Во Франции нынче задержали Павла Дурова. Дело удивительное, ведь раньше Павел говорил: "Лучше избегать арестов. Какой смысл проводить время в тюрьмах?” А теперь почему-то взял и передумал. Как бы то ни было, обвиняют нашего многодетного слона в том, что он является пособником террористов, наркоторговцев и педофилов т.к. соответствующий контент распространяется в телеге, а Дуров якобы отказывался от сотрудничества с французскими силовиками.

Проще говоря, Дурова решили подтянуть за плохую модерацию. И вот это обвинение интересно разобрать. Другой многодетный слон, Илон Маск, уже успел заявить в твиттере, что это "реклама Первой поправки". Но на самом деле Первая поправка - это вовсе не то, что реально защищает сетевую свободу слова в США. У Первой поправки есть куча исключений: угрозы, нарушение авторских прав, клевета и всякое "непристойное". Объявление о продаже наркотиков или наборе в террористическую организацию, очевидно, тоже не защищаются Первой поправкой. Но кто несет ответственность за контент? Понятно, что создатель. Но виновата ли площадка, где разместили контент? И здесь в США были противоречивые кейсы, когда суды разбирались, стоит ли наказывать владельцев книжных магазинов, где нашлись "непристойные" книги. В итоге решили, что не стоит. Но, скажем, владельца газеты, опубликовавшей запрещенное объявление, Первая поправка при этом никак не защищает. То есть, одной Первой поправки мало. Важно, как именно она применяется.

И проблема, что американскими законодателям интернет изначально воспринимался не как книжная лавка, а скорее как газета. Они считали, что владельцы площадок должны нести ответственность за противоправный контент. Скажем, в середине 90ых там был предложен законопроект "о благопристойных средствах связи", где предполагалось, что за порнокартинки в сети будут наказывать... провайдеров. При таком раскладе, привычный нам интернет никогда бы не сформировался. Ведь по факту интернет - не газета. Владелец площадки физически не способен отмодерировать весь вредный контент постфактум - единственный выходом здесь была бы премодерация и "белые списки". То есть, интернет стал бы огороженным концлагерем с самого начала существования.

Но тут подсуетились два сенатора (один республиканец, другой демократ), которые внесли в законопроект "о благопристойных коммуникациях" одну фразу. Так появился "раздел 230" закона о телекоммуникациях США:

Ни один провайдер или пользователь интерактивного компьютерного сервиса не должен считаться издателем или спикером информации предоставленной другим поставщиком информации

Именно эта фраза является тем щитом, который изначально защищал американский интернет от цензуры. Сначала форумы, а затем социальные сети - все это могло появиться лишь в условиях, когда владельцы площадок не переживали, что их могут подтянуть за контент пользователей. Подробнее об истории "раздела 230" есть в одном моем старом видео.

Шутка в том, что этот раздел 230 в США ненавидят по обе стороны политического спектра. Байден грозился его отменить (но видимо не дошли руки). Трамп грозился его отменить и даже пытался, но не шмог (поэтому Маск и прочие трамписты за "свободу слова" - то еще лицемерное зрелище). Волна против раздела 230 мощная: там и моральная паника вокруг наркотиков, и слезинки несчастных жертв траффикинга, и прочая эмоциональная хренотень, которую так любит широкая публика.

Павлу Дурову во Франции предъявляют то, от чего в США бы его бы защитил раздел 230 - ответственность за пользователей, которые ведут деятельность на его площадке. Франция - другое государство. Там никогда не было ни Первой поправки, ни раздела 230. Германия, Франция и прочие трактуют соцсети как газеты и пытаются соответственно прогибать их владельцев. Однако ранее не доходило до уголовных дел. Хотя те же обвинения можно предъявить Цукербергу или Брину. Но их не предъявляют. Потому что боятся американских властей. А вот Дуров не американец. Из него можно сделать назидательный пример. Так что, как бы мы ни относились к Дурову, сейчас он и впрямь страдает за вашу и нашу свободу.

Сегодняшняя реакция очень интересна, потому что само событие оказалось поляризующим. А поляризующие события выявляют информацию о людях — через их реакцию на событие. Оно разделило людей на две группы (минимум). В группе А — люди, которые добровольно, сознательно, своим умом разделяют определенные убеждения (вероятно, либеральные) и оценивают события в соответствии с этими убеждениями. В группе Б — люди, которые эти либеральные убеждения разделяют не потому, что они сознательно что-то осмыслили и пришли к таким выводам, дотумкали или книжку прочли, а потому, что так говорит Княгиня Марья Алексеевна. Она может сидеть в Вашике или Париже, это детали. Суть в том, что если княгиня вдруг начинает говорить что-то другое, противоречащее тому, что она говорила раньше, то представили группы Б говорят: 'Значит, так надо, раз княгиня сказала.' Грубо говоря, это разделение на либералов от интеллектуальной свободы и либералов от интеллектуального рабства, на тех, кто хочет быть гражданами и тех, кто хочет сесть на приставной стул. Нетрудно заметить, кстати, что здесь есть корреляция с возрастом. С падением возраста граждан становится больше.

В пресс-релизе французской прокуратуры обрисовали обвинения Дурову, и там просто кошмар и революция в (анти)правовой мысли. Необходимость в организованном движении, последовательно защищающем ценности свободы — не только в странах типа России, но и в 'цивилизованном' мире становится все острее.

Дурову вменяют тяжкие преступления, что сообразно с беспрецедентностью происходящих событий. Он якобы соучастник и мошенничества, и распространения детской порнографии, и даже наркотрафика. Все потому, что он предоставил платформу общего пользования, на которой занимались в том числе и этими вещами. Но так не может быть. По французскому уголовному праву, как и по общему стандарту, пока действующему почти везде, соучастником можно быть только умышленно, осознавая, что ты делаешь. Дуров должен был знать о всех конкретных преступлениях, и предоставлять услуги конкретным аккаунтам, зная чем они занимаются. Как это возможно? Мы пока не знаем. Если только Дуров и правда не окажется злым гением невероятных масштабов, видимо французская прокуратура собирается выстроить теорию, что Дуров был проинформирован о конкретных длящихся преступлениях. Вероятно, таким информированием сочтут те самые запросы о выдаче информации, которые Телеграм не исполнял – их неисполнение это отдельный пункт обвинения.

Я уже писал, что происходящее нельзя назвать обычным правосудием, обычной демократической страны. Владельцев и директоров отелей не держат ответственными как соучастников за торговлю наркотиками в их барах, не обвиняют их в отмывании за заработок на продаже наркодилерам коктейлей. Исключения бывают, но соучастие тогда обычно является реальным, а не последствием бумажки из полиции, что мол мы подозреваем, что у вас наркотиками торгуют.

В своем желании зарегулировать интернет, европейский бюрократический класс давно стал заступать далеко за общепринятые пределы права. Случай Дурова стал не первой, но очень уж яркой демонстрацией тех полномочий, что приписали себе государства под видом и оправданием демократизма. Гражданскому обществу здесь просто необходимо встать на сторону обвиняемого и требовать от государства действительного доказательства полагаемого соучастия — доказательства, что Дуров не просто отказывался модерировать контент, а что он предоставлял услуги конкретным преступникам ради совершения преступлений, зная, что он делает. Мы пока не имеем ни малейшего повода думать, что это так.

Макрон уже сказал, что дело не политическое. Оно конечно политическое — просто политический вопрос здесь куда больше одного Дурова. То что реализуется на примере Дурова это именно новая политика, политика серьезно пересматривающая фундаментальные основания права. Если французское государство просто хотело заставить Телеграм жестче модерировать, у него было много привычных инструментов — штрафы, блокировки, заморозки активов, поиск помощи по межгосударственному сотрудничеству с ОАЭ. Сейчас мы видим что-то иное. Уголовное преследование чтобы выдавить из компаним желаемую корпоративную практику это не поведение нормального, правового государства. Это не про ответственность бизнеса, и не про ограниченость свободы слова — а про куда более фундаментальные вещи.