйи он слышит, как тот бормочет:
— Ай-ай, всё-таки передержал. Для гостей такое точно не годится. Придется...
— Не смей.
Вздрогнув, Кэйа поворачивается с букетом шашлычков в левой руке.
— Не смей их выбрасывать, — повторяет Дилюк.
— Такие не годятся даже для тех, кто не привередлив.
— Я их съем.
— Они подгорели.
— Я люблю подгорелые!
— Мастер Дилю...
Но раньше, чем Кэйа отпускает какую-нибудь шутку, Дилюк отнимает шашлычки грубой силой, как в юности, и поспешно уходит с добычей подальше от всех.

За приземистым сумерским деревом скрыта от посторонних глаз простая скамейка. Сев на неё, Дилюк может наконец позволить себе тяжёлый вздох, а следом за ним — столь желанный шашлычок, подгорелый только в воображении Кэйи с его развитыми вкусовыми рецепторами. Для Дилюка это лишь лёгкая корочка, даже изысканная на вкус — фиолетовая дыня и какие-то новые грибы. Курица просто тает во рту. Дилюк счастливо стонет, срывая зубами со шпажки всё разом. Архонты! Сколько лет он был лишён этих восхитительных шашлычков! Но здесь, где его никто не видит, можно больше себе не отказывать, можно есть как варвар, умирая от жадности над каждым куском.

Его блаженную сытость нарушает прилетевший сокол. Послание на этот раз до неприличия короткое:
«Приходи за добавкой, мастер внезапного флирта. Сжёг ещё пять штук, пока представлял, как ты пожираешь их под кустом, будто ошалевший хиличурл. К».